О пакманах, алкоголизме и любви

В дом Джина они попадают только ближе к шести вечера, как бы сильно не старались ускорить процесс. И ладно бы, если бы причиной были магазины или бесконечные уточнения Кима, которые Юнги предвидел ещё в тот момент, когда только поднялся вопрос о необходимости покупок. Стоило только вспомнить, как Хосок в прошлом году вытянул короткую палочку: его бесконечное нытье в прямом эфире они слушали всем чатом, и оно мгновенно увеличивалось в геометрической прогрессии, как только кто-то из него выходил. Но задерживают их не магазины, не Джин, не нытьё и не отсутствие молотого имбиря во всей чёртовой стране — их задерживают пробки. И вовсе не те, которые Юнги предпочитает видеть в симпатичных попках, а ебучие автомобильные восьмибалльные пробки и ебучий снег, бьющий в лобовое стекло с усердием Чонгука на тренировках по боксу. Словно этого было мало: Намджун внезапно возомнил себя Монсеррат Кабалье и всю дорогу радовал его исполнением всех существующих новогодних песен, в которых попадал дай бог в одну ноту из семи. В общем, из машины Юнги выходил с чётким желанием любить весь мир. Долго. И с пристрастием. — Мне виски и отъебаться, — это первое, что он говорит, устало потирая виски, когда падает на мягкий уютный диван бордового цвета, переживший всё и больше, после того, как полчаса затаскивал пакеты, рюкзаки и ящики с едой и алкоголем в дом. Сил нет вообще. Тело слегка ломит, хотя нагрузки не то чтобы непривычные — Юнги и сам не заметил, как за последние несколько лет оказался завсегдатаем спортзала вместе с Джуном и гиперактивным Чонгуком, но, видимо, сказывается ещё и психологическая нагрузка. Он хрустит шеей, облегченно выдохнув, и лениво осматривается: гостиная в домике Джина огромная, практически на весь первый этаж, с уютно потрескивающим камином и аккуратной лесенкой на второй этаж. Еще где-то тут прячется кухня, но её Юнги находит исключительно ночью и исключительно в те моменты, когда хочет выпить. Готовить в месте, где есть Ким Сокджин, он просто отказывается: кухня просто не сможет выдержать сразу двух гениальных поваров одновременно, а если и сможет, то переживут это наверняка не все. В целом он изображает предмет интерьера, ждёт свой виски и не особо вслушивается в мельтешение вокруг себя. Краем уха он слышит командные окрики Джина, нежное воркование Джуна с кухни, играющую откуда-то сверху музыку, заливистый смех и шаги. Постепенно напряжение, охватывающее тело, снижается, и он расслабляется. — А чего сразу не попросишь стриптиз и минетик, хён? — внезапно раздаётся глубокий и ехидный голос Тэхёна — это были именно его шаги, шаги-предвестники апокалипсиса. Он вальяжно подходит к камину, слегка покачивая бёдрами — Мин не совсем понимает, на кой хер разводить огонь в такой опасной близости от разноплановых неадекватов, но не спрашивает, потому что ему тепло и уютно, а Чимин, маленькое нежное солнышко, уже торопится к нему с его любимой бутылкой виски и стаканом. — Если ты готов станцевать у меня на коленях, а потом опуститься на пол и отсосать, я не буду против, — Юнги великодушно разрешает, ухмыльнувшись, и наливает первую порцию своего «лекарства». Он покачивает стакан, гоняя по нему виски, с удовольствием вдыхает глубокий древесный запах и делает небольшой глоток, чувствуя, как по горлу прокатывается жар. Мин добреет и практически мурлычет: — Но я думаю, твой Белый Кролик это не оценит. А где он, кстати? Опаздывает? Всё бы ничего, но Герцогиня придёт в ярость, если он опоздает. — В пробке, — вместо захихикавшего из-за отсылки Тэхёна говорит Чимин, который звучит как-то грустно, и Юнги моментально переключает на него свое внимание. Чимини осторожно усаживается на диван рядышком с ним, подобрав под себя красивые стройные ноги; на нём чёртова мятная толстовка, стоившая Юнги всех нервов мира, а в руках он держит такую же, но оранжевую, видимо, для Мина. На его голове осторожно расправленная рождественская шапочка с пышным белым помпоном и маленькой звёздочкой, из-под которой торчат… оранжевые волосы? — Чимини, ты перекрасился? — Юнги слегка приподнимает брови, почти с нежностью наблюдая за тем, как Чимин приосанивается на его вопрос и кидает быстрый, почти панический взгляд на Тэхёна. Обычно эти их переглядки его порядком подбешивают, но сейчас Юнги в благодушном настроении, и крошечная звёздочка на крошечной шапочке Чимина это состояние поддерживает с усердием ударной дозы серотонина. — Я… д-да, мне… — запинаясь, совершенно очаровательно лепечет Чимин, не найдя у изображающего экстравагантное дизайнерское украшение Тэхёна никакой поддержки, и взволнованно сжимает в пальчиках подол мягкой толстовки. Юнги не может не залюбоваться им и опять чувствует где-то внутри тёплый прилив нежности, а сам Чимин опускает почему-то порозовевшее лицо и невнятно бормочет: — Я давно хотел перекраситься, а эти толстовки… я… м-мне показалось, что будет забавно, если они будут словно… ну, парные. Вот. П-просто у тебя ведь когда-то были мятные, а я… Это глупо, хён, не бери в голову. Юнги буквально чувствует, как тает его холодное и суровое мужское сердце. — Это не глупо, Чимини. Ты очень милый, — Юнги невольно приподнимает уголки губ в улыбке, и его слова производят потрясающий эффект: Чимин широко распахивает глаза и буквально вспыхивает, словно маковый цветочек. Мин невольно думает о том, как же незаслуженно редко этот малыш получает комплименты, если так сильно реагирует даже на самый простой. Он давит желание нахмуриться при мысли об этом. — Я тоже давно не обновлял цвет и, думаю, мятный мне вполне подойдёт. Это будет даже забавно. — П-правда, хён? — глаза Чимина сияют, словно драгоценные камушки на солнце, и Юнги кажется, что ради этих глаз он готов хоть в мятный, хоть в розовый, хоть налысо. Честное слово, Чимин понятия не имеет, насколько Мин безволен и беспомощен перед ним. Пак застенчиво улыбается — его чудесные пухлые губки кажутся совсем мягкими и слегка надутыми, когда его улыбка такая маленькая и робкая, но выглядит это сногсшибательно или, точнее, сминшибательно. — Спасибо. — Привет оболтусам, променявшим жизнь на сомнительное семейное счастье! — их прерывает громкий и чересчур жизнерадостный голос, когда в дверь буквально с ноги вламывается разрумяненный Хосок в одном свитере с трахающимися оленями, неизменно доводящем Джина до молчаливого бешенства каждый новый год. В руках он держит здоровенную коробку, которую явно притащил с улицы, и лучезарно улыбается. — Я принёс тучки! — Ебу дал, солнышко? — ласково отзывается Мин, разве что не покрутив пальцем у виска. Он смотрит на Хосока с явным сомнением в чужом психологическом здоровье и деланно-озабоченно тянет: — Тучки, да? Чух-чух, паровозик? А дядя в белом халатике типа в сугробах погряз, я так понимаю. Оторвался, хвалю! — Люблю тебя, Юнги, хотя ты и пидор тот ещё, — Хосок звучит всё так же жизнерадостно и горделиво водружает коробку с глухим стуком прямо на стол. — А тучки — это игрушки на ёлку из ваты, их так моя бабушка называла. Кто будет украшать? — Я беру самоотвод, все же видели, что случается, когда скрещивают котов и ёлок? Вот и не советую пробовать, — Юнги демонстративно салютует Хосоку стаканом с виски и поспешно добавляет: — Тэхёна не подпускать, он опять их вывесит в форме пениса, и Джин нас по тихой перебьёт, а нация не должна лишиться своего золотого генофонда. — Золотой генофонд — это кто? Ты, что ли? — Хосок деланно непонимающе хлопает ресницами и с громким стуком ставит коробку с «тучками» на стол — Юнги едва успевает прижать к груди виски, как самое ценное, что есть у него, — а Чон ехидно язвит: — Или Тэхён? Или ещё какой-нибудь гей в этом доме? Прошу заметить, из нас всех женщины привлекают только очень ограниченное количество, и то этот факт стоит под сомнением, а мужскую беременность еще не изобрели. — Ну вот тут я поспорю, — Тэхён, охочий до споров в любое время года, мгновенно вклинивается. — Я личность исключительная, — он игнорирует громко прошёптанное Юнги «исключительно ебанутая», пока Чимин светло улыбается, и важно добавляет: — а мужчина родить может. — Если ты про свой ебаный омегавсёр, то… — Хосок вскидывается, закатив глаза, и скрещивает на груди руки, но Тэхён его перебивает: — Во-первых, не омегавсёр, омегаверс, а во-вторых, я в кои-то веки не про него, несносная ты бета. В истории были доказанные случаи, когда мужчина рожал, и пускай он при этом был трансгендером — факт остаётся фактом, ещё буквально поколение и всё реально. В конце концов, — он говорит уже спокойнее, вздёрнув палец, и бочком подбирается к сжатой в руках Юнги бутылке виски, — никто не отменяет суррогатное материнство. К тому же, — получив по рукам за попытку воровства, он надувает щеки, показав Юнги язык, и бубнит: — К тому же, я донор спермы, а это значит, что маленькие тэхёнчики заполонят мир. — Это будет хуже апокалипсиса. Тэпокалипсис — помяните моё слово, это обозначение появится быстро, — Юнги передёргивается и на всякий случай прячет бутылку под толстовку от греха подальше. Он решает умолчать о том, что уж по крайней мере он сам, Намджун и Джин точно бисексуальны, чтобы не разводить очередной срач, и внезапно отвлекается на незамеченный раньше фактор. — А где, собственно, ёлка? Юнги окидывает гостиную внимательным взглядом и слегка приподнимает бровь, натыкаясь на часть, являющуюся условной прихожей: там целая гора из их зимних шмоток и ещё одна ещё более внушительная из рюкзаков и чемоданов. На аккуратно сложенную рядами обувь он смотрит ещё дольше, прикидывая, кому же было не лень разгребать весь этот ужас, но быстро забивает. Все вокруг ему не мешают, даже скорее с интересом наблюдают за молчаливой инспекцией помещения. Юнги скользит взглядом дальше: сбоку от него на диванчике всё ещё сидит уже более расслабленный малыш Чимин в своей шапочке — он поглаживает самими кончиками мягких пальчиков оранжевую толстовку и что-то нежно мурлыкает себе под нос. Сухое сердце Юнги трескается от нежности уже в который раз, но он не позволяет улыбке растянуть губы и переводит вопросительный взгляд на дующегося Тэхёна. — Что, нету? — Тэ словно мгновенно скидывает надувшееся выражение лица, съехидничав, а затем тянется к животу Юнги длинными пальцами, захныкав: — Ну хе-е-ен, ну ты же меня лю-юбишь, ну не будь так жесто-о-ок. Ну мне Джин и так ни капли не даёт, чтобы я опять ничего не поджог, ну я правда не буду, ну да-а-ай! — Тэ, малыш, я тебя, конечно, люблю, но давать из нас двоих будешь только ты, как исключительный пассив. И вообще, алкоголь — это вредно, а я ответственный хён и не имею права спаивать своих донсенов, — Юнги показывает ему язык, заставляя захныкать ещё жалобнее, и переводит взгляд на вторую половину гостиной — там как раз клочок расчищенного пространства под, собственно, ёлку. — Так, Хорс, ёлка-то где? Я же вижу, что она здесь должна быть, но её здесь нет, — он выразительно кивает на одиноко стоящую подставку. — Она типа как суслик? Её нет, но она есть? — А она на улице! Уже срублена, но еще не занесена, — Хосок снова звучит отчаянно позитивно и демонстративно потрясывает ёлочкой из ваты; Юнги про себя отмечает новый оттенок его до невозможности многогранного голоса. Чон легкомысленно пожимает плечами. — Ну сам подумай, хён, здесь был Джин, а он готовит и посылает всех, кто пытается ему помешать и зайти на кухню, если их фамилия не Ким, а имя не Намджун, но все мы здесь прекрасно понимаем причину. Ещё был Чимини, но он маленький, — в этот момент Чимин возмущенно мычит, краснея, а Хосок ему подмигивает: — И вообще, он самый хорошенький, таких нельзя заставлять работать. Я звезда вечера, у меня тучки, а не рабский ёлкотаскательный труд, а Тэ, ну… — Нет, ну я мог бы, — Тэхён пожимает плечами, опираясь бедром о подлокотник дивана и грустно добавляет, — но мне не разрешили. — Ясно, блять, — Юнги вздыхает и с долей сожаления оставляет стакан в сторону. Он прекрасно знает, насколько сильно Чимин любит новогоднюю атмосферу, украшения и в особенности ёлку. Да, Юнги слаб, да, он это признаёт, да, он неохотно встаёт с дивана и гаркает: — Джун, или твоя жопа через две минуты окажется на улице добровольно, или она сделает всё то же самое, но с отпечатком моего ботинка! — Иди нахуй, хён! — Джун дружелюбно отзывается откуда-то с кухни, веселя Юнги уважительным обращением и недвусмысленным посылом, но спустя несколько секунд появляется в проёме с вопросительным выражением на лице. — Кто-то умер, в чём срочность? — Ты такой оптимист, я в ахуе просто. Вас с Хоби нужно запереть в одном помещении на пару часов и посмотреть, кто победит, — Юнги хрустит шеей, покрутив головой из стороны в сторону, и говорит уже более спокойно: — Нужно принести ёлку, а мускулистый кроль вне зоны доступа, так что местный клуб дистрофиков запросил гуманитарную помощь. — Ой, ну вот кто бы говорил, хён, твоему цвету кожи мёртвые позавидуют, — Хосок возмущенно надувает щеки, запыхтев. — То, что ты каким-то неведомым миру образом умудрился накачаться, ещё не отменяет того факта, что ты уполномоченная бледная немощь! — Хён не бледный, у него просто кожа белая, — в разговор внезапно вклинивается Чимин, и Юнги, уже открывший было рот для язвительного ответа, смотрит на него с удивлением. Малыш от этого слегка краснеет, но смотрит вполне уверенно. — Такую называют аристократичной, это красиво. — О-о-о, началась в Париже революция, блять, я сваливаю, — Хосок обреченно стонет, капитулируя, водружает себе на голову красную шапочку с белым помпоном и решительно заявляет: — Вы идите морозить яйца, а я к Джину их резать. Чимин, у тебя ответственное задание по наблюдению за Тэхёном, не спускай с него глаз! — Да не такой уж я и неадекватный, — Тэхён возмущенно вскидывается, скрестив руки на груди, и слегка надувает вишнёвые губы. — Я на вас Гукки пожалуюсь! — Ещё немного, и кроли-переростки мне начнут в кошмарах сниться, — Юнги закатывает глаза и ласково добавляет: — Тэхён, радость моя, ты не неадекватный, а особенный. А быть особенным в одиночестве опасно. Для окружающих. Джун, ты готов? Намджун кивает, натягивая на голову свою любимую нелепую шапку, связанную ему Джином в самых первых своих потугах в вязании ещё лет пять назад, но их внезапно останавливает нежный голос Чимина: — Хён, подожди… — Да, малыш? — Юнги говорит это на автомате, как сотни тысяч раз говорил про себя, поворачивается на сто восемьдесят градусов, чтобы оказаться к Чимину лицом, и они оба замирают. Тэхён где-то сзади гнусно похрюкивает в подушку, лукаво блестя тёмными нечитаемыми глазами, а Джун, гад, предприимчиво пользуется моментом и старательно линяет, едва не вписавшись в проём. Чимини не вставал с дивана, просто развернулся на нём так, чтобы облокотиться локтями на спинку, и теперь его совершенно очаровательная, красная от смущения мордашка светит не хуже новогодней гирлянды. Юнги прокашливается, взъерошив волосы и слегка приподнимает уголки губ, надеясь, что не покраснел: — В смысле, да, Чимини? — Н-ну, — Чимин часто хлопает густыми длинными ресницами, словно собираясь с силами, и, судя по тому, как дёргается его тело и как сзади раздаётся жалобное «блять!», двигает Тэхёну пяткой в лоб. Юнги ухмыляется шире, мысленно погладив Чимини по пушистой макушке, но внешне выглядит спокойно, выискивая сапоги и позволяя Паку собраться с мыслями. Это увенчивается успехом, и малыш наконец тихонечко лепечет, кивнув на торс Юнги: — Хён, твоя… толстовка. Она не выглядит слишком тёплой, а там всё-таки стало холоднее. Может, ты переоденешься? Вот эта толстовка очень мягкая, ты можешь потрогать, если не веришь. Юнги уже шнуруется и прячет улыбку, неторопливо разгибаясь обратно. Мысль звучит довольно здраво, особенно если вспомнить, что под этой толстовкой у него нет ничего, кроме самого себя. Так что как только он заканчивает с сапогами, придирчиво осмотрев их, то отряхивает руки, быстро подходит к дивану и осторожно сжимает в руках кофту. Маленькие чиминовы руки оказываются в его собственных, и, конечно, Юнги отдавал себе отчёт об их разнице, но чужие ладошки в его ладонях кажутся совсем крохотными, мягкими и очаровательно пухленькими. В этот раз Мин не сдерживает улыбку и начинает мять ткань, непременно задевая чужие тёплые и нежные пальчики. — Действительно мягкая, — Юнги тихо хмыкает себе под нос и скользит пальцами по ткани, видимо, задевая чувствительную кожу Чимина — другой причины, почему этот малыш вздрагивает, он не видит. Юнги поднимает глаза на его порозовевшее лицо с судорожно приоткрытыми губами и мягко мурлычет: — Прости, случайно… — В-все нормально! — Чимин почти пищит, вырывая свои ладошки из миновых, и забавно часто ими машет, пока не останавливается, чтобы потрогать пальчиками горящие щёки. — П-переодевайся давай. Я хочу ёлку. Чимин совершенно очаровательно надувает свои плюшевые губки и игриво поворачивается к нему боком, сползая обратно на диван. Юнги определённо не тот человек, который будет спорить с таким милым малышом, поэтому он просто хмыкает, стягивая свою чёрную толстовку через голову, небрежно отбрасывает её на диван, не глядя, и надевает оранжевую. Холодный воздух неприятно оглаживает обнаженную кожу, но мягкая, реально мягкая и явно сделанная для зимы ткань не то с утеплителем, не то хуй знает с чем, довольно быстро накапливает тепло обратно. — Неужели даже без сетки и розовой подкладки? Тэ неожиданно не использовал возможность для подъебки? — Юнги хмыкает, оправляя низ толстовки, и поднимает взгляд на приоткрывшего от удивления ротик Чимина. — Малы… — он буквально прикусывает себе язык, и исправляется: — да блять, Чимин. Всё ок? — Д-да, — Чимин всё ещё пялится куда-то в сторону его живота, розовея плюшевыми щёчками и слегка зажав кончик языка между зубками. Он заикается, с трудом подняв взгляд: — А ты… Т-ты совсем ничего не носишь под одеждой, хён?.. — Почему ничего, — Юнги недоуменно склоняет голову к плечу и без задней мысли задирает толстовку, обнажая пресс. Он слегка оттягивает большим пальцем резинку нижнего белья, позволяя ей шлёпнуть по коже и хмыкает: — Белье на месте, носки тоже. Я обычно не ношу под толстовкой футболки или майки, потому что моё тело само по себе довольно горячее, я не мерзлявый, — Юнги снова взъерошивает волосы, подмигнув покрасневшему ещё сильнее Чимину, и рассеяно бросает: — Ладно, спасибо за заботу, Чимини, но если я сейчас же не появлюсь снаружи, то кто-то сдохнет. Или Намджун, или Намджун. Уже в проёме Юнги слышит странный звук, похожий на тонкий жалобный стон, но, видимо, ему просто кажется, и он выходит на улицу, слегка сморщив нос. На улице приятно сумеречно и не так уж и холодно, в общем-то, потому что ветер уже успел немного стихнуть. Он находит Намджуна по звуку: из-за дома слышится возня, невнятные маты и, судя по грохоту, безвестная кончина какого-нибудь несчастного предмета. Юнги закатывает глаза. — Ты там жив ещё, Намджуни? — он окрикивает друга, натягивая на руки захваченные с собой тонкие перчатки, и сосредоточенно пробирается сквозь толстый слой пушистого снега. Юнги невнятно ворчит себе под нос: — Блять, с утра же отправлю сюда Гука с лопатой наперевес, ну что за ледяной пиздец. Кай, Герда уже в пути! — Лучше бы ей захватить с собой оленя, хён, — сразу за домом его ждёт чудесное зрелище отфыркивающегося от снега Намджуна, явно успевшего пару раз в него окунуться с головой. — Я в последний раз такое обилие белого цвета видел только в своей ладони. — Я так понимаю, мою ежегодную подписку на пакет твоих уебанских шуток ты решил продлить досрочно, да? — Юнги фыркает себе под нос, наконец пробравшись, и оттряхивавает чужие плечи и грудь от лишнего снега, смахивая его даже с шапки. — Тебя как будто обкончал Санта. — Я так понимаю, у меня подписка на твои уебанские шутки пожизненная, — Намджун гримасничает в ответ, и кивает в сторону здоровенной, практически трёхметровой ёлки у себя за спиной: — Я не знаю, чья это была идея, но дядюшка Фрейд смотрит на того, кто выбрал эту херобору, с интересом. Думаешь, дотащим? — Думаешь, у нас есть выбор? — резонно уточняет Юнги, слегка вскинув бровь. Он окидывает ёлку впечатленным взглядом и даже присвистывает: — Мда. Как говорит Джин, мыши плакали, кололись, но продолжали жрать кактус. — И к чему это сейчас было? — Намджун озадаченно хмурится, склонив голову к плечу. — К тому, что руки в ноги, ноги в жопу и потащили, блять, — Юнги широко ухмыляется в ответ на намджунов обречённый стон: он настолько усердствует, что его слышно, наверное, даже на другом конце леса, окружающего джинов домик. Как бэт-сигнал, но для обнамджуненых. Юнги про себя мерзко хихикает от этой шутки и кидает другу вторую пару перчаток, потому что кто, блять, смелый, кто, блять, не боится рассечь руки в кровь, тот, естественно, Намджун. — Перчатки для тупых, да? — Юнги ворчит, пока обходит ёлку и меряет её в шагах. — Вот если бы я не знал, что Тэхён опоздал и прибыл уже когда эта ебанина была тут — поставил бы сто баксов на то, что выбирал он. Королева, блять, размеров. — В каком смысле? — пыхтящий Намджун недоуменно на него оглядывается. — Ты что, никогда не ночевал наедине с Тэ? — Юнги приподнимает бровь и ухмыляется, когда Намджун озадаченно и отрицательно качает головой. — Ну тогда тебе определенно повезло, — он замирает на мгновение, обдумывая, — и не повезло не увидеть того, что больше никогда и ни при каких обстоятельствах не покинет твой мозг. Ты предпочитаешь перед или зад? Юнги запрокидывает голову, осматривая это лесное чудовище вдоль и поперек, но не представляет вообще, как это пролезет в дверь. Не суть важно, слишком ли узкий проход, или слишком велика ёлка — эта херь в любом случае туда не пройдёт, какой стороной не пихай. — Я предпочитаю зад, потому что не люблю, когда ебут меня, — Намджун фырчит себе под нос, наконец натягивает перчатки и идет к стволу, на ходу оправляя рукава. Он деланно оптимистично заявляет, размяв шею: — передок на тебе, хён, так что хватай сочный конец, отряхивай кончу Санты и потащили. — Объективно, в случае с ёлкой сложно сказать, куда именно надо вставлять, — Юнги ответственно стряхивает пару снежинок с первой же попавшейся веточки, считает первую часть миссии выполненной и уверенно идет к центру. — Никакого, блять, сочного конца в мою смену: на мне центр, а ты хватай за бедро, в смысле, блять, бревно. Вот никакой личной жизни с твоими всратыми эвфемизмами, блять! — У тебя её что так, что не так, все равно нет, — Джун сзади сосредоточенно пыхтит, но уверенно хватает за ствол и пристраивает его на своём широком плече, крякнув, — на счет, сука, три, встаём. Ты уже взял её за тонкую талию? — Если бы она была тонкой, половина наших проблем решилась бы сама собой, Джун, — Юнги кричит в ответ, отплевываясь от иголок, и командует: — три, сука! Самое невероятное во всём это мероприятии, что они не заваливаются ни набок, ни на спины, вообще никуда, только утопают в гребаном снегу. Намджун старательно и очень громко считает их шаги, как заправский солдат, и они неторопливо, но уверенно тащатся в дом со скоростью и грацией улитки-инвалида. Юнги не видит перед собой ничего, кроме чёртовых зелёных иголок, так и норовящих кольнуть тонкую бледную кожу, невнятно матерится, и думает о том, что тех пары глотков виски явно не хватает — то, что это приходится делать на слишком трезвую голову, явно не улучшает его настроения. — Не влезет! — когда они всё-таки добираются до входа, Джун, как Юнги и подозревал, невнятно орёт и, судя по звукам, тоже отплёвывается от иголок. — Её надо, блять, другим концом! — А ты попробуй растяни, пальцы-то у тебя рабочие, — Юнги гнусно хохочет в ответ, но послушно разворачивается, кряхтя и матерясь через слово: — Ёбаная ёлка, ёбаная, сука, зима, ёбаные, блять, колючки. Этот день когда-нибудь закончится? — Да послезавтра год закончится, хён, — Намджун поддерживает его как может, но, в силу своей природной грации, оступается и, ойкнув, толкая крякнувшего Юнги вперед. — Блять, прости, не рассчитал. Они с грохотом вваливаются в дом вместе с ёлкой и снегом с половины леса, и Юнги с невнятным стоном поднимается, отряхиваясь от всего лесного мусора, который успел на него налипнуть. Ещё не подняв головы, он уже привычно орёт Намджуну: — Ты когда будешь толкаться в Джина, говори то же самое, он, блять, поймет и про… ой-ей, Джин, — Юнги наконец поднимает голову и прикусывает язык.  — Вот я даже не буду спрашивать, Юнги, — Джин выглядит до смешного очаровательным в этом своём милом кружевном фартуке, по уши измазавшийся в муке и угрожающе уперевший руки в бока. Впрочем, все угрожающее впечатление мигом пропадает, стоит ему мягко и явно взволнованно спросить: — Джуни, всё хорошо? Ты не ударился? Почему ёлка вообще такая… впечатляющая? — У Джуни всё заебись, ударился он ещё при рождении, а впечатляющая у нас не только ёлка, — Юнги бодро рапортует, поочерёдно отвечая на все три вопроса, совершенно по-собачьи встряхивается всем телом и сплёвывает случайно попавшую в рот иголку: — Тьфу, блять. Джин, я жрать хочу пиздец, твои золотые руки сообразят что-нибудь, или мы на голодном пайке до завтра? — Ты бессовестный льстец, когда тебе что-то нужно, — Джин фыркает, но щеки у него сладко румянятся от удовольствия — их самый старший и единственный для Юнги хён всегда был очень падок на похвалу. — Заканчивайте с установкой этого чудовища и идите на кухню, я что-нибудь приготовлю. Никто не звонил Кукки, где он? — Он всё ещё в пробке и наверняка тоже хочет кушать, — мягкий баритон Тэхёна звучит слегка огорчённо. Впрочем, ровно до тех пор, пока он говорит о Чонгуке. — Хёны, я вот дико извиняюсь, но мне даже интересно, кто её выбирал, потому что она подозрительно похожа на то, что выбрал бы я. — Её выбирал я, ясно? — из глубины гостиной доносится смущенный голос Чимина, и Юнги едва не давится собственной же слюной. Чимини? Серьезно, блять? Пак же словно отвечает на его вопрос, запищав: — И дело здесь вообще не в размере, а в том, что она была самая пушистая! — Ну, не знаю про степень пушистости Юнги, но с размером у него тоже всё нормально, — из-под ёлки наконец вылезает слегка придавленный Намджун и немного заторможенно, но мягко говорит: — Джин, солнышко, поставишь нам чаю? Джун явно оговаривается случайно, но эффект у его слов чудесный: Джин заливается краской так, что краснеют даже уши, застенчиво кивает и спешно ретируется в сторону кухни. Юнги, пожалуй, даже не может вспомнить, когда он в последний раз видел его таким смущенным. — Чудеса, — Юнги хмыкает, глядя на пустое место, где только что стоял Джин, встряхивает головой, а после осматривает поле работы. Течёт с них, как из ведра: снег налип не только на ёлку, но и на сапоги, на вещи и на голову, ещё сугроб чисто ввалился вместе с ними. А устанавливать это ёбаное дерево голым он пока что не планировал. — Так, мелкие, — он смотрит на встрепенувшихся Тэхёна и Чимина и даже не дёрнувшегося Намджуна и ухмыляется: — Реакция правильная и не запоздавшая, пять баллов. Вы в ответе за ровность этой хуй… — Юнги вовремя замечает, как грустно поджимаются губки Чимина и быстро поправляется, — художественного совершенства, да. Только не злоупотребляйте, ок? — Конечно, хён, — повеселевший Чимин кивает головкой, а затем робко заминается, но всё же решается попросить, когда Тэхён втихушку двигает ему локтем под бочок: — Я могу снять это на видео? Естественно, блять, просит Чимин, его чиминобезотказность, видимо, известна уже всем — Юнги мысленно обреченно вздыхает и смиренно разрешает Чимину делать все, что его душа пожелает. Намджун, что удивительно и подозрительно одновременно, даже над этим не ржёт. — Ладно, блять, — Юнги упирается руками в перчатках в свои бёдра и неприязненно смотрит на здоровенную пушистую поебень. — Джун, ты, к сожалению, выше, так что я снизу, а ты сверху. — А говорил, что не прогнешься, — Джун гнусно ржет, с силой хлопнув его по плечу, но послушно помогает поднять ель обратно и даже не сносит ничего в прихожей. И устанавливать её в четыре руки и два комментирующих голоса, орущих то левее, то правее, то ровнее, блять (Тэхён, кто же еще) — это просто сущее наказание. Юнги чувствует, как пот стекает его спине между лопаток, как волосы липнут ко лбу, а руки ноют и видит, что даже демонстративно присвистывающий Намджун дышит, как загнанная на убой лошадь. Чёртовы Сосновые, блять. — Да хватит над ними издеваться, мальчики, — череду бесконечного корпения разрывает высокий и нежный голос подобревшего Джина, — ровно всё, остановитесь. Я принёс вам чаю и еды. — Джин, ты просто ангел, — Намджун снова начинает ворковать, словно это не он только что крыл трехэтажным матом и ёлки, и криворуких создателей подставок для них. Юнги хочется блевать, и он даже не уверен: это от слащавости слов друга или же от выматывающего тяжёлого труда. — Как всегда просто божественно вкусно. Юнги отступает на пару шагов, чтобы проверить ровность дерева, окидывает его критическим взглядом, а после снимает толстовку, с удовольствием наслаждаясь свободой и прохладным воздухом. Он зачёсывает растрепавшиеся от снятия одежды волосы назад и топает к дивану, падая мёртвым камнем. — Вот теперь меня уже точно больше ничего не сдвинет отсюда, — Юнги облегченно выдыхает и лениво поворачивает голову в сторону зависшего и красного Чимина. Тот всё ещё снимает видео, только камера теперь направлена на Мина — не придумав ничего лучше, он просто делает своё фирменное движение губами, показывая клычок, подмигивает ему и слегка приподнимает бровь: — Хорошо получилось, Чимини? — Ч-что? — Пак, кажется, вообще словно в другом мире. Он осоловело смотрит то на самого Юнги, то на телефон и обратно, часто-часто моргает и нервно облизывается. Его мягкий язычок так аккуратно проходится по пухлым губам, что Юнги хочется по-намджуновски заворковать — настолько это мило. Его даже не посещают пошлые мысли, несмотря на весь недотрах, и, честно говоря, при наблюдении за таким невинным и очаровательным котёночком, как Чимин, в голову приходит только одно желание: обнимать и защищать. — Видео хорошо получилось? — Юнги даже невольно улыбается, переспрашивая, и вот теперь Чимин, вроде, останавливает запись, — телефон повернут к нему тыльной стороной и сказать точно нельзя. Мин усмехается. — Не хотелось бы, чтобы у Тэ была очередная тонна компромата на нас с Джуном. — Всё… — Чимин почему-то сглатывает, опуская глаза, и даже прокашливается, чтобы его голос звучал не так хрипло, — всё идеально, хён. Тебя покормить? Юнги едва не давится воздухом, изумлённо распахнув глаза — он слышит на фоне смешок Намджуна и гнусное хихиканье Тэ. Сделать… что? Чимин словно ждёт чего-то, а затем немного заторможенно моргает, оглядывается на выжидающие, расплывшиеся в широких ухмылках лица, и внезапно краснеет, прижав ладошку к пухлым мягким губкам. Пак выглядит совершенно смущенным и растерянным, словно сам от себя такого не ожидал, и Юнги всё же справляется с удивлением: — Покормить? Ну попробуй, малыш, — он в очередной раз не успевает поймать себя за язык, но решает просто смириться — Чимин сейчас и так смущён до крайности, хуже уже не будет. Юнги откидывает голову и ухмыляется, приглашающе кивнув на диван рядом с собой. Откуда-то сзади раздаётся присвистывание и слегка удивлённый, но азартный голос Хосока: — А вот это дело принимает по-настоящему интересный оборот. Не хватает только пива и чипсов. — Пиво в холодильнике, чипсы в нижнем ящике, — не менее заинтересованный Джин кивает в сторону кухни, не отрывая любопытного взгляда от Чимина. Он сидит на подлокотнике кресла Намджуна, забавно напоминая в своём милом передничке послушную жену, и лукаво улыбается: — Чимини, ты чего-то ждёшь? Во взгляде, который Чимин бросает на Джина, буквально светится оскорбленное «И ты, Брут», но он собирается с силами, чтобы коротко прерывисто выдохнуть, взять с принесённого Джином подноса тарелку с рисом и мясом и робко опуститься на диван рядом с Юнги. Юнги заинтересованно приподнимает бровь и даже соизволяет слегка сдвинуться, опуская руку, чтобы Чимину было удобнее — малыш осторожно сжимает палочками кусочек еды и дрожащими руками подносит их ко рту Мина. Юнги дёргает уголком губ, пристально, изучающе глядя Чимину в глаза и приоткрывает рот, слегка высовывая длинный язык. Чимин кусает нижнюю губу, краснея ещё сильнее, — взгляд у него странный, словно слегка мутный, и мечущийся, а щеки обжигающе-красные. Когда еда касается языка, Юнги не может удержаться и снимает её губами с палочек, широко открывая рот и насаживаясь достаточно неглубоко, чтобы не проткнуть себе горло. Удовлетворённый низкий стон срывается с его уст сам по себе. Юнги, блядь, так давно ел в этом кошмарном сегодня, что просто не может сдержаться: чувствовать своими вкусовыми сосочками настолько приятный вкус — это чистой воды эйфория. — Ладно, Джин, признаю: ты волшебник и это божественно, — Юнги неохотно открывает закрывшиеся от удовольствия глаза и смотрит на выронившего палочки Чимина. Он сидит, глядя на него широко распахнутыми глазами и приоткрыв свой очаровательный ротик и Юнги невольно хмурится: — Малыш, если тебе некомфортно, то… — Нет-нет, — Чимин реагирует на его голос моментально, моргнув, и подбирает с коленок упавшие палочки. Только сейчас Юнги замечает, что он сидит как послушная жена — тупое сравнение из-за тупого Намджуна который обожает тупое японское кино. Малыш сводит круглые коленки чуть сильнее и сбивчиво бормочет: — В-всё нормально, я просто, эм, удивился. — Стону? — Хосок даже чипсами умудряется хрустеть так, что это звучит ехидно, и демонстративно чокается с ухмыляющимся Намджуном баночкой пива. Он подмигивает Чимини, осклабившись в широкой ухмылке: — Стоны у нас дело такое, редкое, правда, Чимин? — А самое главное — всегда неожиданное, да? — Тэхён до омерзительного громко и гнусно хихикает вместе с ним, а потом начинает стонать на разные тональности, вовсю пользуясь широким диапазоном своего потрясающе глубокого голоса. Юнги, не оборачиваясь, кидает в него первым попавшимся предметом — толстовкой, — и она накрывает громкого и поразительно сексуального, даже несмотря на издевательский подтекст, Тэ, как попугая в клетке. Помогает ли это? Если бы, теперь стоны ещё и кажутся приглушенными, словно они реально в приват-комнате и подслушивают чужой сеанс. — Завали свое ебало, Тэ, вот только твоей порно-подборки нам тут для полного счастья и не хватало, — Юнги устало фыркает и снова поворачивает голову к застывшему Чимину. Малыш уже собрал палочками вторую порцию и держит её на весу, аккуратно подставив маленькую ладошку, чтобы рисинки не просыпались на диван. Юнги звучит почти нежно: — Забей на него, малыш, ты меня кормишь, а не наблюдаешь его концерт. Чимин в ответ на его слова весь вздрагивает, даже кончики его волос дёргаются от движения, и пытается осторожно поднести вторую порцию. Юнги открывает рот и послушно высовывает язык, движимый легким желанием поддразнить невинную кроху — его это так смешит, на самом деле, потому что обычно это перед ним вот так открывают рты, хныкая и выпрашивая, чтобы он кончил на лицо. И всё же… в том, чтобы поддразнить в таком ключе есть нечто… Нечто особенное. Поэтому во второй раз Юнги не просто обхватывает губами палочки, но ещё и медленно стаскивает с них порцию, облизнув в конце самые кончики. Застонать настолько же непосредственно, да и вообще хоть как-то, не получается: он в целом не особо громкий не то что в жизни, но и даже в сексе. Просто самый первый раз всегда ощущается… по-особенному. — Хён! — Намджун сзади хохочет, едва не расплескивая пиво, и Юнги всей своей шкурой ждёт от него подставы. Не зря, естественно. — Ты словно отсасываешь! — Я предпочитаю вылизывать, Джуна, — Юнги ухмыляется самыми уголками рта. Он высовывает язык и умело сжимает мышцы, заставляя его пройтись волной, поворачивает ребром влево-вправо, вызвав поражённый вскрик Джина, и подмигивает невольно распахнувшему рот Намджуну, растерявшему свою смешливость. — И можешь мне поверить, ещё никто не жаловался. — Ты не кот, ты какая-та ёбаная змеюка, — Хосок присвистывает, глядя на него круглыми глазами и высовывает собственный язык, неловко им пошевелив, словно ужаленный пчелой щеночек. Юнги невольно хохочет, запрокидывая голову, а Чон невнятно бубнит со все ещё высунутым языком: — Как ты это дшелаешь, шён? — Хорс, я читаю рэп. От ловкости моего языка буквально зависит то, насколько хорошо я это делаю, — Юнги слегка приподнимает бровь, всё ещё посмеиваясь, и поворачивается на Чимина. Тот почему-то снова буквально полыхает красным и сидит с совершенно выпавшим из реальности видом. — Чимини, вон, танцами занимается. Почему никто не удивляется его растяжке? Лично я, например, понятия не имею, что с моим телом нужно сделать, чтобы я мог так закидывать ноги. — Он их и раздвигает тоже неплохо, хён, — Тэхён ухмыляется, заваливаясь на диван рядом с Юнги, и кладет руку ему на плечи. Мин закатывает глаза, но придвигается поближе — его разгоряченное тело уже успело слегка остыть, а Тэ в нехарактерно для себя милом свитере был мягким и тёплым. — Но это всё равно было пиздец горячо. Никогда не думал, что скажу это, но я завидую тем, кто с тобой трахался. — Зачем завидовать, если можно попробовать, Тэтэ, — Юнги хмыкает, шутливо подмигнув, и они оба усмехаются: Мин не отрицает, что у Тэ симпатичная мордашка, горячая фигурка и страстный нрав, и, может быть, будь обстоятельства другими, они вполне могли бы переспать, но Тэхён был по уши в Чонгуке, а сам Юнги уже давно не мог смотреть ни на кого, кроме Чимина. Который, к слову, в ответ на их слова словно вернулся из реальности: — Это всё, конечно, классно, но Чонгук уж больно задерживается. Тэхён, ты точно ему звонил? — Чимин сводит брови, слегка поджав губы, и смотрит в сторону Кима как-то… странно. — Звонил так-то он мне, а не наоборот, — Тэхён деланно незаинтересованно отмахивается и неожиданно прижимается поближе к Юнги, обнимая его за обнаженную талию и укладывая голову на широкое плечо. Волосы у него мягкие, пушистые и шелковистые, так что Юнги особо ничего не имеет против неожиданно повышенной тактильности, но не понимает, почему Тэ так пристально и словно насмешливо смотрит на Чимина, мурлыча: — Чего же ты остановился, Мими? Или ты думаешь, что наш языкастый хён уже наелся? Хосок откуда-то сбоку присвистывает что-то подозрительно похожее на: «Ну все, пиздец, ща начнётся», но Юнги не оглядывается на него, продолжая удивлённо смотреть на неожиданно помрачневшего Чимина. — Просто боюсь, что тогда… рис окажется в твоих волосах, — Чимин мило улыбается, буквально цедя сквозь зубы, но всё его существо излучает буквально ощутимую угрозу, и Юнги становится стыдно. Он не должен был его дразнить — учитывая обстоятельства, наверное, сложно, когда вокруг тебя шутят на тему секса, явно же настроение испортили. И чтобы как-то разрядить напряжение между ними, Юнги тянется к телефону через Тэхёна, практически складывая того пополам и непроизвольно заставляя сползти головой между своих ног. Хосок сзади, кажется, давится. — Я позвоню мелкому, — уже вернувшись на место, Юнги подтягивает не торопящегося вернуть обратно голову-грелку Тэхёна себе на живот, и слегка недоуменно говорит: — Лежи тут и грей, Тэ, ты вообще что у меня там забыл? — Оценивал размер. Впечатляющий, кстати, — Тэхён язвит, хихикая, и с удобством укладывается обратно, скользнув щекой по выделяющемуся рельефу торса, и ехидно поглядывает на Чимина, надув губки: — Мими, дай и мне кусочек. Юнги рассеянно листает контакты, краем глаза поглядывая на то, как Чимин неожиданно грубо и явно не заботясь о сохранности тэхёнового рта запихивает в него огромный кусок мяса. Тэхён давится, но всё-таки проглатывает, подозрительно притихший Намджун и Джин о чём-то перешептываются, а Хосок с крайне довольным лицом делает фотографии. Юнги думает о том, что это позволительно, пока всё ещё довольно-таки прилично. Порой, когда рядом нет Чонгука, Тэхёна заносит так, что видео с ним впору выкладывать на порнхаб для любителей секса в одежде и без проникновения. Как бы там ни было, язвительный Тэхён на деле тёплый, мягкий и уютный. Разумеется, Юнги предпочёл бы, чтобы на его месте лежал Чимин, обвивая талию своими крохотными лапками и обжигая горячим поверхностным дыханием, но чего уж нет, того нет. Он лишь надеется, что однажды будет. — Я повешу твою толстовку, Юнги, пусть высохнет, — хихикающий Джин наконец подаёт голос, ставя его в известность, и слишком оперативно уходит, утаскивая за собой Хосока с Намджуном. Юнги чуть больше, чем на сто процентов, уверен, что они будут подсматривать и подслушивать, но уже так, что, не поймав за руку, не докажешь. Три заразы. Джин напоследок намекающе добавляет: — Тэхён, может, поможешь мне? — Что, вчетвером вешать сушиться одну несчастную толстовку? — Тэ намёк, каким бы он ни был, явно игнорирует и лишь поудобней укладывается на Юнги, выуживая из-под себя телефон. Он широко улыбается, демонстрируя белые зубки, и медово тянет: — Вы и втроем справитесь отлично, а мы вон, Чонгуку позвоним, да Мими? — Да уж надеюсь, — Чимин практически шипит и контрастно мило, высоко и нежно спрашивает у недоуменно моргнувшего от резкой смены его голоса Юнги: — Ещё кусочек, хён? — Мгм, — он благодарно мычит, открыв рот, сглатывает, не глядя на Чимина, и тщательно прожёвывает еду, задумчиво пялясь в экран. Телефона Чонгука нет. Не то он сам записал его как-то ебануто, не то удалил сгоряча — пойди пойми, что бывает с ним в стадиях повышенной раздраженности, так что Юнги решает пойти простым путём и бросает: — Блять, Тэ, у меня нет телефона Чонгука, звони сам и включи на громкую. Тэхён послушно угукает, оперативно клацает по экрану ноготками, и уже спустя несколько секунд они втроем слушают длинные гудки. Чимин как-то незаметно подкатывается ближе и теперь прижимается к Юнги сбоку, видимо, замёрзнув — его милые кругленькие коленки и бёдра, облаченные лишь в обтягивающие домашние лосины, вплотную прижимаются к его бедру, и это самая большая близость, что между ними бывает. Не сдержавшись, Мин протискивает руку под спинкой Чимина, обнимая за тонкую талию, и легко притягивает едва слышно охнувшего малыша к себе. — Не против? — он уточняет на всякий случай, но Чимин молчит, смущенно покачав головой, и, кажется, действительно совсем не против. Он даже осторожно кладёт маленькую ладошку Юнги на бедро, касаясь обнаженной кожи над краем штанов самым кончиком маленького мизинчика. Грёбаные мурашки, бабочки, тараканы, бегемоты или как там, блять, это называют в любовных романах, Юнги понятия не имеет, но сейчас словно испытывает всё одновременно. Если у него встанет — вся вина будем лежать на хрупких плечах Пак Чимина, только на нём и никак иначе. — Тэ, блять, у меня сломалась машина, и ты очень вовремя позвонил, — гудки обрываются криками Чонгука, заставивших вздрогнуть их всех троих одновременно. Юнги хмурится, а Чонгук звучит непривычно умоляюще: — Спаси меня, хён, я даже хёном тебя называю, видишь, в каком я отчаянии? Тут, блять, сугробы, метель и олени! Олени! Я не вру! Один, блять, пробежал мимо меня! — Блять, ребёнок, вот просто объясни мне, как ты каждый раз умудряешься в такое вляпаться? — Юнги выхватывает у Тэ из рук телефон, неохотно выпуская прижавшегося Чимина из своих объятий, и оглядывается в поисках своей старой чёрной толстовки, небрежно брошенной на спинку дивана. Он натягивает её одним легким движением и оглядывается в поиске своих ключей. — Где ты? — Хён? Хён! Нормальный хён! Юнги-хён, я так тебя люблю, ты бы знал, — облегчение в голосе Чонгука можно потрогать буквально физически. — Честно, я не е… не знаю, в общем, абсолютно. Я съехал на ту единственную, слава богу, проселочную дорогу и проехал примерно полпути, но моя машина заглохла. Спаси меня, хён, или мои кости обглодают олени. Они вообще типа глодают кости? — Зимой они едят лишайники и ягоды. Ты, конечно, ягодка та ещё, но на тебя они не позарятся, ребёнок, не реви, — Юнги фыркает, хватая ключи с полки, и коротко бросает напоследок: — Тэ, скажи Джуну, что я уехал, приеду с Чонгуком, Джин пусть не беспокоится. — Хён, но ведь ты пил! — Чимин выглядит обеспокоенным, сжимая свои крохотные кулачки и мило хмуря брови. — Может, пусть лучше поедет Намджун-хён? — Чимин, куколка, мне нужно выпить стакан минимум, чтобы действительно стать дезориентированным, а я едва пригубил, — Юнги говорит успокаивающе, мягко улыбнувшись, — тем более наш Намджуни права так и не получил, так что на машине он отъедет на три сантиметра и во что-то врежется, — он говорит это, мерзко хихикая, и уже собирается выйти, как тут его догоняет выглядящий взволнованным Тэхён, на ходу зашнуровывающий свои милые голубые ботиночки. — Я поеду с тобой, хён.