О пакманах, алкоголизме и любви

— Ебаные новогодние праздники, ебаные очереди, ебаные закупки продуктов в предпоследний день, ебаные друзья и ебаный Чимин, которому я никогда не могу отказать, — Юнги ворчит себе под нос, перебрасывая пакеты из одной руки в другую и с недовольством разминая побелевшие от тяжести пальцы. В этом году удивительная честь метания по магазинам и покупок согласно метровому списку Джина досталось им с Намджуном, и Мину определённо было что сказать по этому поводу. — Пиздец. Почему я вообще на это согласился, кто меня за язык тянул-то, бля… — Хватит, блять, ныть, — Намджун — его лучший друг, практически брат и удивительно терпеливый человек отличительного ума, кажется сейчас абсолютно доведённым до ручки, и не то чтобы Юнги не понимает, почему. Джун поправляет съехавшую шапку тыльной стороной ладони и ругается: — Ты здесь потому, что, когда Чимин проиграл Тэхёну в Кай-Бай-Бо, ты не смог спокойно смотреть на его надувшуюся мордашку и щенячьи, блять, глазки и вызвался сам. Как ты там говорил, нельзя пускать этого малыша с огромными сумками на гололёд? Вот и разгребай теперь результат своей слабости перед маленькими донсенами, но, — Джун резко разворачивается, выразительно сверкнув драконьими глазами, и не тыкает в Юнги пальцем лишь потому что заняты руки, — не беси меня, богом тебя прошу! — Ты атеист, — Юнги фыркает, непроизвольно дёрнув уголком губ в ухмылке, но всё же замолкает. Джун сегодня кажется более нервным, чем обычно. — Вот и оцени степень моего отчаянья, — Намджун отрезает и поводит плечами, поправляя съехавший рюкзак, под завязку набитый всякой малополезной, но вкусной дрянью, допускаемой Джином к столу лишь в крайних случаях и по праздникам. Он деланно воодушевлённо говорит: — Всё, осталось только взять торт-мороженное, который один хер никто не будет есть раньше третьего как минимум, забрать обычный торт, и можно ехать домой. — Это дом Джина, — Юнги привычно поправляет его и негромко смеется, когда видит, насколько достал друга. Джун ничего не говорит, просто прожигает его гневным обжигающим взглядом и даже не пытается завязать свой привычный монолог имени во всех отношениях восхитительного и недосягаемого Ким Сокджина, как обычно делает каждый раз, когда они оставались наедине. Можно сказать, Юнги собственноручно себя от этого спас, так что он даже слегка приободряется, приходя в более благодушное настроение. Мин мысленно гладит себя по голове, давит порыв замурлыкать приевшийся новогодний мотив из новой песенки какой-то популярной западной певицы и заглядывает в их общий чат со своего телефона. Суетящийся Джин оперативно отчитывается по готовке, не суетящийся Чонгук не менее оперативно опаздывает, Хосок спамит какими-то новогодними поздравлениями с фейсбука с ужасающим количеством мигающих блёсточек, котят и младенцев, а Чимин, бедная кроха, пытается всех успокоить и настроить на деловой лад. На самом деле, Юнги не чувствует себя уставшим — да, он не особый фанат ходьбы по магазинам, но раздражает его это только в случае выбора одежды себе или кому-то ещё. Остальные же виды закупок, особенно при имеющемся под рукой любезно составленным списком необходимого, он воспринимает вполне терпимо, практически с философским смирением, тем более, что машины среди их компании есть только у него и Джина. Так что, если бы Чимина действительно отправили за покупками, это было бы на такси, без мобильности и удобства, и с явно испорченным настроением, чего Юнги совершенно не мог допустить. Изначально, конечно же, он просто планировал поехать вместе с ним, чтобы взять тяжести на себя, выпить по чашке кофе в ближайшем кафе, мило поболтать, пофлиртовать и, возможно, возможно, про себя назвать это свиданием, но мистер-Ким-сто-сорок-восемь-айкью-везде-но-не-в-отношениях-Намджун решил, что он самый, мать его, умный, и счастливо проорал, что они с хёном быстро управятся до того, как Юнги успел это предложить. — Ты хотел поехать за покупками с Чимином, да? — кажется, спустя пару часов до него это всё же дошло, и на этот раз Намджун звучит тихо и виновато, пока они загружают целую тонну еды и позвякивающих бутылок в багажник и на заднее сидение машины Юнги. — Нет, бля, я вызвался просто так. Помогай ближним, улучшай карму перед праздниками и всё такое, — Юнги закатывает глаза, глядя на то, как глаза Намджуна постепенно все больше походят на глаза виноватого щенка, и хлопает его крепкому плечу, вздохнув: — Да забей. Не получилось и не получилось, бывает, случается, про-е-ха-ли. Ноги отряхни, прежде чем полезешь ко мне в салон, поехали в Мак. Сам знаешь, Джин будет бить и допрашивать с пристрастием всех, кто только посмотрит в сторону его холодильника. Он мысли о том, чтобы что-нибудь сожрать, чувствует, как акула кровь, не подберешься, а нам в этой психушке ещё пару дней выживать. — Эта психушка – наша семья, — Джун качает головой, но не спорит и улыбается, хмыкнув. — Когда приедет Тэ? — Я бы мог предположить, что он забыл снять телефон с ночного режима или попросту где-то его просрал, но не буду — ты же сам прекрасно знаешь, что до него не дозвониться и случиться могло вообще все что угодно, — Юнги садится за руль, разогревая машину, и внимательно смотрит на Намджуна до тех пор, пока тот с ворчанием не пристегнёт ремень безопасности. — В прошлый раз он вообще заливал, что его айфон сожрал аллигатор. В итоге, конечно, выяснилось, что это была игрушка аллигатора, в которую он спрятал телефон, и которую потом постирал, но формально, как бы, да – он не соврал… Намджун рассеянно смеётся, всё-таки справившись с застёжкой, и откидывается на спинку сидения, устало прикрывая глаза. Юнги не может его в этом винить – у них всех был не самый простой год. Его ждет защита диплома, Джина ждет смена работы, а Намджуну с мелочью ещё несколько лет тусить в институте со всеми выходящими. Может быть, это последний новый год, который они празднуют все вместе. А может, это первый новый год, который они… Юнги мысленно себя перебивает. Он не будет думать о том, как сойтись с Пак Чимином сразу после того, как этот малыш только разорвал сложные отношения. Он не помнит точно, когда влюбился в Чимина — маленькое тёплое солнышко с нежными руками и светлой улыбкой просто как-то незаметно стало частью его жизни. Не то чтобы Юнги боялся признаться в чувствах или что-то вроде этого, нет, но ему совершенно не хотелось расстраивать Чимина или приносить ему неудобство. А этот малыш со стопроцентной вероятностью расстроился бы в три раза больше самого Юнги, если бы ему пришлось отказать. Так или иначе, дружить с Чимином тоже было хорошо, даже несмотря на периодическое непреодолимое желание расцеловать нежные пухлые губки и мягкие плюшевые щечки, но с этим Юнги вполне мог жить. Единственное, что слегка его расстраивало: Чимин рядом с ним вёл себя немного странно, не так, как с остальными. То ли стеснялся, то ли побаивался, и этим только ещё больше укреплял мысли Юнги о том, что не стоит к нему лезть с ненужными чувствами. Это заставляет его слегка помрачнеть, поэтому Юнги переключается, не желая портить себе настроение: — Предлагаю задержаться в продуктовом на пару часов, там как раз есть небольшая кофейня, а я хочу кофе. Потому что я, блять, готов поставить что угодно на то, что Джин что-то забыл написать и поймает нас на полпути обратно, он так каждый раз делает. Хосок в прошлый раз пять раз мотался туда обратно, и с тех пор ненавидит любые вариации томатной пасты. — Ну, а почему он не понял, что нужно было взять пасту не из свежих томатов, а из вяленых? И что она должна быть не с чесноком, а с базиликом? — Намджун ожидаемо мгновенно вступил на защиту своей-не-своей принцессы, воинственно вскинув голову, и Юнги невольно закатил глаза, барабаня пальцами по рулю. О том, что эти двое влюблены друг в друга по уши уже хер знает сколько лет не догадывались, видимо, только они сами. — Можно было бы и додуматься, и тогда бы не пришлось мотаться туда обратно. — Сокджинозависимость делает с тобой страшные вещи, братан, — Юнги осуждающе качает головой, бросив на Намджуна странный взгляд, и переключается на дорогу, проворачивая руль одной рукой. — Это что ж будет, когда вы всё-таки начнёте встречаться, если ты уже сейчас так глубоко под каблуком? — Вот давай ещё обсудим, кто тут под чьим каблуком, чиминозависимый хён, — Намджун огрызается моментально, вскинувшись, но не успевает продолжить мысль, потому что — что? Правильно, потому что ему опять звонит его ненаглядная принцесса. Юнги кривится, словно на больной зуб попал сахар, а Намджун нежно и мягко воркует: — Да, Джинни? Какой соус? Ага, — он кивает в такт суетливому чириканью Джина и не менее суетливо записывает что-то корявым почерком в торопливо выуженный блокнот с феечками, вручённый гнусно хихикающим Хосоком. — Ага, да-да, я записываю, хён, что еще? Морепродукты, ага… — Чимин не любит морепродукты, — Юнги лениво вклинивается в любовное воркование и хохочет, когда слышит в ответ нечленораздельную тираду, смысл который складывается в том, что есть будет не один Чимин, и что креветок может захотеть кто-то еще. Мин всё ещё посмеивается, слушая джиновские изобретательные речевые повороты и слегка прикрикивает, прекрасно понимая, насколько это может затянуться: — Не бушуй на меня, блять, не для тебя моя ягодка росла. Булка, напиши в какао, а то мы его австралопитекские каракули три вечности разбирать будем, — его воинственно перебивают тем, что «Намджуни делает, что может, и старается, и никакие у него не каракули», и Юнги почти стонет: — каракули, я говорю, Сокджин, мать твою, Ким, и точка! Открой форточку, потрогай снег и шли всё печатными, сука, буквами. Ты поймал нас буквально в пяти минутах от дома и нам теперь опять разворачиваться обратно, так что будь добр, не зли меня еще больше. Джин отключается первым, очевидно, надувшись, но Юнги прекрасно знает, насколько тот отходчивый, и особо об этом не беспокоится. Спустя буквально мгновение им приходит уведомление о том, что ещё нужно купить — там как минимум десять пунктов с какими-то закусками, четыре разновидности специй, пять добавок для коктейлей, которые пьёт только Чимин, и ладно, с этим Юнги ещё согласен, и тремя бутылками соджу разных сортов. Мин читает это с совершенно неподражаемым выражением лица, но никак не комментирует. В конце концов, хотя бы в чём-то Джин от года к году оставался впечатляюще стабилен. — Юнги, — слегка присмиревший Джун деликатно кашляет, звуча осуждающе, — но мы были далеко от дома. — Да что ты говоришь, радость моя? — Юнги язвительно приподнимает бровь и прокручивает руль, разворачивая машину в сторону кофейни. Он уже более спокойно добавляет: — Зато это хотя бы немного поможет ему собраться с мыслями, ты же знаешь, какой Джин суетливый в преддверии праздников. Поехали, выпьем кофе и подождём: я почти уверен, что он позвонит ещё раз пять минимум, — Юнги неоднозначно кивает в сторону телефона с все еще открытой перепиской в какао, и Джун, подумав, кивает в ответ. Всю оставшуюся дорогу они расслабленно спокойно молчат, слушая какие-то новости по радио. «Метеоцентр передает, что на город надвигается снежная буря, возможны перебои электричества, подачи горячей воды и непроходимость дорог. Рекомендуется находиться в праздничные дни дома и никуда не выходить». — И свечи, — Юнги задумчиво кивает, соглашаясь с хорошо поставленным голосом ведущей, — главное, чтобы не анальные, как в прошлый раз купил Тэхён. Горят они не очень. — Ну зато в задницу вставляются очень даже, — Намджун заливисто хохочет и, просмеявшись, качает головой: — Да нахуй, хён. Лучше уж обогреватель и топливо для генератора Джина купить. У него там кончилась солярка, я проверял на днях. И одеяла, последние пуховые сжег Чонгук. — Это когда? И почему я ещё не слышал об этой истории? — Юнги ловко паркуется, с интересом оборачиваясь на Джуна, и уже предвкушает юбилейный проеб Чон Чонгука, хмыкнув: — Пойдём, внутри расскажешь. Паркуются они в неприметном переулке, от которого всего пара шагов до знакомой кофейни – она нравится Юнги по нескольким причинам. Во-первых, он знает хозяина лично и знает достаточно хорошо, чтобы быть уверенным в качестве продуктов и обслуживания. Во-вторых, она не настолько популярна, чтобы там было дохера народу, но убытков не несет за счет своих постоянных клиентов, в число которых Юнги как раз-таки и входил. И в-третьих, там было достаточное количество мягких подушек, чтобы порадовать его тщательно скрытую кошачью душу. — Привет, Феликс! — Юнги окрикивает милого бариста с длинными светлыми волосами и приветливо машет ему рукой. — Нам с Джуном как обычно, можно? Феликс широко дружелюбно улыбается, помахав крохотной ладошкой в ответ и показав небольшие очаровательные клычки, кивает и усердно принимается выполнять заказ, пока они с Намджуном устраиваются за одним из уютных столиков. — Так что там с одеялами? — Юнги подгребает под себя побольше подушек и с удовлетворённым вздохом опускается в самую серединку. Вот оно, счастье. — Ну короче, как ты сам прекрасно знаешь: в доброй половине всей хуйни, которая происходит с Гуком, так или иначе замешан Тэхён, — Намджун слегка заминается, стягивая триста слоёв верхней одежды, и небрежно плюхается в удобное глубокое кресло, довольно крякнув: — Мягенько, бля. — Тэхён замешан в доброй половине хуйни, которая происходит со всеми нами, Джун, давай объективно, — Юнги фыркает, опираясь локтем о круглого плюшевого ламантина, и скрещивает руки на груди. — И что он выдал на этот раз? — Насколько я понял из длинной и не совсем цензурной тирады Джина, началось всё с того, что Тэхён откопал где-то то ли журнал, то ли книгу про всякую магическую шелупонь, — Намджун хмыкает, небрежно взъерошив волосы, и увлечённо погружается в рассказ: — И, как ты понимаешь, на теории он, как обычно, не ограничился. Тэ вычитал, что в старых пуховых одеялах то ли водятся какие-то духи, то ли хуй знает чё ещё, но что-то явно зловредное и вредоносное. — Прямо как я по утрам, так, — Юнги скептично кивает, слегка приподняв бровь. — Ты по утрам как пубертатный Чонгук, хён, тебя лучше запереть подальше и не трогать пару лет, — Намджун ворчит с явным знанием дела. — Но я отвлёкся. В общем, закончилось всё тем, что он решил всех пуховых вредоносопереносителей уничтожить в доме как вид, а Гук совершено не умеет ему отказывать, мир его несчастной голове. Так что он жёг, Тэ устраивал танцы с бубном, Чимин пытался им помешать, но он боится огня и Тэхёна, когда тот входит в раж, хотя кто не, собственно, и Джин подоспел только к тому времени, когда остатки одеял можно было бы разве что похоронить. Тэ, кстати, это в итоге тоже сделал. — Ну, если ты хотел меня чем-то впечатлить, то не особо преуспел, — Юнги усмехается, слегка склонив голову к плечу и тыкает в ламантина пальцем. — Когда в истории упоминается имя Ким Тэхёна, я перестаю удивляться в принципе. Мне кажется, если в один прекрасный день выяснится, что он наследный принц какого-нибудь королевства ламантинов, Чонгук переквалифицируется в водное млекопитающее, а Джин просто начнёт писать новый адрес на новогодних открытках для его родителей. — Слишком страшно для правды, сплюнь, — Джун весело улыбается, демонстрируя проступившие на щеках очаровательные ямочки, и в сотый, кажется, раз проверяет уведомления в чате. Джин печатает новые сообщения со скоростью пулеметчика при открытых военных действиях, и Джун уже поднимается, отодвигая кресло и слегка виновато бросив: — Я отойду, Джин хочет поговорить без твоего навязчивого вмешательства. — Валяй, пожужжи со своей пчёлкой, — Юнги усмехается, вспомнив, как Джин задумал осветляться и получил в итоге какой-то совершенно кошмарный желтый цвет. Джун его, естественно, поддержал, но на него краска вообще легла полосками, и иначе чем «пчёлкой» и «пчеломаткой» Юнги их месяц называть отказывался категорически. Джун бросает на него осуждающий взгляд, прежде чем удалиться, а Мин смешливо салютует ему на прощание и растворяется в уютном тепле кофейни. Он чувствует, как буквально расплывается в мягком кресле, как уютный плед сам собой накидывается на его колени (не сам, разумеется, Юнги его утаскивает очень педантично). И все становится совсем уж идеально, когда приносят их с Джуном заказ. Его обожаемый американо с контрастно мягкими и сладкими взбитыми сливками и небольшое сливочное пирожное, а другу – какао с плюшевыми, как щёчки Чимина, маленькими круглыми зефирками. От одной этой мысли Юнги пидорасит как самого последнего гейского гея на земле, и он, стыдно признаться, даже фотографирует это невозможное сладкое убожество, пока Джун не видит, чтобы при случае отправить Чимину и сделать комплимент. Не то чтобы он был похож на убожество, нет, убожество — это то, что пьет Намджун, неизбежно приближая свою диабетическую кому ещё сильнее, чем приторно-сладкими разговорами с Джином, — а вот сами зефирки милые, с такими же милыми круглыми точечками-глазками и очаровательными котячьими улыбками. От этой сладкой хрустящей мысли Юнги хочется выпить и влепить себе профилактическую затрещину, чтобы протрезветь, но он, блять, за рулём и единственный ответственный, мать его, взрослый в их компании. И словно мало безумия в этом чертовски суматошном предновогоднем дне, его телефон тоже вибрирует оповещением. Юнги уже мысленно строит в голове изощрённую фразу-посыл для Джина, низменный смысл которой сведётся к тому, чтобы он написывал своему не-ебарю, а не глубоко любимому и ценному Мин Юнги в единственном существующем экземпляре, как видит, что это, так-то, от Чимина. От кого: Мими хёнхёнхён эм. Тэ приехал и привез нам подарки приказал открывать ну ты знаешь его да и он привез две толстовки очень классные вот тебе и мне как бы вот да и я просто просто я хочу в ней быть сегодня и можешь выбрать какую мне оставить себе а какую отдать тебе? прости что беспокою хён тт тт А потом Юнги с совершенно нечитаемым выражением лица смотрит на две присланные фотографии. И, справедливости ради, Чимин там реально в толстовках. Но, кажется, только в них. Замирает мир, замирает вселенная, замирает абсолютно не подготовленное к таким вывертам сердце, и замирает сам Юнги, не в силах оторвать словно прикипевший взгляд. Он коротко хрипло выдыхает, медленно скользя глазами по фотографии: Чимин, его пухлые, влажно поблёскивающие губы, растянутые в застенчивой улыбке, мило блестящие круглые глазки и, блять, мягкие даже на вид, пышные и упругие бёдра, едва прикрытые подолом оверсайзной толстовки. Блять. Юнги совершенно бессмысленно пялится, обреченно признавая в себе окончательного и бесповоротного извращенца: он даже не знает, что хочет сделать с этим бёдрами сильнее. Смять в пальцах, проверяя, насколько они мягкие и податливые, прижаться губами, оставляя вереницу поцелуев и слегка покусывая, или просто уткнуться между ними лицом, позволяя Чимину покрепче сжать чудесные ножки, и умереть счастливым. Последний вариант Юнги нравится больше всего, но ему недоступны абсолютно все, и от этого хочется зарычать. Вместо этого он собирается с силами, терпением, божьей помощью и чёрт знает чем ещё, чтобы сосредоточиться на ебаных толстовках. Их две, они обе примерно одинакового размера и выглядят очень мягкими, но одна приятно-оранжевого, практически мандаринового цвета, а вторая спокойного мятного. Чимину идут обе — Юнги скорее бы удивился, если бы ему какая-то не пошла — и он без задних мыслей печатает непослушными пальцами: От кого: Юнги тебе идут обе, малыш выбирай, какая больше нравится и скажи тэ спасибо за подарок да Проходит несколько минут прежде чем Юнги вспоминает, что ни разу не называл Чимина малышом где-то кроме своей абсолютно точно дурной головы. Б л я т ь. Юнги хочет побиться головой о стол, и он ощущает острое и несколько угрожающее миру во всем мире желание заставить Намджуна сдать на права. Сейчас он мог бы спокойно выпить немного виски и, пусть и с трудом, отдать другу машину, но не-ет, у Джуна сотый уровень интеллекта, восемьдесят пятый силы и третий ловкости, доверять ему машину можно только в случае необходимости ее экстренной утилизации. Он всё ещё обреченно посматривает на открытую переписку с Чимином: его сообщение прочитано и сейчас, видимо, поднято на общее обсуждение и голосование – рубить голову с плеч или всё-таки нет. Ким Тэхён своего соулмейта, свой лучик, своё, чтоб его, солнышко, в обиду не даст. От кого: Мими :с хёёёёён если бы я хотел выбрать что больше нравится я бы выбрал и ты ничего не узнал бы просто забрал ту что нравится мне меньше Юнги скользит взглядом по этим строчкам и тихо хмыкает, делая небольшой глоток кофе – Чимин безусловно прав. Но, эй. Сейчас Юнги в состоянии пялиться только на эти роскошные сочные бёдра, и на сами толстовки ему очень глубоко и категорически поебать, не говоря уже о том, что сам он предпочитает чёрные или белые, совсем уж максимум — с минималистичным принтом или какой-нибудь возмутительной пошлостью, замаскированной под искусство. От кого: Мими просто скажи что думаешь ну типа оранж подходит под твои волосы и ты будешь похож на тигра ррр но зато мятный хорошо оттеняет цвет твоей кожи Юнги старается не закатывать глаза. Правда. Искренне и серьезно. Но ему честно нет абсолютно никакого дела до того, как на нём смотрится толстовка, а вот Чимин. Чимин, зависимый от его, да вообще от чьего угодно мнения. Юнги машинально облизывается, толкается языком за щеку и глубоко задумывается. Если рассматривать эти сообщения как подсказки, то… То что, собственно? У Чимина вообще, блять, розовые волосы, как это должно сочетаться хоть с чем-то из этого? — Судя по тому, что ты выглядишь как человек, решающий судьбу всего мира, что-то случилось, — Намджун наконец приземляется в своё кресло, обдавая Юнги запахом сигарет и широкой белоснежной улыбкой. — Ах, эти зефиринки такая прелесть! Совсем как… — он заминается, краснеет, но Юнги игнорирует любые сказанные другом слова и любые поводы для подъебок. Пусть на эту кофейню рухнет хоть чёртов астероид — всё это не имеет и процента от важности сообщения Чимина. Джун неловко бормочет: — А впрочем, забей, не суть. Кхм. Юнги-хён? — Чего тебе, — Мин плебейски устраивает локти на столе и с философским смирением наблюдает за тем, как количество сообщений Чимина увеличивается в геометрической прогрессии. Он ворчливо бросает: — Джин вспомнил о том, что клубнику надо было заказывать ещё летом, и теперь нам надо построить машину времени, чтобы доставить её свежей ему в рот? — С тобой все ок? — Намджун хмурится и демонстративно трогает его лоб, тем самым заставляя оторваться от переписки. — Я отошел буквально на пять минут, что произошло? — На вот, — Юнги смиренно толкает ему по столу телефон с открытой перепиской, — читай. Смотри. Думай. Я, вот, думаю. Намджун саркастично-вопросительно выгибает бровь, явно поборов желание закатить глаза, но послушно читает их с Чимином переписку, особенное внимание уделяя фотографиям. — Думай, говорю, а не пялься, засранец, — Юнги ворчит, ревниво отбирая телефон обратно, и победно стонет: — Спасибо господи, он остановился, — последним чиминовым сообщением значится провокационное: «или я не прав, хён?((((», следующее сразу после череды рассуждений о том, как он страдает и не может выбрать сам — несчастные весы, — и что, мол, только Юнги-хёну подвластно такое несомненно тяжелое решение. Язвительность Ким Тэхёна чувствуется не иллюзорно. Юнги вздыхает: — Ну вот и что мне на это ответить? — Просто выбери толстовку, в чем проблема? — Намджун выглядит совершенно не впечатленным, да и помощи от него ноль целых хер десятых, как, впрочем, и всегда. Юнги давит в себе желание выбить из его рук ебаное зефирное какао и просто пытается передать всю степень и глубину своего разочарования тяжёлым осуждающим взглядом. — В следующий раз, когда Джин попросит тебя купить лазурные салфетки, а ты будешь с потерянным ебалом пялиться на сапфирные и голубые, я тоже спрошу у тебя, в чём проблема, — Юнги скрещивает руки, бросив на Джуна второй осуждающий взгляд, делает глоток кофе и опять задумывается. С одной стороны, оранжевая толстовка больше напоминает ему Чимина цветом — тёплым и мягким, а мятная — себя самого. Помнится, даже было время, когда у него были волосы похожего цвета. Но Юнги почему-то кажется, что Чимину понравилось бы обменяться ими, и он доверяется интуиции: От кого: Юнги мятную бери мятную, она тебе явно нравится больше и скажи тэхену, что если продолжит язвить, получит от меня по жопе лично Юнги невольно ухмыляется, видя мгновенно появившуюся череду панических сообщений — этот малыш слишком недооценивает то, насколько они все втроём с Джином очевидные, когда пытаются вот так играть. Не выкупал это, наверное, только Намджун, но там уже вообще тяжёлый случай — в относительной близости Джина намджунов, без лести, гениальный мозг отрубался просто намертво и не подавал признаков жизни. Вообще. — Ну и что ты выбрал? — Намджун, увлечённо тыкающий в зефирины пальцем и слишком восторженно наблюдающий за тем, как они с неторопливым покачиванием перемещаются по поверхности какао, вообще не внушает Юнги доверия как адекватный элемент. — Мятную для него и оранжевую себе, — Юнги решает промолчать про очевидный милый сговор, чтобы позволить Намджуну и дальше пребывать в счастливом неведении и мыслях о том, что их переписку с Джином видели только они двое. Наивный. — Он, в конце концов, больше подходит к его волосам. — А ты теперь будешь ходить в оранжевом? — наконец отвлекшийся от зефирин Намджун издает мерзкий звук, похожий на хихиканье и кашель одновременно. — Чимин толкает тебя на страшные вещи. Я уже хочу это увидеть. — Вне зависимости от твоего или моего желания – это увидят все, — Юнги кисло кривится и с мрачным видом пялится на свою чёрную, словно балахон смерти, толстовку. Он неуверенно добавляет, скорее убеждая самого себя: — Да похуй, это ведь всего лишь вещь. — Оранжевая, — Намджун хохочет, запрокидывая голову, и на этом разговор кажется законченным. Они спокойно залипают каждый в свой телефон, неторопливо допивают напитки и закусывают сладкими пирожными. Юнги даже особо не чувствует вкус, все его имевшиеся в распоряжении рецепторы издохли ещё на моменте, когда Тэхён на кой-то хер притащил морковный торт с ягодами и взбитыми сливками в качестве украшения. Торт из овоща. С ягодами. И сливками. Юнги вздыхает и внезапно замирает. — Вот ты никогда не задумывался, — задумчиво начинает Мин, озарённый неожиданной мыслью, — что большая часть наших проблем начинается со слов «Тэхён сделал» или «Тэхён придумал», или ещё с десяток вариаций, в которых неизбежно повторяется имя Тэхёна? — В каждой компании должен быть такой долбаёб, — Намджун пожимает плечами и даже не выглядит особо впечатлённым. — Да по сути, все мы порой творим странные штуки. Вот, например, когда ты нарядился горничной на спор, и час работал официантом в кафе? — Тэхён, — Юнги говорит это как само разумеющееся, слегка склонив голову к плечу, и возмущенно добавляет: — Он меня подставил, понимаешь? Ну как я мог знать, что первогодка Чонгук золотой, мать его, гений и закрыл сессию на сто балов в среднем? Вот никак, меня подставили. Вот ты давай ещё вспомни, как ты в час ночи пел серенаду комендантше, чтобы она тебя пустила! — Ну пустила же, — Джун легкомысленно отмахивается, словно и не ныл две недели подряд, что от этого позора не отмыться и он никогда больше не выйдет из общежития и не будет пить с Тэхёном. — Да и что ты бесишься? Тэтэ принёс в нашу жизнь намного больше экстрима, счастья и необычных моментов, да, — видя скептичный взгляд Юнги, друг действует на опережение, — даже когда мы отсидели трое суток за то, что смывали граффити. Заметь, в дело нам это не занесли и просто профилактически оставили среди местного маргинального контингента, мол, смывайте, но не в три утра. Я к тому, что даже сейчас мы обсуждаем Тэ, более того, — Намджун важно поднимает палец вверх, а Юнги складывает руки на груди, закрываясь от очередной гениальной мысли, посетивший намджунов временами не гениальный мозг, — только благодаря его силе мысли ты имеешь в галерее фотографии бёдер Чимина. Уже плюс к карме, правильно? — Не напоминай мне об этом, — Юнги фыркает и не хочет соглашаться, хотя и прекрасно отдаёт себе отчёт о том, насколько сильно любит маленькую заразу Ким Тэ. — Вот мы с тобой два явно не самых глупых человека в мире и в обществе в целом. Почему мы не можем обсуждать, например, теорию струн или золотое сечение в музыке, разнообразия ради, или вот, я недавно смотрел на Нетфликсе документалку про… — Если она не про БДСМ — можешь даже не начинать, хён, — Намджун его перебивает, ухмыльнувшись, и они оба легко расслабленно смеются. Он заглядывает в телефон и добавляет: — Джин, кстати, отредактировал список ещё раз, так что нам надо будет ехать ещё ммм… далеко. И долго. — Да я ебал, — Юнги грустно смотрит в чашку, грустно отмечает там отсутствие кофе и так же грустно вздыхает, прежде чем встряхнуть головой и взбодриться, — ладно, давай кончать этот марафонный забег по магазинам и ехать домой к Джину. Я реально чувствую себя выебанным: мы торчим в дороге с шести утра, а сейчас почти час дня. — Если ты продолжишь эту прискорбную тенденцию, я тебя придушу, потому что поспорил с Хосоком на сто баксов, что с Чимином ты будешь сверху, — Намджун одним глотком допивает какао и издает короткий смешок, видя зависшее лицо Мина. — Вот и у меня было такое же выражение, ага. — Чимин? Сверху? Этот малыш? — Юнги слегка заторможенно хлопнул глазами и скрестил руки на груди. — Хосок ебанулся окончательно? Меня даже ты не завалишь, если захочешь, а он ставит на Чимина? — Ну, в случае со мной не стоит быть таким категоричным, хён, — Намджун расплывается в широкой усмешке, демонстрируя очаровательные ямочки на щеках, и игриво напрягает проступающие даже под мягким свитером литые мышцы. Впрочем, на Юнги это не производит абсолютно никакого впечатления, и Ким довольно быстро сдувается. — А у Хосока в принципе предпочтения какие-то странные. Помнишь, как мы случайно нашли у него в комнате кружевные трусики, хотя у него с девушками секса года два не было? — Я бы на твоём месте поостерегался с выводами, Джуни, комнату-то он тогда делил с Джином, — Юнги ухмыляется, слегка приподняв бровь, и игриво толкается языком за щеку. — К тому же, Хорс тогда так яростно протестовал, а вот Джин вёл себя подозрительно тихо, хотя никогда не упускает повода посмеяться. Ты уверен, что эти трусики не принадлежат твоей куколке? — Во-первых, Джин не куколка, — слегка покрасневший Намджун категорично скрещивает руки на груди и хмурит брови. — Во-вторых, не моя, и в-третьих… — И в-третьих, если ты продолжишь об этом думать, у тебя встанет, — Юнги посмеивается, с удовольствием наблюдая за тем, как лицо Намджуна становится ещё краснее, и залпом опрокидывает в себя оставшийся кофе, слизнув оставшиеся от сливок молочные усы. — Ладно, погнали. Я не хочу оттягивать момент своего столкновения с этим оранжевым кошмаром. Буду как пакман, вака-вака. — Кошак ты усатый. И рыжий, — Намджун смешливо фыркает, наконец справляясь с собой, слегка качает головой и встаёт, хлопнув в ладоши. — Чем быстрее закончим, тем быстрее я увижу Юн-пакмана. Ради этого стоит жить, вака-вака! — Ой, ну вот и нахуя я это сейчас пизданул, — Юнги мученически стонет, осознавая свою ошибку, и накидывает куртку, оставляя на столе несколько купюр. — Не отъебешься же сейчас от меня, несносное ты млекопитающее! Намджун коварно улыбается: он растягивает губы в до раздражающего широкой улыбке, демонстрирующий полный набор зубов, ждёт ровно до тех пор, пока Юнги выдыхает и настраивается на дорогу, и выразительно ехидно пищит: — Вака-вака, ёпта!