Союз мертвецов.

      Едва успел бальзамировщик задремать на секунду, как тут же в нос вдарил особенно едкий запах гнили. Как только Эзоп оправился от ужасного эпизода, когда его жизнь висела на волоске, он тут же приступил к своей обыденной работе. "Никаких поблажек, никаких." – всё твердил про себя патологоанатом, стараясь дышать как можно слабее, дабы не вдохнуть гнилые зловония, что могут пагубно повлиять на работу лёгких. Не хватало ему ещё лишних проблем, что могут помешать исполнению его долга, который он выполняет на протяжении уже как многих лет, приняв на себя должность бальзамировщика. Сопровождение мёртвых в их последний путь было рутинной частью его жизни, которую он смиренно, с уважением воплощает.       Только Карл успел снова погрузиться в работу, как в дверь раздался двукратный стук. "Кого же могло принести сюда, кто-то из служащих пришёл проведать результаты моей работы? Или возникли вопросы с поставкой?" – настороженно задумался Эзоп. Тем не менее, патологоанатом отложил кисть и, тихо вздохнув, отворил дверь. Перед его взором предстал знакомый слуга. С ним ему уже доводилось видеться в особняке фотографа. "Что он забыл здесь? Если... Мистеру Дезолье необходимо уточнить что-то, он всегда отправляет письмо." – ещё более насторожился бальзамировщик. Дворецкий же лишь коротко поклонился и произнëс: "Добрый вечер, мсье Карл. Monsieur Дезолье просил передать вопрос о вашем самочувствии, всё ли у вас в порядке. Так же ему необходимо переговорить о некоторых вопросах, связанных с поставкой, поэтому он просит вас о встрече, завтра за ужином, разумеется, в его поместье. Если вас не затруднит, приходите." А вот и ожидаемые вопросы с поставкой, конечно. Ужин? Ещё и в особняке, в котором он лишь недавно был.       Патологоанатом невольно поëжился, вспоминая период нахождения там на время лечения. Впрочем, в особняке фотографа было не столь уж и плохо, поспешил одëрнуть себя Эзоп. Прогуливание по садам и огромному дому было адски скучным занятием, но разве и обычная его работа была хоть каплю интереснее? Она была лишь привычна бальзамировщику до остервенения, а прогулки по французскому особняку позволили ему узнать чуть больше о роде Дезолье. Он бы солгал, если бы сказал, что рассматривать картины отошедших в мир иной родственников фотографа и размышлять о прошлых годах, что явно были проведены веселее, нежели ныне, было неинтересно.       "Передайте мистеру Дезолье, что я в порядке. Я... Пришëл бы на ужин, вот только, к сожалению, не помню дороги." – запнувшись, ответил Эзоп. Он солгал. Конечно, он запомнил дорогу, проще было некуда, хоть путь был и не короткий. Вот только гнусный страх перед встречей, нежелание лишний раз выбираться из рутинного торчания на работе, изредка прерываемого возвращением в служебное помещение для краткого отдыха, грызло изнутри.       Он не боялся того, что француз осмелится отравить его прямо за ужином, нет. Ведь тогда, когда бальзамировщик валялся в снегу при смерти, именно его союзник сделал всё возможное, чтобы он выжил. И эти слова... "Мсье Дезолье беспокоился о вас." Холодный фотограф, что заключил контракт с Карлом лишь ради собственной выгоды, действительно беспокоился о нём? Охотник, который нагло, из трусости угрожал ему, лишь только осознав риск того, что бальзамировщик может рассказать кому угодно о проявленной им слабости? Подобные мысли о столь неоднозначной фигуре не укладывались в голове аутиста.       Нет, Эзоп не боялся фотографа. Он вообще мало чего боялся, кроме лишнего контакта с людьми. Также, союзник не вызывал у него ненависти. Но почему же одна мысль о том, что этот что было сил старающийся напускать величественный и высокомерный вид француз может сочувствовать, беспокоиться о чëм-то, кроме возвращения своего сокровенного брата, вызывает столь противоречивые эмоции? И ведь дело не только в этом. Сочувствуют ему. О нём, о его безопасности беспокоятся. Осознание чьего-то покровительства над тобой... Невероятно.       Вернувшись из длительных раздумий в реальность к разговору с дворецким, Эзоп всё же изменил своё решение и спешно промолвил: "Хотя... Кажется, я всё помню. Не беспокойтесь, я явлюсь на ужин в назначенное время." "Прекрасно. До встречи, monsieur Карл." – ответил дворецкий с тем же типичным французским акцентом и удалился. Бальзамировщика снедали сомнения. Правильно ли он поступил, когда согласился прийти на ужин с фотографом? Но как бы то ни было, решение уже принято, значит, он должен явиться, как бы чертово избегание лишнего контакта с кем-либо не нагнетало его. В скором времени завершив бальзамирование последних трупов, Эзоп собрался и наконец сумел отправиться в служебное помещение, чтобы отдохнуть хотя бы пару часов перед тем, как вновь на большую часть дня пропасть за корпением над телами.                               ***       Беспокойный фотограф сидел на веранде, читая книгу и всё ожидая дворецкого, что должен принести вести о Карле. Усталые глаза пытались сосредоточиться на книге, но мысли о аутисте, что терзает его разум, не выходили из головы. Не в силах больше терпеть нервное напряжение, он резко отложил книгу и принялся расхаживать из стороны в сторону, явно переживая. "Diable, сколько ещё ждать этого мерзавца?" – раздражëнно восклицал Джозеф. Он совсем не вдумывался, почему все его мысли уже как продолжительное время заняты лишь этим несчастным медиком. Казалось бы, лишь недавно он думал исключительно о том, какие ещё способы ему придётся применить в попытках вернуть к жизни своего драгоценного брата, но сейчас всё это словно отошло на второй план. С того момента, как союзник, чья жизнь в начале никакой особой ценности не имела, едва еë не лишился, причём по вине исключительно француза, все остальные вещи для него потеряли былую важность.       Дезолье не понимал себя, не понимал своих чувств. В какой-то момент аутичный бальзамировщик стал ему дороже изысканного убранства, которым он владеет, дороже... брата, что пробыл с ним всю юность, что был ему будто бы ангелом, дороже всех утерянных им родственников. Нет, это было не такое чувство, которое он испытывал к своему дражайшему брату. Это было что-то, неизведанное одиноким французом ранее. "Mon Dieu, нет, нет. Oh, c'est un sentiment... Pourquoi!?" – разошëлся в чувствах Джозеф, вернувшись в близкое к истеричному состояние. Дëрнувшись, он облокотился дрожащими руками о перила веранды и попытался успокоиться.       В ту же секунду в дверь постучали. "В.. Входите." – дал разрешение разбушевавшийся фотограф. Дверь распахнулась, и на веранду стремительно вышел дворецкий. "Добрый вечер, господин Дезолье, я принёс вести... Mon Seigneur, вы в порядке?" – едва начав, но тут же, увидев состояние своего господина, запнулся тот. "Не беспокойся обо мне. Что с... Карлом?" – прервав взволнованный поток расспросов слуги, сам задал вопрос Джозеф, оторвавшись от перил и тут же сложив руки в привычном жесте, за спиной как ни в чëм не бывало. "Мсье Карл... Он в полном порядке, обещал явиться завтра." – поспешно ответил тот. Почти вся нервозность тут же схлынула с фотографа. "Замечательно..! Я несказанно рад этому!" – воодушевленно воскликнул Джозеф. Не желая больше раздумывать, почему же новость о сохранности союзника приносит ему столь ярое успокоение, он впервые за долгое время расслабился и опустился в кресло, подав дворецкому знак, что он может идти. Спустя некоторое время перенервничавший моменталист заснул прямо на веранде.                               ***       День казался ужасно долгим. Фотограф отстранëнно учавствовал в матчах, не выказывая обычного стремления отправить на тот свет всех выживающих. Скорее, просто бродил по различным местностям, куда их отправляли и лишь изредка, завидев какого-нибудь выжившего, будто нехотя расправлялся с ним. Действительно ли француз столь сильно желал встречи с бальзамировщиком, что даже смерть выживших, их страдания, несоизмеримая боль и угасающий свет в их глазах, когда они улетают с ракетного стула не приносили столького наслаждения?       Необъяснимое, тяжкое чувство ожидания встречи. Как он докатился до такого? Отчего в какой-то момент обычный деловой интерес к патологоанатому, к его союзнику извратился в нечто необъяснимое, о чём не хочется думать, нечто, что хочется изгнать из своей чёрствой души навсегда, оставив лишь былое желание, мечты о возвращении прекрасного брата, что был его музой, что однажды покинул его навсегда? Глупый вопрос, ответа на который запутавшийся абсолютно во всём лорд Дезолье никак не может отыскать. Еле как досуществовав до конца дня, уставший фотограф велел дворецкому приготовить всё для ужина. Наконец он сможет встретиться с союзником. Союзник? Давно ли он думает о бальзамировщике, лишь как о союзнике? Да и что он намеревается обсуждать с человеком, который занимает все его мысли уже как недели? Конечно, переговоры были лишь предлогом для того, чтобы увидеть ставшего, словно самым дорогим ему созданием на земле, медика.       Уставший бальзамировщик, только завершивший свою обычную долю работы, обессиленно облокотился о стену. Уставившись на серый, в углах покрытый разросшейся паутиной потолок, он пытался настроить себя на предстоящую встречу. В попытках отогнать от себя отвратное чувство, что нагнетало всё сильнее, подстрекало на то, чтобы так и не прийти на ужин, остаться в служебной комнате и без лишней нервотрёпки остаться со своими мыслями, а может, и поспать, Эзоп принялся перебирать инструменты в своём чемодане. Но, вскоре поняв, что затея это бессмысленная, наконец пересилил голос давящей на него антисоциальности и принял решение всё же прийти на встречу с фотографом.                               ***       Джозеф сидел в кресле на веранде, нервно перебирая в руках фотографии, недавно сделанные им. Как он вообще взглянет в глаза тому, кто, сам того не зная, заставил его переживать целую бурю эмоций столь долгое время, кого он изначально считал всего лишь едва нужной пешкой, а сейчас готов хоть целовать руки? Странные, ранее не испытуемые мысли о аутичном бальзамировщике заполонили голову француза. Но тут из мучительных раздумий Джозефа вывел стук в дверь.       "Входите." – переведя дыхание, произнёс фотограф. Обеспокоенно оглянувшись на выход в коридор, чуть нервничающий на вид Эзоп зашёл в кабинет. "Добрый вечер, мистер Дезолье." – доброжелательно поприветствовал фотографа бальзамировщик, стараясь избегать прямого взгляда на него. "Bonsoir, мсье Карл! Чрезвычайно рад видеть вас, я надеюсь, вы в полном здравии сейчас?" – кажется, с искренним энтузиазмом ответил Джозеф. Ох, как же тяжело ему давалось удерживать в себе желание подойти к союзнику и просто заключить его в своих объятьях, дотронуться до него, дабы собственными руками убедиться в том, что он жив, не иллюзия и не последствие множества успокоительных лекарств. "Я в порядке, благодарю за.. беспокойство." – замявшись, ответил бальзамировщик. Мысли о том, что союзник искренне беспокоится о нём, всё так же терзали его. Прошло уже несколько недель с едва ли полного его выздоровления, а тот всё ещё спрашивает о его самочувствии. Ох и странно это.       "Превосходно. Я рад слышать это, mon cher allié..! Не беспокойтесь ни о чëм, присаживайтесь." – просиял француз и указал на кресло напротив. Поспешно сев, бальзамировщик решил присмотреться к затянувшемуся чашкой чая фотографу. Под пустыми, сияющими голубизной глазами ясно виднелись громадные синяки, вместе с нехилыми мешками. Роскошные белоснежные волосы были завязаны жëлтым бантом в привычный французу хвост. Он явно нервничал, похоже, стараясь всеми силами скрыть тяготящую его усталость. Обычно патологоанатому чрезвычайно трудно было воспринимать лица, запоминать определëнные черты. Но уже какую их встречу признаки не самого лучшего как морального, так и физического состояния фотографа были видны с каждым разом всё явнее. Неужто... Неужто это происходит по его вине? "Что, если он не спит.. Из-за меня? Нет, не может быть, что причиной его душевных терзаний являюсь я. Неправда." – всё больше напрягаясь, размышлял Эзоп. "Это союз, что был заключён лишь по причине взаимовыгоды. Мы ведь... оба это знаем, разве не так? Так почему же этот чëртов охотник уделяет столько внимания и сил такому, как я?" – окончательно запутавшись, продолжал засыпать самого себя вопросами бальзамировщик.       В мозгу, поражëнном аутизмом отчаянно вертелись шестерëнки, пытались найти ответ на столько несуразных вопросов. Осознание того, что о нём, об отсталом патологоанатоме заботятся, беспокоятся о его здоровье пронзило Карла, словно кол. И не кто-то, а фотограф. Охотник, что в начале их совместного пути, вероятно, мог не поведя бровью покончить с ним так же, как и со всеми выжившими. И он... Беспокоится.. о нём? Не спит ночами из-за снедающих его переживаний за бальзамировщика? В усталой голове всплыли старые воспоминания о временах, проводимых с ушедшей на тот свет матерью.       "Милый, смотри. Видишь эти чудесные жëлтые цветы?" – спросила ещё совсем юного Эзопа усталая, но добродушная на вид женщина с тонкими, крысино-серыми волосами. Лицо её прорезали первые морщины, но глаза весело сияли. Мальчик, тут же приковавшись взглядом к цветам воодушевленно кивнул. "Они зовутся розами. Это особые розы, жëлтые. Они очень нравятся мне! Знаешь, говорят, есть цветы на свете и покрасивее этих, но для меня прекрасней этих нет." – рассказывала она. "И вправду красивые." – промолвил Эзоп. Женщина тепло улыбнулась. "Слушай, как у тебя дела в школе? Первые дни всегда тяжело, ты ведь знаешь. Не побоялся познакомиться с кем-нибудь?" – резко перейдя на более строгий тон, спросила миссис Карл. Замявшись и тут же упëршись взглядом в земляной покров местного сада, мальчик смущëнно ответил: "Прости меня, матушка. Я... не сумел." Нахмурившись, женщина вздохнула и продолжила: "Ты ведь знаешь, я беспокоюсь за тебя. Пожалуйста, постарайся, если не ради отца, так ради меня. Подойди к какому-нибудь мальчику или девочке, представься, поиграй во что-нибудь. Пока не понимаешь ведь, насколько это для тебя необходимо..."       Это чувство, когда знаешь, что за тебя беспокоятся, оно поразительно. "Матушка... Она беспокоилась за меня. И он тоже... Беспокоится." – пронеслось в мыслях всё больше нервничающего Эзопа. Неизведанное раньше чувство со всей тяжести налегло на покрывшегося каплями пота бальзамировщика. Ясное осознание своей важности для кого-то накрыло беднягу с головой, заставило погрузиться в сильнейшее смятение. "Mon cher allié, что-то не так?" – заметив постепенно меняющийся тон лица бальзамировщика, обеспокоенно спросил Джозеф. Уйти, надо срочно уйти, словно приказ свыше чëтко звучало в голове патологоанатома. В последний раз взглянув на причину стольких волнений, бальзамировщик пробормотал что-то вроде "Прошу прощения, мистер Дезолье, мне необходимо идти..." и, со скоростью света встав из-за стола, распахнул дверь кабинета и рванул прочь из особняка, оставив после себя всё тот же запах медикаментов.       Ошеломлëнно взглянув на кресло, в котором ещё две секунды назад сидел медик, фотограф вздохнул, держа в руке кружку чая. "Отчего сбежал..? Неужто что-то в моём виде испугало его, или причина в другом... И пяти минут не просидел, mon Dieu!" – озабоченно задумался он. Что ж, по крайней мере, он успел повидать столь долго ожидаемого союзника, даже раздумывать над темой разговора не пришлось. Но... Некое чувство всё больше предательски нагнетало. Стоило бальзамировщику уйти, и разум француза вновь захватили странные мысли. Слишком долго его разум одолевали сомнения, и вот, наконец лорд Дезолье пришёл к ужасающему выводу. Он воспринимает Эзопа в романтическом плане. В самом, что ни на есть, романтическом.       Столькие недели он пытался понять себя, читал книги о том, как бы объяснить испытуемое им чувство. Погружался в длительные раздумья о том, что же испытывает он по отношению к союзнику и что служит причиной внезапно возникшей привязанности. В какой-то момент страх того, что главный источник поставки столь необходимых моменталисту тел для экспериментов умрëт, превратился в страх потери именно самого близкого ему человека, что сумел растопить его сердце, ранее принадлежавшее лишь отошедшему на тот свет брату.       Нет. Это неправильно, несуразно. Это чёртов аутист, работающий с трупами, ну не может он привлекать его именно в этом плане. Теперь уже чëткие мысли о возможных их отношениях, никак не унимаясь, разъедали мозг. Картины в голове фотографа, на которых он с Карлом счастливо гуляют по садам, катаются вместе на лошадях, бальзамировщик лежит у него на коленях, умиротворëнно слушая, как Джозеф читает ему книгу, как он танцует вместе с ним под прекрасную французскую музыку его времëн настойчиво мелькали перед глазами, словно отрывки несбыточной мечты. "Grands Dieux, дай мне сил..." – опустошëнно произнëс шокированный собственными мыслями фотограф.       Обессиленно опрокинувшись на спинку кресла и уставившись в белоснежный потолок веранды, он отчаянно пытался понять, что же дальше ему делать с нахлынувшими на него, будто сногсшибательное цунами чувствами. Решение вскоре пришло к нему. Забыть. Попытаться отодвинуть от себя новые, неизведанные ранее чувства. Необходимо сосредоточиться на экспериментах, да. Вот только энтузиазм к этим самым экспериментам уже утратил былую существенность. Волнение, чувства о бальзамировщике захватили абсолютно все мысли Джозефа, и даже мечта о возвращении брата уже не казалась столь желаемой. Тем не менее, мириться с новыми чувствами фотограф не желал, поэтому решением ему было избегание. Да, это чрезвычайно тяжёлая задача для моменталиста, что впервые столкнулся с тягостью любви, но выбора у него не было. С этими мыслями, Джозеф, тяжело вздохнув, поднялся с кресла, и, взглянув на так и не тронутую бальзамировщиком еду, покинул веранду, уйдя куда-то по делам, о которых известно лишь верному дворецкому.                               ***       Лишь только вернувшись в свою служебную комнату, Эзоп торопливо, будто за ним была погоня, захлопнул дверь и обессиленно скатился по ней на пол, тяжело дыша. "Мистер Дезолье... Любит меня?" – пришёл к мысли патологоанатом. Эта мысль никак не укладывалась в измученной голове аутиста. "А что если... Я... люблю его..?" – тупым взглядом устремившись в пустоту спросил себя Эзоп. Он не понимал, что ему делать с этим осознанием. В какой-то расплывчатый момент дискомфорт, испытываемый при виде охотника, что сначала напоминал ему об отце, сменился невольным состраданием по отношению к нему, а затем превратился в нечто, заставляющее Карла впадать в ужасное смятение. Чувство, которое испытывал Эзоп при мысли о том, что фотограф заботится о нём и искренне беспокоится, было неописуемым. Кажется, матушка рассказывала что-то об этом.       "Знаешь, есть на свете такое чувство. Оно зовëтся любовью. Это такое чувство, которое возникает, когда определённый человек западает прямиком в твоё сердце." – указав на грудь мальчика, объясняла женщина. "Как бы тебе объяснить... Это сравнимо с так называемыми бабочками в животе." – продолжила она. "Бабочками... в животе..!?" – ужаснулся мальчик, обеспокоенно взглянув на свой живот, словно там уже расплодились знакомые ему насекомые. Грустно усмехнувшись, женщина поспешила ответить: "Вовсе нет, милый. Это далеко не так. Ты ведь знаешь ощущение, когда держишь бабочку кре-е-епко-накрепко в своей руке?" Маленький Эзоп, недолго думая, вспомнил, каково это и ответил: "Это когда бабочка бьëтся крылышками о ладони. Трепетание." Миссис Карл, просияв, погладила сына по голове. "Правильно. Так вот, попробуй мысленно перенести это самое трепетание в себя. Нечто подобное чувствуешь, когда искренне любишь кого-то и хочешь подарить всю свою любовь, все свои чувства этому человеку, проводить с ним каждое мгновение своей жизни." – разъяснила она. Эзоп благодарно кивнул в знак того, что всё понял, глаза его засияли.       Вырвавшись из внезапно нахлынувших воспоминаний о проведëнном с матерью времени бальзамировщик понял, что за чувство терзало его всё это время. Он правда... любит его. "Но что делают влюблëнные люди..?" – крепко задумался Эзоп. Мать не рассказывала ему об этом. Он безусловно знал всё о человеческом размножении, но его познания о таком понятии, как "любовь" были на нуле. Резко смутившийся от собственных мыслей медик уткнулся носом в колени, покраснев. Значит, вот как. Этот на вид надменный, но на деле столь ранимый и чуткий по натуре фотограф ныне вызывает у него самые "бабочки в животе", о которых с таким энтузиазмом рассказывала ему мать. Проблема была лишь в том, что Эзоп не знал, как ему проявить этих самых бабочек, как поделиться ими с союзником. В любом случае, пусть он и не знает, как проявлять подобные чувства, он готов отдать их сполна. Так и началась гонка бальзамировщика, мечтавшего поделиться новыми чувствами, что ранее не испытывал за фотографом, пытавшимся что было сил избежать тех же чувств.                               ***       Уже сколько матчей подряд, Эзоп, едва завидев знакомые фотоаппараты, напрочь забыв о декодировании, принимался за поиски француза, который, напротив, делал всё что угодно, лишь бы не попадаться бальзамировщику. Иногда ему всё же удавалось завидеть вдалеке фотографа, что гонялся за очередным выживающим и тогда он безмолвно становился и наблюдал за обнаруженным объектом обожания, что со стороны выглядело весьма пугающе. Бывало, у Эзопа получалось застать союзника в одиночестве где-то на краю карты, тогда он сломя голову нëсся к нему, а тот, тоже заметив его, мрачно бросал полный тоски взгляд и спешил удалиться, пока его не догнали.       В какой-то момент Эзоп не выдержал. Ему нужна была ответная реакция, хоть что-то, поэтому он принялся писать письма, порой даже дважды в день, в которых подробно описывал моменты, когда моменталист всё же замечал его. Описывал свои эмоции от проявленной к нему капли внимания, учтиво, наивно вопрошал, почему тот не желает с ним пересечься. "Мистер Дезолье, я встретил вас в матче сегодня. Вы так печально посмотрели на меня, после чего быстро удалились, всё ли у вас хорошо? Знаете, ваш взгляд заставил меня ужасно смутиться. Когда вы будете не против встретиться? Эзоп Карл."       Письма с подобным содержанием канувший в новом для него чувстве патологоанатом отправлял тоннами. Неопытность в плане романтики у Карла была безгранична, это мог видеть каждый. Но он не мог проявлять столь сумбурные чувства иным образом, ведь попросту не умел. Эзоп задыхался в заполонивших его по горло "бабочках", но он чувствовал искреннее счастье от этого потрясающего ощущения, пусть и не получал никакой отдачи от внезапно открывшегося ему с обворожительной стороны француза.                               ***       Наконец свершилось то, чего столь долгое время избегал изнервничавшийся Джозеф. Он вовсю увлёкся истреблением выживающих, стараясь тем самым отвлечься от терзающих его, навязчивых, словно мерзкие мухи, мыслей. Расправившись с одним из выживших, который выжить так и не смог, он по привычке вынул из кармана белоснежный платок и занялся протиранием сабли от скопившейся на ней крови. Закончив с этим, фотограф довольно провёл тонкими, аристократично длинными пальцами по ней, любуясь проделанной работой. Но тут его покой прервал всё приближающийся звук чьего-то стремительно ускоряющегося шага. Не успел Джозеф оглянуться и понять, кто же на него бежит, как на него со всех ног налетела, чуть не сбив с ног, серая, чуть низкая ему фигура. "Que diable..!?" – яростно воскликнул Дезолье. Но не успел он начать разглагольствовать, как серая фигура, что оказалась знакомым ему бальзамировщиком, который безуспешно гнался за его вниманием долгие недели, протянула свои дрожащие от переизбытка эмоций руки в белых перчатках к лицу француза и прикоснулась к нему, заставив смотреть прямо в глаза.       Джозеф был слишком шокирован, чтобы произнести хоть слово, воспротивиться, поэтому смирился с тем, что человек, чувств к которому он уже столько месяцев пытается избежать находится, казалось, ближе некуда. Эзоп, вне себя от счастья, смотрел прямо в пустые, как обычно отливающие голубизной глаза. Во время первой их встречи эти пустые глаза не вызывали у аутиста ничего, кроме невероятного ужаса, страха встретиться с ними. Теперь же, он был готов утонуть в них с головой. Всё так же сжимая в руках бледное лицо фотографа, Эзоп воодушевлëнно промолвил: "Добрый день, мистер Дезолье!"