Туше

Стрелка часов давно вступила во владения ночи. Свет от факелов на каменных стенах потускнел, а месяц на небе заволокло тучами, и сквозь небольшое окно посыпались мягкие крупицы снега. Белые хлопья медленно опускались на пол и тут же таяли, ловя на себе теплые отсветы дребезжащего пламени. Он мерил узкий коридор размашистыми резкими шагами, снова и снова вынимая палочку из кармана черных брюк, колдовал слабое голубое свечение, формирующееся в циферблат, и, раздраженно сжимая челюсть, возвращался к вышагиванию вдоль стены. Вишневый и лавандовый ароматы коснулись его носа раньше, чем появилась их запыхавшаяся обладательница. Ее грудь тяжело вздымалась, а щеки раскраснелись. Он в очередной раз мысленно ухватился за веревки, удерживающие его от того, чтобы накинуться на совершенно не пунктуальную, но абсолютно точно единственную волнующую его девушку. Стараясь не смотреть ему в глаза, она обошла его, приближаясь к каменной стене, и принялась водить одной рукой по холодной кладке. — Напомни, почему мы не можем подняться в мою башню? — она слегка вздрогнула, ощущая немного грубые мужские пальцы, переплетающиеся с ее. — Напомни, почему мы не можем спуститься в слизеринское подземелье? — он передразнил ее, еще крепче сжимая ее свободную руку, словно боясь, что она растворится, если отпустит. Стена начала вибрировать, а шершавые бруски разъезжаться, формируя небольшую деревянную дверь. Гермиона победно улыбнулась, оборачиваясь к своему спутнику. — Неплохо. Я бы даже сказал «выше ожидаемого». — Я рассчитывала как минимум на оценку «превосходно», — она уязвленно дернула бровями, предпринимая попытку вырвать свою кисть из его захвата. — Это мы решим уже там. Он набросился на Грейнджер, толкая ее на дверь и утягивая за собой в глубь помещения.

***

«7 rings» Ariana Grande Прикосновение. Желание. Откровенность. Что на самом деле представляет собой поцелуй? Гермиона не знала, но страстно хотела ощутить его. Хотела, чтобы кровь продолжала кипеть в ней, чтобы все ее тело прошибало током лишь от одного тяжелого выдоха, щекочущего кожу, прикосновения пальцев, носа, языка. И все это ей дарил Драко Малфой. Он сжимал ткань ее блузки на спине, то и дело пуская импульсы по позвоночнику. Его горячее дыхание опаляло шею Гермионы, заставляя выгибаться телом навстречу Малфою так, что она ощущала безумный ритм его сердца. Драко приоткрыл рот, прижимаясь губами к щеке Гермионы, но так и не поцеловал ее, лишь дразнил, скалясь, цеплял ногтем застежку ее черного лифчика, заставляя ее откинуть голову и выпустить первый тихий стон. Ее взгляд нашел его: темный, отчаянный и жадный. Он словно пожирал ее, ожидая чего-то в ответ. Драко Малфой поступал так всегда. Вскруживал ей голову, крал дыхание и здравый рассудок, пробуждал огонь внизу ее живота, заставлял хотеть его, тянуться навстречу, умолять неподвластным желанием теней в глазах и смотрел, смотрел, смотрел, смотрел, смотрел, смотрел безумно, долго, томительно и дико, предоставляя выбор, право не совершать очередную возможную ошибку. Но на деле не имелось никакого выбора, права, возможности у Гермионы Грейнджер, все было предрешено, и существовал лишь его серый омут. Она потянула его за зеленый галстук на себя, врезаясь губами в его, так что выбило весь воздух из легких обоих. Ее пальцы сжимали платиновые волосы в кулак, давно испортив идеальную прическу. Одна его рука заскользила по ее голому бедру под юбку и сжала ягодицу, так что закрытые веки Гермионы дрогнули, и она с тихим вскриком прикусила губу Малфоя. Его вторая рука, окончательно снося ее трезвость мышления с ног, оттянула лифчик и обхватила одну грудь, после чего колени Гермионы ожидаемо подогнулись, и Драко поднял ее, прикусывая зубами чувствительную мочку. Он двинулся к кровати, очерчивая языком подбородок и нижнюю челюсть Гермионы, заставляя обнять его шею руками. Драко наблюдал за каждой эмоцией на ее лице, за каждой искрой в затуманенном взоре и за каждой попыткой нервно сглотнуть. Малфой давно перестал бегать от себя и полностью капитулировал перед Грейнджер. Ни одна девушка не волновала его с осени, а эта сводила с ума, приводя все его мысли за день к ней, к желанию хотя бы просто увидеть ее. После Рождества он убедился, что любит Грейнджер, если вообще имел право произносить это слово в уме. Любил своим искаженным, мертвым, неправильным сердцем, но все же любил. Настолько сильно, что готов был смотреть на нее так, как смотрел сейчас: жадно и вместе с тем нежно и дико. Признается ли он когда-нибудь в чувствах? Точно нет. Ни он, ни ей, ни в этих отношениях. Казалось, они были способны высмеять друг друга за подобную слабость: чувства — лишь очередной неопытный воин в сражении с непоколебимой гордостью, которая правила их маленькими мирками, рисуя границы и выстраивая стены. Малфой сбился со счета, сколько раз представлял Гермиону голой, как она тянется к нему сама, действительно желая его. На деле избавлять ее от одежды оказалось еще пленительнее. Он мягко опустил ее на шелковые простыни, не разрывая зрительного контакта, словно в очередной раз спрашивая, не задумывается ли она над тем, чтобы все отыграть назад. Захоти Гермиона подобного, Драко сразу бы сошел с Астрономической башни, не в силах удержать проснувшегося зверя. Она сидела на одеяле, опираясь на руки за спиной, и, склонив голову, наблюдала, как Малфой неспешно расстегивает пуговицу за пуговицей на ее блузке. Усмехнувшись, она запустила пальцы в его волосы. Малфой стоял на коленях у изножья кровати, а его голова находилась на уровне груди Гермионы. Когда блузка наконец съехала по ее плечам, не в силах сдерживаться Драко сорвал черный лифчик, дергая уголком рта на звуке лопающихся нитей, и припал губами к оголившейся груди. У него создавалось впечатление, что вишня была не только в ее помаде, но и бурлила в ее крови, текла по ее коже. Он слегка прикусил один сосок, тут же проводя языком, но Грейнджер так шумно втянула носом воздух и так крепко прижала голову Малфоя к себе, что пульсация члена в штанах начинала достигать своего апогея. Его руки, гуляющие по изгибам ног Грейнджер, дернули ее на себя, так что она только и успела изумленно ахнуть, падая на спину. Драко стремительно снимал всю оставшуюся на ней одежду, не в силах больше играть и сдерживаться. Перед тем как потянуть юбку, он поймал ее тяжелый взгляд, в котором клубились карие тени, выжигая все светлое золото, оставляя лишь одну тьму и похоть. Он никогда не думал, что его руки могут дрожать будучи в миллиметре от девушки, от той, о которой он грезил днями и ночами, от той, которая в глубине души считала все это неправильным, считала его неправильным. Гермиона была голой, а он — напуган. Впервые с кем-то в постели он боялся: боялся, не оправдать ожидания, боялся себя, боялся, что не должен. — Ты девственница? — его голос опускался с каждым слогом, а взгляд пронзал насквозь. — Для тебя так важно, чтобы была? — ее тон звучал резко, а сама Гермиона приподнялась на локтях, словно совершенно не стесняясь свой наготы. — Нет. Да, — он сжал челюсти, впиваясь ногтями к икры ее ног. — Просто ответь. Вечность прошла, прежде чем Грейнджер заговорила, прищурив глаза и склонив голову набок: — А ты проверь. От него не укрылся вызов, брошенный в его адрес. Драко сверкнул графитовыми глазами, которые почти что почернели, и порывистыми движениями отбросил свой галстук и рубашку. Должно быть, ощутив каждой клеточкой тела опасность в его взгляде, щек Гермионы коснулся едва заметный румянец, и она было инстинктивно свела колени, но ладони Малфоя опередили это намерение и резко развели ее ноги в стороны. Не медля ни секунды, он прижал Грейнджер к кровати, нависая над ней и затягивая в жадный поцелуй, одной рукой сжимая ее грудь, потирая большим пальцем сосок, а второй массируя клитор. Она стонала ему в губы, выгибаясь и извиваясь всем телом. Но Драко словно не замечал ее агонии, ведя языком по ее шее, оставляя засосы, которые на следующий день ей придется постараться, чтобы скрыть. Его возбужденный член уже болезненно натягивал ткань брюк, но Малфой не мог себе позволить так рано сойти с дистанции. Ведь он ждал этого часа, момента, когда Гермиона Грейнджер будет в его полной власти, неспособная на что-либо и умоляющая. Однако она просила лишь дыханием, короткими взглядами, когда была способна приоткрыть веки, но и слова не проронила. Очередной ее стон и горячий язык, прошедшийся по его губам, заставили Драко резко ввести в Гермиону два пальца. Она широко распахнула глаза, сотня искр встрепенулись на их дне, и Грейнджер схватила Драко за руку, углубляя его проникновение, а второй потянулась к пряжке его ремня. Малфой тонул, задыхался, захлебывался в эмоциях и ощущениях. Она была такой узкой, но такой его. Пусть у нее были мужчины до него, сейчас она принадлежала ему и только. Вся и без остатка. Оставляя дорожку поцелуев и покусываний, параллельно ослабляя железную хватку Грейнджер на застежке его ремня, Драко опускался к низу ее живота, рассылая сотни мурашек по коже. Его дыхание опалило внутреннюю часть ее бедра, в то время как пальцы продолжали исследовать Гермиону изнутри. Она вскрикнула, вонзая ногти в голые плечи Малфоя, не заботясь об оставленных следах, интенсивнее насаживаясь на его руку. Всего за одно мгновение на место пальцам пришел горячий язык, предварительно очертив клитор. Изо рта Гермионы вырвался хрип, а ее тело начало сотрясаться в настигающем ее оргазме. Не в силах терпеть, она дернула на себя Малфоя, впиваясь в его мокрые губы, ощущая свой вкус, и бессильно опала на скомканные простыни. Ее веки были сомкнуты, а грудь тяжело вздымалась, но она чувствовала, как Малфой наблюдает за ней из-под опущенных ресниц. Гермиона могла поклясться, что не отсчитала и двадцати секунд, прежде чем услышала, как его брюки грузно упали на пол, а кровать прогнулась под его весом. Она тяжело сглотнула, видя его возбужденный член, и с трудом подняла взгляд на лицо Драко, которое словно кричало: «Видишь, что ты со мной делаешь?» Гермиона мысленно усмехнулась, отвечая по ментальной связи: «А ты?» Внизу живота приятно потянуло, и она невольно облизнула искусанные губы, что сработало как красная тряпка на родео. Малфой навис над Гермионой, прижимая ее руки к кровати у нее над головой и пристраиваясь между ее ног так, что член провокационно уперся в опасной близости от лоно. — Последний раз спрашиваю: ты девственница или нет? — его голос грохотал в ее крови, а запах мяты затопил сознание. — Последний раз отвечаю: проверь, — мрачные огоньки ее радужек сверкнули. Это было сродни фейерверку. Так же резко, так же внезапно, так же пугающе. По ее щеке заструилась невольная слеза, и Гермиона замерла, перестав дышать, как и Малфой, крепко стиснувший зубы. — Блять… Грейнджер, — на его лбу запульсировала венка, а глаза были готовы убивать и вместе с тем обожать. — Вот и раскрылись все карты, — она медленно выдохнула, невольно сжимая ноги, чем вызвала шипение у Драко и короткий резкий толчок, заставляющий ее начать хватать воздух ртом. — Какая же ты идиотка… — его голос почти скрипел, рельефные мышцы живота задрожали. — Но теперь моя… И с этими словами он начал плавно двигаться в ней, покрывая ее лицо, шею, ключицы невесомыми и вместе с тем влажными поцелуями. Его глаза искрились каким-то светом, которого прежде Гермиона никогда не видела в Драко. Правильные неправильные они. Гермиона хотела раствориться в темном свете Драко Малфоя. Что-то кричало в ней, призывая остановиться, говоря, что все зашло слишком далеко, но все эти голоса заглушались прерывистым дыханием мяты, электризующими прикосновениями, ядовитыми укусами и лечебными поцелуями. Правильные чувства в неправильной ситуации, но неправильной ситуация будет после, а сейчас она принадлежала Гермионе. Драко Малфой принадлежал Гермионе. А она, как бы ни сражалась с собой, становилась его, и если бы ее сердце имело больше власти над ней, то обязательно бы дописало «навсегда». Малфой стал наращивать темп, прижимаясь своим лбом к ее. — Назови мое имя, — он не то шептал, не то хрипел, но звучал отчаянно, как крик утопающего в бездне. — Ты так редко его произносишь… Скажи хоть сейчас, — Малфой посмотрел ей прямо в глаза, словно она была миражом в пустыне. — Признайся себе, Гермиона. Плевать, считаешь ты это правильным или нет, факт в том, что оно есть. Мы с тобой существуем, и все, что между нами, тоже существует, так хватит играть гордячку и просто признай. Я плохой вариант, но я твой вариант. Просто признай. — Гермиона задрожала телом. — Прошу. Он казался ей светом. Искрящимся, ярким, живым, неподдельным и искренним светом, в который она прыгнула с головой, ведя за собой всполохи тьмы. — Драко. Гермиона коснулась кончиками пальцев его щеки, видя собственное отражение в его глазах, таких серых и таких чистых. Они оба вздрогнули, предвкушая пленительную судорогу и волны оргазма, захватывающие все клеточки тела и наносящие еще один удар по невидимому барьеру между двумя гордецами. — Кстати, да, кажется, именно тогда я получила второе письмо, — Гермиона задумчиво накручивала прядь волос на палец. — Помню, я вернулась в свою башню, когда занимался рассвет, а на кровати валялось твое «чудо», — она засмеялась так звонко и искренне, что любой проходящий мимо человек мог бы подумать, что Грейнджер абсолютно здорова, но то, как натянулась ее пересушенная кожа на бледном исхудавшем лице, выдавало ее с головой. — Как сейчас помню твои слова в том письме: «Гаснет свет и звезды тоже, в мыслях облик твой, о Боже». Заразительный смех Гермионы и искорки, вспыхнувшие в ее помутневших болезнью глазах, вызвали у Драко невольную юношескую улыбку. — Помню, я однажды спросил тебя, кто этот твой «Боже» и «Господи», а ты словно в рот воды набрала. Впервые Гермиона Грейнджер не знала, как ответить, — его глаза светились весельем, а уголки губ то и дело поднимались. — Ты тогда сказала, что некоторые считают его создателем мира, я спросил тебя, волшебник ли он, а у тебя полилась вода из носа, которую ты секундой ранее набрала в рот, и сквозь слезы прохрипела «своего рода», а затем снова нервно засмеялась. Гермиона, улыбаясь, повела бровями, встречаясь с серыми глазами Драко, которые снова темнели на один тон, вторя пасмурной погоде за окном. — Но помнишь ли ты, что было продолжением моего письма? — Малфой склонил голову, покручивая пальцами набалдашник трости в виде змеи. Гермиона сухо усмехнулась, скрещивая руки на груди. Она прекрасно помнила продолжение тех слащавых слов. «Грейнджер, я никогда не напишу тебе такого. Я не гребаный романтик, и прекрати уже, ради Мерлина, меня идеализировать и пытаться перерисовать в своей голове. Я такой, какой есть, и если тебе так отвратительно мое «немного» грубое отношение к Долгопупсу и прочим, ментальное здоровье которых тебя почему-то волнует, тогда тебе должно быть и не менее отвратительны мои поцелуи и мои руки на твоих бедрах. Если же мы наконец разобрались в том, какой я и какая ты на самом деле, тогда буду не против составить тебе компанию по нарушению правил и прогулке в Хогсмид. Опережая твои розовые ожидания — нет, это не свидание. Я просто хочу в «Сладкое Королевство», а по выходным там безумные очереди из глуп гриффиндорцев. Завтра в 23:30 у статуи горгульи. P.S. я никогда не буду писать тебе дешевых стишков. Слышишь? Никогда. У тебя есть Уизел для этого. Д. М. (не будь упрямицей)». — В итоге ты все же написал мне один дешевый стишок или же некое подобие, — Гермиона стрельнула глазами, язвительно улыбаясь. — Это ведь был пример, Грейнджер, — возмутился Малфой, хмуря темные брови. — И все же он был, — ее улыбка стала еще шире. — Бьюсь об заклад, ты придумывал это не один час. — Неужели так слог понравился? — в его голосе заструился яд, а глаза недобро блеснули. — Хуже не читала, — жестко отрезала Гермиона. — Скажешь иначе, подумаю, что и правда старался, — она притворно невинно посмотрела на Драко. — Туше, Грейнджер. Самодовольная ухмылка обосновалась на лице Гермионы, и что-то в Малфое встрепенулось, что-то давно забытое старое, но такое правильное. Он и не догадывался, что мог действительно соскучиться по нахальной мимике Грейнджер. На улице стало понемногу смеркаться, и за спиной Драко зажегся тусклый светильник, наполняя комнату слабым желтушно-серым свечением. По толстому мутному стеклу снова заструился мелкий тихий дождик, пока что напоминавший лишь промозглую неприятную морось. Драко отвел глаза к окну и увидел в нем свое отражение, обрамленное грозными тучами цвета маренго. Его лицо показалось ему осунувшимся и усталым, а в глазах затаилась печаль — это удивляло Малфоя, ведь с минуту назад он чувствовал себя мальчишкой, смеющимся над старой шуткой, а теперь выглядел таким же серым, как его глаза, да и как и все, что его окружало. Создавалось ощущение, что он старался встать с кресла, но кто-то давил ему на плечи, не позволяя, словно над его головой висел мешок с камнями, который сразит Драко насмерть, если тот попробует приподняться. Из прострации его вырвал хриплый кашель Гермионы, сотрясший все ее тело. Ее глаза, казалось, хотели выпасть из орбит, снова и снова ее лицо вытягивалось, а брови сводились к переносице. Она старалась прикрыть рот запястьем, но это не унимало громкость пробирающего до костей звука. На белом рукаве ее рубашки выступили алые пятнышки крови, а Драко словно проткнули жезлом, не давая сдвинуться с места. Он смотрел на Гермиону в немом ужасе, не в силах совладать со своими эмоциями. Опомнившись, он дернулся в ее сторону, роняя трость на деревянный, испещренный мелкими царапинами пол. — Мне позвать кого-то? — его голос звучал приглушенно, и Драко вообще не был уверен, что хоть один звук в действительности покинул его рот, но покачавшая головой в знаке отрицания Грейнджер убедила его в обратном. — Чем мне помочь тебе? — Я… просто, — сотрясающий ее грудь хрип начал стихать после того, как она сделала пару глотков воды и, поморщившись от жидкости в горле, стерла остатки крови с пересушенных и слегка обветренных губ. — Мне нужно немного отдохнуть, — она обессиленно опустилась на подушки и прикрыла глаза, — только и всего. Гермиона не была уверена в том, что уснула. Ее глаза не желали открываться — факт, но она слышала каждый удар капель о стекло, каждый новый порыв ураганного ветра, ведущего за собой грозовые тучи и блаженную ночь. Ей нравилась перспектива сна — она бы ускорила процесс приближения вечера, помогло бы скоротать время и избавило бы от нужды смотреть на Малфоя. Она не могла точно понять, что почувствовала, когда тот вошел в дверь ее палаты. Что-то давно забытое всколыхнулось в ней, сердце заныло непривычным образом и заплакало совсем иной болью, нежели Гермиона привыкла ощущать. Драко напомнил ей все и сразу, каждое неверное решение жизни, каждое сожаление и каждую непролитую слезу. И все же она была рада его увидеть, ведь в глубине души давно этого хотела, но стыд и страх поглотили ее с головой, делая слабой и беспомощной, делая ее такой, какой она была и есть. Когда-то распределительная шляпа предложила ей Когтевран, но Грейнджер желала быть больше, чем просто умной. Храбрость — вот удел достойных и сильных, тех, кто вызывал гордость не будучи гордецом, однако Гермиона никогда не относилась к ним. Хотела, но не являлась. Заходясь в приступе кашля, Грейнджер всячески старалась не смотреть на Малфоя, но ее глаза все равно уловили неприкрытое беспокойство на его лице. То, как запульсировала венка на его лбу, как расширились зрачки и поджались губы, превращая их в едва заметную тонкую полоску. И это пугало Гермиону Грейнджер. Опять. Капли дождя неспешно продолжали скользить по оконному стеклу, действуя как снотворное. Гермиона не была уверена, но, возможно, она слышала шорох страниц, похожий на перелистывание газетных листов. Гермиона обожала этот аромат дешевой тонкой бумаги и свежих английских чернил. Вроде бы она спала, и ее мысли были далеко, а вроде бы дышала вровень со своим молчаливым собеседником. Наконец ее ресницы затрепетали, и она раскрыла веки, устремляя взгляд на Драко. У нее создавалось впечатление, что она не видела его сотни лет, хотя на деле задремала от силы на час. Но его присутствие в палате все равно удивляло Гермиону, как и то, с какой заинтересованностью он читал магловскую газету, закинув одну ногу на другую. — Зачем ты здесь? — ее голос звучал приглушенно и безжизненно. — Почему пришел ко мне? Мы не общались много лет, а наша последняя встреча окончилась отнюдь не на доброй ноте. Драко перестал читать, но все еще продолжал гипнотизировать слова на строчках. Наконец, он медленно поднял на нее свои сосредоточенные быстро темнеющие серые глаза. — Я не мог не прийти, Гермиона. Гермиона мерила небольшой кабинет в Министерстве размашистыми шагами, то и дело запуская пальцы в густые волосы. Ее мозг лихорадочно работал, заставляя крутиться каждую проклятую шестеренку в голове. Война, длившаяся год, весь седьмой курс, окончилась, и пришло время расплаты, вешания ярлыков и «справедливого, достойного» суда. Ее нарекли героиней, самой могущественной и храброй волшебницей своего поколения, а парня, с чьим сердцем ее билось в унисон весь шестой год обучения в школе, который крушил ее все то время, разбирал на части, снимая с нее все тщательно наращенное обмундирование, чтобы впоследствии точнее наносить удары своей неправильностью, но к которому ее безумно тянуло, собирались отправить в Азкабан. Малфой был причастен к убийству Дамблдора, хоть и не наносил решающего удара. Лишь это восстанавливало хоть какую-то опору под ногами Грейнджер. Весь свет, что она в нем видела, не был стопроцентной ложью и плодом богатого воображения. В Драко действительно жила человечность, которую Гермиона так отчаянно в нем искала, но весь последующий год истерзал ее сердце пуще прежнего. Они оказались бойцами разных баррикад, хоть Малфой вновь и вновь доказывал ей, что причисленность к Пожирателям была исключительно формальна, однако в ее мире, поделенном на черное и белое, он был не на той стороне. Перед началом войны Малфой заверял ее о лучшем, говорил о том, как по окончании войны все изменится, но никогда не пояснял, как именно все должно измениться. Все с самого начала играло против них: Гриффиндор и Слизерин, принципы и гордость. За шестой курс ей казалось, что она полюбила Драко Малфоя, это изматывало ее каждый чертов день. Жаждала встреч с ним, внимания, его смеха, историй и прикосновений. Но внутренний демон, вставший за штурвал мозга и дергающий за ниточки ее бедное сердце, не давал в полной мере насладиться этими ранее неизвестными ей чувствами и эмоциями. Всегда по пятам, думая о Драко, над ее головой нависало «но», тяжелое и грузное, не дающее дышать полной грудью и притягивающее к земле. Во время войны, будучи с Малфоем порознь, Грейнджер привыкла к какой-то неполноценности в душе и долгожданному отсутствию ярых противоречивый, для этого стоило лишь перестать видеться с Драко, только и всего. Двоякие чувства словно вновь затихли в ней и просыпались лишь в те редкие моменты, когда они виделись, а случалось это крайне редко. Все приходит к своему логическому концу, и война закончилась. А теперь Гермиона стояла в этом тесном душном кабинете и смотрела в спину Малфоя, разглядывающего что-то в окне, скрестив руки на груди. Забыв, что такое любовь и как она работает, Гермиона едва ли удерживала себя от того, чтобы не завыть. Любовь — это благословение дьявола, и теперь Грейнджер была как никогда в этом уверена. Все в ней кричало: далеко спрятанные и подавленные страх и беспокойство за Драко во время войны, тяжело обуздываемая тяга и боль, очень много боли. Она становилась слабой и беспомощной вновь. Один лишь его взгляд выбивал весь дух из нее. Но Малфой был на неправильной стороне, он был для нее неправильным выбором, они были неправильны друг для друга. Все было не так. Гермиона ненавидела себя. Ненавидела эти противоречия разума и чувств, ведь по итогу страданиями изливалось все ее тело. Сегодня последний раз, когда сердце могло собрать в себе силы и вступить в бой. Но порой оно бывало таким глупым и наивным, что забывало: Гермиона Грейнджер не единственная, кто поет с гордостью дуэтом. Гермиона в очередной раз остановилась, упираясь взглядом в напряженную спину Малфоя. — Ты должен рассказать им. — И что потом, Гермиона? — его голос звучал опасливо тихо. — Скажи им, что ты помогал нам. Скажи, что не убивал Дамблдора. Поделись воспоминаниями, — ее руки невольно сжались в кулаки, а губы сжались в тонкую линию. — Да, и кто же мне поверит?! Может, ты?! Та, что не может на меня смотреть без предварительной внутренней борьбы влечения и омерзения? Или «справедливый» суд, наполненный гриффиндорцами и теми, чьих друзей убивали мои родители, мои знакомые — все те, кому я принадлежал целый год?! — он порывисто обернулся, его глаза метали черные молнии, наполняя комнату невидимой, но ощущаемой тьмой. — Я верю тебе! Я на твоей стороне и стараюсь помочь! — ее глаза подернулись слезами, и она шумно втянула воздух, прогоняя их. — Тебе самой-то не противно собственное двуличие? — прошипел Драко, кривясь лицом. — Ты даже не можешь заставить себя произнести мое имя, — от него веяло холодом и презрением, от которых Гермиону пробирали мурашки, заставляющие ежиться. — Повторюсь, тебе лишь стоит рассказать им свою историю, показать воспоминания в качестве подтверждения. И тогда все изменится, как ты мне когда-то и обещал. Ты сможешь начать все сначала, — она говорила очень тихо и вкрадчиво, словно боялась спугнуть дикого зверя. — Драко. У Малфоя вырвался истерический смешок, и он зачесал платиновые волосы назад. — «Ты», но не «мы». Верно, Грейнджер? — Драко сверкнул глазами, склонил голову набок. Гермиона тяжело сглотнула, заглушая в себе сотни голосов паники, страха, боязни чужих мнений, предвзятости и предубеждений, а ее сердце последний раз ударилось о невидимый барьер. — Мы. Я и ты — мы начнем новую жизнь. Драко натянуто улыбнулся, не отводя светлеющего взгляда от темно-карего Грейнджер. — Но разве я похож на лицедея? Гермиона молчала. Тогда Малфой продолжил: — Моя жизнь — это не череда занимательных историй, рассказов и баллад. Я не шут и не клоун. Я не выступаю по заказу, и моя «правда» не станет сплетнями недель. Мое имя не будет звучать и смешиваться с дерьмом в каждой вшивой газетке, сочиться желчью и насмешками, — он подошел почти вплотную к Гермионе. — Знаешь, что они увидят в моей голове? — он вскинул брови, изучая ее лицо и вновь подступающие слезы. — Они увидят, как я неоднократно пытался убить Дамблдора и лишь в последний момент не смог этого сделать; увидят, как я трахался с тобой почти полгода, что обесценит любое твое заявление в мою защиту, а больше будет некому ходатайствовать. Они увидят, как я смотрел на смерти их близких и ничего не делал, и им будет плевать на то, мог ли я вообще что-то сделать; увидят, как я убивал, хоть и по принуждению, но и на это им будет плевать, — последнее слово он словно плюнул Грейнджер в лицо. — Любое мое слово будет использовано против меня, а после послужит сотне заголовков статей отличной наживой к покупке, — он почти прижался к щеке Гермионы и прошептал ей на самое ухо: — Моя жизнь — театр одного актера, и выступлений больше не будет, сезон закрыт. Малфой медленно отстранился от Грейнджер, сцепив руки за спиной, но не отвел от нее взгляда. Она же, словно онемев, смотрела в одну точку, не обращая внимания, как по щеке скатилась горячая слеза, оставляя за собой мокрую дорожку. Гермиона не моргнула, не вздрогнула и тогда, когда за Драко захлопнулась дверь. Она возвела глаза к потолку и, поджав губы, натянуто скривила их в улыбке. — Туше, Драко Малфой.