Союз мертвецов.

      Громадные хлопья снега многочисленными потоками мягко падали на землю. Лежавшего в снегу без сознания бальзамировщика заставили прийти в себя настырные снежинки, чей пробирающий до костей холод не мог не потревожить. Только очнувшийся патологанатом раскрыл глаза и поспешно встал, параллельно отряхивая уже успевшую покрыться тонким слоем снега одежду. Головной боли, что, по сведениям Эзопа, должна возникать у всех остальных выживших после всех препаратов не было, как и всегда, ровно с того момента как бальзамировщик заключил сделку с одним из охотников, что столь слёзно обещал ему свою защиту. Эзопу пришлось, как настоял фотограф, "по правилам всего поместья" принять одно лишь усыпляющее средство перед началом матча, но не более. Карл уже не удивлялся тому, что все утверждения фотографа, что он слышал, всегда оказывались правдой. Конечно, зная то, насколько для того является выгодной сделка, он не нарушит ни единого условия, но тем не менее, особого доверия это не внушало.       Стряхнув остатки снега, Эзоп поспешил найти ближайшую машинку и приступить к починке, лишь надеясь на то, что кого-нибудь из его сокомандников не найдут слишком быстро. Пока что обстановка была мирной, лишь громадные хлопья снега продолжали резво падать и ложиться на землю, утолщая снежный покров. Едва бальзамировщик успел начать декодировать, как издали уже виднелся стремительно приближающийся высокий силуэт охотника. Бальзамировщик решил, что тот в любом случае не сможет ему навредить, ведь фотограф обещал ему свою защиту, и если опасность и грозит кому-то, то это лишь его товарищам. Особо не задумываясь о том, кем вообще является охотник, Эзоп хотел продолжить починку, но в следующее мгновение с молниеносной скоростью прямо в него метнулось фантомное лезвие. Сильнейшая боль пронзила грудную клетку Эзопа, в глазах едва не помутилось. Бедный патологоанатом сдавленно вскрикнул, тут же сбившись в прогрессе декодирования, заодно получив нехилый удар током и ринулся от машинки к ближайшим паллетам. Джек. Джек Потрошитель. В эту же секунду Эзоп чётко осознал, что никакой защиты в данный момент ему не видать. Не было времени думать о том, что же с мотивами фотографа, что столь яро уверял в своей обязательной поддержке и что же пошло не так, сейчас было очевидно - никто ему не поможет, необходимо лишь попытаться оттянуть время, дабы сокомандники смогли починить чуть больше и это в данный момент зависит лишь от него. Затаившись за паллетой, безумно нервничающий бальзамировщик пытался понять, с какой стороны может подойти охотник. Завидев красный свет совсем рядом, что исходит от каждого охотника в матче, он поспешно скинул дощатую платформу и понёсся в ином направлении. "Чёрт, даже гроб не успел установить... " – промелькнуло в мыслях Карла.       Лишь успел он подумать об этом, как в следующее мгновение красный свет из-за угла ринулся прямо к нему. Не сумевший вовремя среагировать на внезапное появление охотника с другой стороны бальзамировщик слишком поздно сообразил о необходимости перелезть через паллету. Едва он наступил на дощатую платформу, чтобы перебраться на противоположную её сторону, как тут же его грудную клетку насквозь пронзили длинные железные когти. Хрипло вздохнув от накатившей ужасающей боли, Эзоп на мгновение застыл в воздухе, едва не повиснув на покрытых его собственной кровью когтях. Глаза заслезились от мучительных ощущений и патологоанатом рухнул прямо в снег, высвободившись от проткнувших его железяк. В глазах помутилось ещё сильнее, не только из-за слёз, но и из-за немедля начавшей с двойной силой пожирать его тело отвратной, режущей боли, от которой хотелось биться в муках агонии. Но Эзоп терпел. Едва ли не скулил, лёжа и окрашивая снег в ярко-бордовый цвет своей крови, но терпел.       Распластавшись на снегу, изнывая от боли и лишь надеясь на потерю сознания, что облегчит его муки, едва живой бальзамировщик услышал звук ломания досок. Пристальный, пронизывающий до костей взгляд охотника, который только что едва не уничтожил его. Ох как бы не хотелось замученному Эзопу сейчас видеть это пустое лицо, обычно скрывающееся под белой продолговатой маской. Уже ожидая того, что его обессиленное тело поднимут на воздушные шары и понесут к ближайшему стулу, чтобы отправить и ранее неприкосновенного бальзамировщика в его последний путь, патологоанатом тяжело вздохнул, смирившись. Но на удивление бальзамировщика, ожидавшего всего, но не этого, Потрошитель внезапно оглянулся по сторонам, и, заметно начав нервничать, чертыхнулся, будто вспомнив о чём-то и быстро удалился куда-то на противоположную сторону местности. Оставшись наедине с самим собой, не понимая, почему он ещё жив, Эзоп попытался чуть приподняться, несмотря на глубокие, ещё истекающие кровью раны, что было ошибкой. Тут же его тело пронзила, словно ударом тока многократно усиленная боль и бедный бальзамировщик рухнул обратно в снег, тут же отключившись.

***

      Снег под ногами уже порядком запыхавшегося от стремительной ходьбы фотографа нежно скрипел. Джозеф Дезолье, ранее не думавший ни о чём, кроме возвращения своего сокровенного брата с того света, сейчас несётся по снежному покрову на помощь какому-то аутисту, что необходим ему лишь для поставки тел. Удивительно, не правда ли? "Bon sang, ну почему я столь небдителен, столь доверчив!?" – панически ругался на себя взвившийся француз. Столько лестных речей о обещанной неприкосновенности его союзника было произнесено, и что же теперь? Он ошибся. Его влиятельности было недостаточно, Потрошитель не сдержал обещание. Теперь, наверное, единственная надежда Джозефа на возвращение его брата может быть утеряна из-за его, исключительно его оплошности. Наверняка бальзамировщик уже мёртв. А его тело лежит в снегу, постепенно засыпаемое никак не унимающимся снегом. Если, конечно, его вообще оставили, словно ненужную шавку, умирать так, а не на ракетном стуле, как всех выживших. Наверное, перед своей смертью он проклинал своего названного союзника, что предал его. Мрачные, гложущие остатки надежды мысли витали в голове всё более нервничающего фотографа. Не без усилия отбросив гнусное предчувствие чего-то плохого, Джозеф ускорился, стараясь не думать о том, что может предстать его взору в скором времени.       Едва завидев вдалеке лежащий на земле окровавленный силуэт, охотник остановился. Отчаянно вглядываясь, он надеялся, искренне надеялся, что это не его союзник. Кто угодно, без разницы, лишь бы не он. Не сумев таки разглядеть, кому принадлежит это тело, встревоженный фотограф перевёл дыхание и рванул вперёд. Всё больше приближаясь, он наконец смог узнать знакомую серую одежду. Что было сил сделав последний рывок, француз кинулся к уже очевидно, что телу бальзамировщика. Тот всё так же лежал, заливая снег вокруг себя своей кровью, только ничего уже не чувствующий. Паника захлестнула фотографа и он, окончательно выдохшись, обессиленно опустился возле Карла. Мозг всячески отвергал мысль о том, что это Эзоп Карл. Переборов себя, Джозеф приблизился к его телу и дрожащей, словно в предсмертной агонии рукой приподнял голову лежащего. Вот оно. Столь знакомое лицо, чуть засыпанное снегом, закрытое всё той же медицинской маской, обрамлённое крысиными, растрёпанными волосами, что успели покрыться тонким слоем инея. Закрытые глаза, под которыми всё так же виднелись громадные мешки и сопутствующие им синяки, вызванные почти полным отсутствием сна. Чувство вины уже вовсю полыхало в затуманенном разуме фотографа. Он не сумел уберечь ни родного брата, ни единственного человека, что смог понять ту боль, что он ощущает уже как... Столетиями? Время давно потеряло свою существенность для старого моменталиста.       Джозеф хотел выть от отчаяния и чувства собственной беспомощности. Столь уважаемый обществом, талантливый продолжитель такого известного рода, не смог защитить от грязных рук смерти ни единого близкого. Мерзкое чувство. С трудом преодолев желание прирезать горло самому себе, он решил взяться за руку, принадлежавшую мертвому бальзамировщику. Что есть сил сжав кисть в белой перчатке, он ощутил слабое, еле ощутимое, биение пульса. Жив? В груди фотографа затрепетало неведомое ощущение. Он радовался, действительно радовался тому, что его союзник всё-таки жив. Он не упустил его. Мрачное чувство вины чуть отлегло. Одумавшись, что если не оказать тому помощь, то он взаправду может умереть здесь, Джозеф поспешно, не без усилий поднял на руки бальзамировщика, который, как оказалось, всего лишь лежал без сознания. Не было времени на осмотрение ранений, нужно доставить союзника туда, где он сможет восстановиться. Нервно бросив взгляд на Эзопа и поняв, что медлить нельзя, он принял решение отнести его в своё поместье. Он не может знать, кто ещё из охотников осмелится предать его, нельзя рисковать, он и так едва не опоздал. С этими мыслями обеспокоенный фотограф, то и дело дёргано поглядывая на находящегося в его руках бальзамировщика, что всё так же находился без сознания, понёс его в особняк.       Зайдя в свой дом, Джозеф озабоченно начал искать глазами комнату, где можно было бы оставить на лечение измождённого патологоанатома, параллельно стараясь не предаваться воспоминаниям об очень схожей ситуации, что происходила ранее. Только он ступил на порог с бальзамировщиком на руках, как его встретил верный ему слуга. Раньше в его поместье было великое множество слуг. Но после смерти его брата произошёл медленный распад всей семьи, и как сам молодой фотограф отдалился ото всех, как и остальные его родные или же погибали по течению времени, или съезжали в другие места от навалившейся на весь особняк скорби и уныния, что, по ощущению, распространялась именно от юного милорда. Также и слуги уходили, не выдерживая сей атмосферы. Лишь недавно пришедший на службу молодой дворецкий мирно выполнял большую часть работы, зачастую выслушивал истерические припадки от своего господина и в целом являлся свидетелем не самых лучших периодов его жизни. "Господин Дезолье, вы нашли е..." – едва начав, запнулся тот. Джозеф, мрачно взглянув на приближённого, лишь кивнул, давая понять, что нужно приготовить какую угодно комнату для принесённого им гостя, лишь бы побыстрее. Передав с рук на руки Эзопа, всё так же находившегося без сознания, уставший фотограф снял верхнюю одежду и пошёл вслед за слугой, дабы вместе с ним тщательно осмотреть раны союзника и убедиться в его дальнейшей сохранности. Самое ужасное миновало, он успел. Всё будет в порядке. Всё обязательно обойдётся.       Когда он зашёл в комнату, Карл был уже переодет в чистую одежду, что временно послужит заменой окровавленной и изорванной форме бальзамировщика. "Он будет жить, mon majordome?" – нахмурившись, тревожно спросил Джозеф, наблюдая, как дворецкий обрабатывает раны бальзамировщика. "Ему были нанесены тяжёлые ранения, ещё немного, и он был бы... того. Но можете не беспокоиться, monsieur, он в порядке, вы успели вовремя." – ответил слуга. Облегчённо вздохнув, фотограф продолжил, подойдя к изголовью кровати, наблюдать за тем, как дворецкий промывает раны покалеченного аутиста.       Вечер. Уже перебинтованный бальзамировщик покоится в кровати, всё ещё не пришедший в сознание. Взволнованный француз, притащив в комнату стул, решил продолжить наблюдать за ним, отчаянно надеясь, что вот-вот союзник придёт в себя. Так прошло немало часов, уже наступила ночь, а Джозеф всё так же сидел у кровати. К нему несколько раз заходил дворецкий и напоминал о необходимости продолжать работу а так же о множестве других рутинных вещей, но фотограф, злясь, прогонял его. До боли схожая ситуация из детства врезалась в память, но француз не позволял себе думать об этом. "Mon Dieu, как так получилось, что о чёртовом бальзамировщике я волнуюсь так же, сколь и о родном брате..?" – не понимая сам себя, причитал в мыслях он. Около двух часов ночи сам Джозеф не выдержал, и, с печалью взглянув на Эзопа, вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.

***

      Истощённый патологоанатом раскрыл глаза. Кажется, он лежал на обычной кровати в какой-то комнате, которую раньше не видел. Его взору предстал белый потолок, выглядящий дорогим по отделке. Не поняв, где он находится, Эзоп попытался приподняться, но его тут же одёрнул незнакомый ранее молодой, спокойный голос откуда-то слева: "Погодите, мсье Карл, вам некуда торопиться. Вы сильно ранены, ваши силы на исходе, вам необходимо восстановиться." Едва услышав это, бальзамировщик повалился обратно на подушку, всё же осознав то, что он действительно слишком слаб сейчас даже для этого. Невольно оглядев комнату, в которой находился, он заметил искусно сделанные шторы, которыми были частично занавешены большие окна. Похоже, сейчас день или около того. "Monsieur Дезолье ужасно беспокоился о вас." – продолжил неизвестный человек с выделяющимся французским акцентом. – "Не помните ли? Вы были едва не при смерти, но вас нашёл господин Дезолье и отнёс в своё поместье, дабы вы восстановились и отдохнули здесь перед тем, как продолжите свою работу, как и положено вашему контракту. А ещё... Он просил передать, что низчайше извиняется перед вами за то, что допустил ошибку и вы подверглись нападению. Вы можете просить что угодно, господин желает искупить свою вину." Эзоп напряжённо пытался вспомнить, что же произошло с ним вчера. Отблески воспоминаний наконец начали всплывать в еле соображавшей голове. Начало матча. Потрошитель. Боль. Много боли. А дальше..? Дальше, он, похоже, потерял сознание, и его, если верить словам незнакомца, нашёл мистер Дезолье. Фотограф обещал свою защиту, а теперь всеми силами извиняется, стараясь перекрыть промах. Ожидаемо. Тем не менее, обессиленному бальзамировщику пришлось смириться с его положением и остаться на какое-то время в поместье.       Спустя несколько дней Эзоп уже чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы прохаживаться по особняку и его садам от нечего делать. С Джозефом он, на удивление, ни разу не пересекался. Он не чувствовал ненависти к нему за то, что тот не сдержал обещание. Наверное, иной бы уже расторг к чертям союз, но на кону у обоих стояло слишком многое. Фотограф, по словам слуги, в большинстве случаев сопровождавшего его обещал ему "всё, что пожелает". Но Эзопу не нужно было чего-то от него. У него не было это в приоритете. Он лишь выполняет свой долг, работая бальзамировщиком и надеясь посредством сотрудничества с охотником когда-нибудь выбраться из особняка Олетус и вновь зажить хоть и рутинной, но иной жизнью.       Бальзамировщику были доступны далеко не все комнаты, что естественно. Но, прогуливаясь по доступным ему коридорам, он изучал многочисленные картины, по всей видимости, выдающихся членов всего рода Дезолье. Великое множество статных, когда-то великих французских мужчин и женщин смотрели на Карла. Сейчас, наверное, каждый из них покоится в земле. Иногда компанию ещё не окончательно вылеченному патологоанатому составлял дворецкий, который в большинстве случаев был занят работой по дому. Он рассказывал о людях, чьи картины висели в просторных коридорах, на что Эзоп лишь молчал, смирившись с обществом французского слуги.       В садах поместья Дезолье было удивительно приятно. Множество клумб, зарослей и различных деревьев, чьё оформление было выполнено в свойственном для этого места французском стиле. Всё вокруг шелестело. Интересно, каково здесь было, когда все те многочисленные члены семьи Дезолье были живы? В садах наверняка гуляло великое множество людей, что самозабвенно разговаривали о чём-то. А сейчас, если им и разговаривать о чём-то, то лишь на том свете.       Спустя несколько недель раны бальзамировщика почти зажили. Он свыкся с нахождением в особняке фотографа, даже знал расположение всех мест, куда ему можно было входить наизусть. Он удивлялся, почему таки ни разу не встретил Джозефа. А сам Джозеф всё так же ужасно переживал о здоровье союзника. Приходя поздно вечером после многочисленных матчей и переговоров с другими охотниками, он в первую очередь интересовался у дворецкого о том, лучше Карлу или же нет, сам удивляясь своей тревожности по отношению к нему.       По словам слуги, фотограф был завален работой. На деле же ему было ужасно совестно встречаться напрямую с бальзамировщиком после того, как подвёл его, потому он и всячески избегал встречи в с ним, надеясь перенести это на тот момент, когда он покинет его особняк, но преданные слуги ведь не выдают секретов своих господ, верно?       Наступил день, когда Эзоп покинул поместье. Лишь только дворецкий оповестил его о том, что он теперь в порядке и может покинуть это место, он собрался и выразил намерение покинуть особняк в тот же день. Только выздоровевшего бальзамировщика гложила неприятная мысль о том, что ему необходимо возвращаться к привычному режиму работы. Но он ведь прожил несколько лет с этим образом жизни, проживёт ещё. Боялся ли он того, что его жизни вновь может грозить опасность, если снова что-то пойдёт не так? Нисколько. Может, при такой рутинной жизни, длящейся, по ощущению, столетиями, для него не будет лучшего подарка, чем смерть.