Призрак по имени Ким Тэхен

Юнги может видеть призраков. Сколько он себя помнил, он мог видеть их так же отчетливо, как живых. В детстве он не мог отличить одно от другого, пугая собственную мать невинным замечанием о том, что рука стучит в окно их расположенного на четвертом этаже гостиничного номера, или крича на своего отца посреди дороги, потому что они чуть не наехали на окровавленную даму на шоссе. Юнги все еще живо помнил визит к одной старушке-шаманке, когда ему было пять. Ее дом был завален статуэтками Будды и сомнительными пергаментами с неразборчивыми штрихами. То место пропахло благовониями, и он помнил, как все глаза выплакал, пока был там. Нет, не из-за последовавшего далее события (Хосок описал его как травмирующее, когда Юнги рассказал ему эту историю много лет спустя, тогда как последний думал о нем как о просто странном), и не из-за мучивших его духов, а из-за дыма горящих благовоний и сотни других свечей, которые у нее были, они постоянно щипали глаза Юнги, и он не мог удержаться, чтобы не плакать все время нахождения там. Именно шаманка рассказала о способности Юнги видеть духов его родителям (после того, как схватила его за голову своими морщинистыми, украшенными драгоценностями пальцами, окропила святой водой и ударила какими-то церемониальными перьями, выкрикивая мантры во все горло). Его родители вздохнули с облегчением, услышав это, и с тех пор вся жизнь Юнги была посвящена игнорированию мертвых и притворству, что у него нет этой проклятой способности. Почему он притворяется, спросите вы? Для начала, Юнги ненавидит, как все любопытничают, стоит ему раскрыть свои способности специально или случайно. Дети его возраста не доставляли ему особых проблем, большинство просто засыпали его надоедающими вопросами, которые он, в свою очередь, мог использовать, чтобы подшутить над ними (хоть это была совсем неправда, но однажды он сказал Икче, что призрак умершей в родах женщины преследовал его каждую ночь во сне, потому что Икче доставал его). Но вот кого он не любил больше всего, так это своих родственников (и ближайших, и дальних), которые брали его с собой всякий раз, когда им нужно было проверить участок земли для покупки, чтобы расспрашивать Юнги о смерти очередного старика. От мелких проблем с наследством до пропавших предметов и супружеской измены, его детство было наполнено приближенными к его семье людьми, просящими о множестве одолжений, которые его родители и сам Юнги не могли отклонить. Он привлекал внимание не только живых. Как только мертвые понимали, что он может их видеть, они уже не оставляли его в покое. Начиная с мольбы о помощи и заканчивая прямыми угрозами, Юнги был сыт по горло бесчисленными призраками, следовавшими за ним повсюду и думавшими, что он может решить их проблемы. В его жизни случались разные травмирующие события из-за того, что он вмешивался в дела мертвых. Поэтому, чуть повзрослев, он пообещал себе уделять этому дерьму как можно меньше времени в своей жизни. Он начал врать людям, знавшим про этот дар, что больше не может видеть призраков. Конечно, правда проскальзывала иногда, но когда ему исполнилось пятнадцать, родственники, полагающиеся на его способности из шкурного интереса, сошлись во мнении, что способности Юнги ослабли и свелись к единичным видениям и, следовательно, с экономической (или какой угодно еще) точки зрения больше не выгодны. По крайней мере, живые оставили его в покое. Иногда Юнги надеелся, что все и дальше будет просто. Он научился отводить взгляд от мертвых, взаимодействуя только тогда, когда это действительно неизбежно. Когда он был маленьким, он думал об этих призраках как о каких-то полоумных, появляющихся где ни попадя. Только когда он понял, что дети не должны сидеть на кухонном шкафу, или что людям не полагается стоять на дорогах, он понял, что они не были обычными людьми. Конечно, тогда ему было страшно, ведь некоторые из них принимали крайне ужасающий вид и появлялись в самое неподходящее время в самых неподходящих местах. Поначалу было жутко видеть, например, ехавшего на грузовике подростка с наполовину окровавленным лицом и свисающими кишками, кричащего и взывающего к нему каждую минуту бодрствования (но также и шокирующего его как случайно, так и намеренно посреди сна). И все же каким бы страшным и травмирующим ни было его детство в этом смысле, по мере привыкания даже к самым неприятным вещам Юнги, наконец, научился просто справляться с этим. Теперь он может жить спокойно, воспринимая духов просто как фоновое явление, хотя, конечно, когда его что-то слишком бесит, он в конечном итоге повышает голос, пугая как призрака, так и другого человека в помещении. Так было, например, с Чон Хосоком. Чон Хосок — лучший (и, вероятно, единственный) друг Юнги в Сеуле. Чон Пугливые Штаны изначально не имел ни малейшего представления о его спиритических способностях, за что Юнги отчасти благодарен, ведь Хосок точно не пережил бы этого. Когда Юнги поступил в университет, никто из окружающих не знал о его способностях, и все так бы и осталось, если бы не тот инцидент с Хосоком. Хосок только что переехал в новое жилье, и Юнги второй раз гостил в его новой квартире. Он помогал Хосоку в первый день переезда и определенно знал призрака, все еще живущего в квартире, духа аджуммы, которая умерла, поскользнувшись на полу в ванной несколько лет назад. Она просто стояла посреди комнаты с выражением лица, больше похожим на раздражение из-за нового жильца, поскольку тот самый новый жилец взволнованно щебетал (в истинно хосоковой манере) о новой главе продуктивной и ослепительной студенческой жизни. Судя по излучаемому позитиву, казалось, что Хосок не был в курсе смерти предыдущего жильца, и Юнги тоже не собирался сообщать ему (по крайней мере, намеренно). В конце концов, насколько он видел, аджумма не казалась ни опасной, ни злобной, просто еще один дух, застрявший в этом мире по причинам, которые сам Юнги не мог понять. Так что все было отлично и шикарно, пока Хосока не заставили посмотреть новый ужастик в кинотеатре из-за пари, которое он проиграл Донхёку, и на целую неделю он стал таким параноиком, что пришел в университет с синяками под глазами и похудевшим на 3 килограмма. Юнги знал, что проблема не в доме или духе аджуммы, поскольку Хосок нервничал везде, куда бы он ни пошел, Сынён даже выперла его из собственной комнаты после того, как Хосок молил, чтобы ночь закончилась, превратившись в младенца, которого нельзя было оставлять одного в туалете даже на минуту (Хосок умолял оставить дверь открытой). Той знаменательной ночью Юнги был вынужден нянчиться с Хосоком после загула, ведь каким бы раздражающим того ни считал, Хосок был (и все еще является) его лучшим другом. И даже после того, как он приготовился к очередной глупости Хосока, о которой его предупредила Сынён, Юнги определенно не был готов к тому, что Хосок будет дергаться от каждой мелочи вроде скрипа открываемой двери или Юнги, включающего воду в кране. Юнги все еще держался, даже после того, как Хосок попросился спать вместе на его крошечной односпальной кровати (потому что он сказал, что телесный человеческий контакт успокоит его, так как он был в ужасе, что сверхъестественное существо может просто толкнуть его в спину или типа того). И вот он оказался там, приклеенный спиной к спине Хосока и старавшийся оставаться неподвижным как скала, не обращая внимания на задницу своего лучшего друга, извивающуюся рядом с его собственной при каждом дуновении ветерка. И все же Хосок не мог заснуть, бормоча что-то о варианте покреститься, чтобы разогнать злых духов, и присоединении к общине. Это вообще не помогало, ведь призрак аджуммы присутствовал во время всего этого, блуждая сам по себе. Казалось, поначалу она находила забавным видеть Хосока, боявшегося даже вздохнуть, только потом уже совершенно взбесилась и обезумела после бесчисленных, нарушающих покой визгов. — Этот мальчишка даже меня смог напугать. Он! Напугал меня. Призрака!!! Он принимал душ, а я была здесь, занималась своими делами, смотрела телевизор, который он забыл выключить, когда он внезапно заорал из ванной, потому что подумал, что кто-то коснулся его ноги, хотя он просто задел плитку в собственной ванной! И эти двое так и продолжали трепаться, а Юнги просто лежал и думал о лекции в 9 утра, на которой ему нужно присутствовать завтра, и о том факте, что солнце, вероятно, взойдет менее чем через два часа. Недостаток сна и раздражение привели к тому, что Юнги сел на кровати и крикнул заткнуться, подразумевая как Хосока, так и аджумму. Оба были удивлены в равной степени, а после Юнги повернулся к Хосоку и толкнул длинную отрезвляющую речь о преодолении своего страха и о том, как он доставлял неприятности своим друзьям, что даже призрак согласился бы с тем, насколько он был раздражающим. — П-призрак? Т-ты о чем, Юнги? Конечно же его слова напугали Хосока еще сильнее. Но в сущности это и было началом того, как Хосок узнал о его способностях. Его лучший друг в конечном итоге также узнал об аджумме, которая хоть поначалу и ужаснула его до глубины души, стала в каком-то странном смысле способом научить Хосока, чтобы тот набрался храбрости. По сей день Хосок все еще живет в той квартире, и когда бы Юнги ни пришел, аджумма будет возмущаться по поводу того, что Хосок должен или не должен делать как арендатор по отношению к хозяйке (как же часто после того ночного инцидента Юнги приходится выслушивать возмущения аджуммы насчет привычки Хосока оставлять кран включенным или других мелочей, которые заметила бы только домохозяйка, вроде того, что он не ставит холодные напитки на подстаканник на деревянном столе). Так что, кроме Хосока, никто в его теперешней жизни в Сеуле не знает о его способностях. В какой-то степени то, что произошло той ночью с Хосоком, было максимальным взаимодействием с мертвыми, которое у него было за последние годы. Юнги определенно хочет, чтобы так и оставалось до конца его жизни. До того рокового лета, когда Юнги решил вернуться в свой родной город годы спустя. . Если бы только эта представительница чеболей оторвала взгляд от своего телефона всего на миллисекунду позже. Всего миллисекунда, и Юнги бы, вероятно, все еще занимал бы свою доходную должность официанта в том популярном в инстаграме каннамском кафе, куда ходят наслаждающиеся своей заносчивостью корейские выродки, оставляющие огромные чаевые. Всего миллисекунда, и эта "я дочь основателя корпорации Кан, владельца мебельной компании-мультимиллиардера, которой, вероятно, принадлежит та самая кровать, на которой вы спите" не увидела бы, как он украдкой плюнул в Potage a la Parmentier (ага, удачи в попытках произнести это), который дважды возвращал повару какой-то чванливый, одетый в шарф невоспитанный хипстер. Хосок безусловно предупреждал его, даже чаще, чем требовалось, что кто-нибудь однажды поймает его на осквернении еды очередного грубого чеболя, но этот вскоре-откушавший-его-слюну клиент полностью этого заслуживал. Кто же знал, что его благородный поступок поборника рабочего класса найдет свою трагическую кончину в руках некой Кан Ын, дочери основателя корпорации Кан, владелицы вашей кровати, стула и всего, что между ними. Единственное, о чем Юнги сожалел, так это о том, что суп был даже не для нее. Он уже подал этой девушке ее "горячий диетический соевый матча с дополнительным карамельным сиропом и медовой капелькой сверху" ранее и всем сердцем хотел бы плюнуть в ту зеленую подслащенную мешанину. В конце концов он устроил целую сцену, слова, острые как кинжалы, разрезали воздух, но закончилось все победой мебельной богини и вновь зародившейся ненавистью Юнги к городскому обществу и его собственной кровати (оказалось, она действительно произведена корпорацией Кан). Теперь, когда он потерял свою хорошо оплачиваемую работу, он в принципе больше не может позволить себе свою сомнительную квартирку в Тондэмуне, которая все равно практически разваливается. Может, все это действительно какое-то благословение, так как он и сам подумывал съехать из этой квартиры с тонкими стенами (его соседка либо нимфоманка, либо проститутка, как бы то ни было он понимает, что самое время сваливать, когда непрекращающийся звук секса третьих лиц начинает угнетать его из-за отсутствия собственного, вместо того, чтобы просто бесить), холодным душем каждые выходные и отключением электричества каждый второй вторник месяца. Единственное, что останавливало его от переезда, — это собственная лень, и пока его, наконец, не пнут, знаменитый апатичный Мин Юнги палец о палец не ударит. И вот он здесь, в городе, для которого стал чужим, с одним лишь чемоданом, набитым достаточным количеством одежды, чтобы пережить лето. Остальные его вещи оставлены для сохранности в подвале Хосока. Идея состоит в том, чтобы побыть маленьким куском сыновнего дерьма, который пользуется многолетней тоской и любовью своих родителей, заезжая в их жилье, или, как назвал это Хосок, Операция "Пожалуйста, Приютите Меня На Лето, Потому Что Я Хочу Сэкономить Деньги На Поездку На Ибицу В Следующем Году". На этот раз финансовые проблемы не должны стать главной заботой его лобной доли, и лето как когда-то в детстве, в компании League of Legend до самого рассвета, снова может стать реальностью. Когда начнется новый семестр, он может просто переехать в новую квартиру и найти новую работу. Но до тех пор это лето будет идеалистичным отпуском и запоздалым отдыхом, которого он заслуживает. Родители Юнги живут всего в трех часах езды на автобусе от Сеула, к северо-востоку от столицы на окраине Санмён, прямо у южного подножия горы Унаксан. Это не такой уж маленький городок и не так далеко от Сеула, так что в теории он мог бы навещать их каждый месяц, если бы захотел. Дело в том, что Юнги не хочет. Кроме его родителей и некоторых дальних родственников и знакомых у Юнги не так уж много причин приезжать. Тот факт, что он провел всю среднюю школу и остальные годы обучения в Сеуле, объясняет, почему у него нет такой сильной привязанности к городу, в котором он вырос. До этого лета он отдыхал максимум неделю, предпочитая либо путешествовать, либо проводить время в Сеуле среди дешевых бутылок соджу и приятной компании, которую мог себе позволить. Может, из-за того, что он живет в Сеуле уже почти десять лет, простой перерыв от шумного мегаполиса в тихом сельском городке наконец становится привлекательным. Может, пришло время воссоединиться с чуждым городом, в котором он вырос. Черт, может, пришло время полечить его легкие от плотного, загрязненного сеульского воздуха. Мин Юнги, отдыхающий от шума и суеты жестокого мегаполиса и приспосабливающийся к провинциальной жизни. Возможно, последняя и окончательная битва с мебельной императрицей так сильно ранила его гордость, что он нуждается в капле плацебо, чтобы уступить. Когда Юнги выходит с автобусной станции и медленно идет по главной улице города, он начинает задаваться вопросом, пожалеет ли об этом решении или нет. Хосок в шутку сказал, что пожалеет, предложив даже пари заключить на то, сколько времени ему потребуется, чтобы позвонить Хосоку и сказать, что переночует у него. Но нет, даже когда ряды зданий поначалу кажутся чужими, даже когда не получается вызвать в памяти типичную сцену езды на велосипеде во время заката или лица старых друзей детства, Юнги все еще думает и надеется, что эти воспоминания всплывут со временем. Позитивность и оптимизм, думает он про себя. То, что он заклеймил это решение как ошибку, принесет ему лишь недели сплошного разочарования. Ему требуется 15 минут, чтобы дойти от автобусной станции до дома, в котором он просто впитывает весь пейзаж, пытаясь пробудить любые похороненные детские воспоминания, которые у него есть об этом месте. Постепенно он вспоминает дом Чон Минджу на углу, от которого каждый мальчик в его классе упал бы в обморок, или дорогу, на которой он однажды упал с велосипеда и ободрал колено. Он начинает припоминать, что по конкретной дороге можно срезать путь к горной тропе, в то время как другая заканчивается тупиком, куда Кисок однажды привел их всех, чтобы отпустить свою домашнюю ящерицу. Сцены забытых кадров молодости медленно всплывают в его сознании. Там есть все, что он скопил до того, как ему исполнилось двенадцать, кажется, что прошла вечность, а не просто десятилетие. Часы отмечают три, а солнце все еще высоко в небе. Фигуры идущих по дороге людей привлекают внимание, хотя ни одна из них не выглядит знакомой. По крайней мере, никакого тебе случайного столкновения со знакомым лицом из прошлого, может быть, причина в черных длинных волосах, которые Юнги отрастил и завязал в небрежный пучок, и в дополнительных тридцати сантиметрах роста, из-за чего людям из его семейного круга труднее узнать его в лицо, даже если десять лет назад это было обычным явлением. Но похоже, Юнги забегает вперед, потому что какой-то молодой человек, идущий с противоположной стороны дороги, на которого он только что бросил быстрый взгляд, останавливается напротив. Юнги не обращает внимания на человека, который, кажется, слишком уж им заинтересован, и проходит мимо, пока тот не зовет его по имени. — Юнги, верно? Обернувшись с нахмуренными бровями, пытается вспомнить, где он видел это сочетание квадратной улыбки и ярких глаз раньше. Глаза парня с загорелой кожей засияли, прежде чем он дал Юнги ответ, который тот искал. — Это я, Ким Тэхен. Из начальной школы. Помнишь? — говорит он, указывая пальцем на себя. — Дом в самом конце улицы Хансон? Вечно разъезжающий на красном велике? Брат Онджин и Чонгю? Он сказал все это так, будто это помогло бы Юнги вспомнить его, но тот, наоборот, только сильнее хмурится, гадая, начнет ли этот Ким Тэхен перечислять даже свой любимые цвет и еду, думая, что это может помочь Юнги лучше его припомнить. — Все еще не помнишь? — говорит Тэхен, так по-детски надуваясь. Он закатывает глаза и вздыхает, резко опуская плечи и поджимая губы. — Ладно, большеротый Ким Тэхен. Теперь помнишь? Очень специфическая сцена шума начальной школы и детского смеха вспыхивает в памяти. Ким Тэхен, странные старшеклассники с самым громким смехом и самыми отвратительными идеями. Большеротый Ким Тэхен, известный по тому инциденту. Юнги не сдерживает ухмылку, когда постыдная сцена из прошлого прокручивается в его голове, как воспоминание из фильма. — О, конечно же ты вспомнишь то самое. Похоже, как и любой. — говорит Тэхен, со вздохом закатывая глаза. — Как у тебя дела? Ты так сильно изменился, я тебя с трудом узнаю, — говорит парень, пристально глядя на него сверху вниз, что Юнги находит довольно невежливым. Этот жест напоминает Юнги о младшей сестре его бабушки по отцовской линии, которая всегда возмущается, какой Юнги коротышка по сравнению с другими мальчиками в семье, прежде чем перескочить на разговор о семенах и женьшеневом чае с его отцом. — Десять лет, — просто говорит Юнги, пожимая плечами. Юнги не из тех, кто анализирует и всматривается так, как сейчас смотрит на него Тэхен, но, коротко взглянув, он видит, что у Тэхена, похоже, все в порядке, он определенно выше него (половое созревание никогда не было благосклонным, когда дело доходило до роста Юнги) и выглядит тот вполне нормально для молодого человека, готового покорять мир взрослой жизни в гребаной Южной Корее. — Помню, ты ушел до средней школы. О боже, я очень скучаю по простым детским дням. Значит, ты вернулся насовсем? — спрашивает он и смотрит на чемодан Юнги, его глаза сияют, а улыбка становится шире. Юнги собирается ответить, чуть приоткрыв рот, когда Тэхен снова продолжает, похоже, не закончив. — Будет здорово, вот увидишь. Город очень поменялся за десять лет, теперь у нас есть свой кинотеатр. Я могу все тебе показать. Такой облом, что многие люди, включая старых друзей, уехали, но с такими людьми как ты, держу пари, все станет лучше, — болтает он. И да, Юнги не может не задаться вопросом, как чьи-то глаза могут быть еще ярче, чем они уже есть (а у Тэхена они особенно яркие), или как его улыбка может быть еще шире. Тэхен окончательно напоминает поехавшего старого друга в поисках связи, и Юнги склонен отступить (как в прямом, так и в переносном смысле), разбивая взлетевшие до небес ожидания Тэхена тем, что он останется только на лето. Тэхен выглядит как побитый щенок после такого ответа, что на короткую секунду заставляет Юнги чувствовать себя скверно, прежде чем в итоге он вмешивается со словами "но не волнуйся, это будет долгая пара недель, и мы можем как следует потусить за это время", смывая малейшее проявление сочувствия чистым раздражением. Конечно, старые знакомые и воссоединение с прошлыми воспоминаниями — это здорово и все такое, но парень, переполненный таким энтузиазмом и обезоруживающим позитивом с самого начала, — это совсем не то, что нужно Юнги. Ради всего святого, он Мин Юнги, апатичный двадцатитрехлетний парень, он должен насрать на требовательный, вызывающий головную боль мир, но вот он здесь, думает, что может быть паинькой и воссоединиться с сельской жизнью детства, которая больше похожа на полузабытый сон с незапамятных времен. Ага, он совершенно точно начинает жалеть об этом решении. . Мин Юнги ведет себя как настоящий мудак, пытаясь поддерживать разговор с Тэхеном максимально кратко. Симулируя звонок матери, ожидающей его приезда, Юнги извинившись, откланивается, только после того, как сказал нерешительное "да" на восторженное приглашение Тэхена потусоваться и наверстать упущенное позже. Юнги отчасти надеется, что Тэхен сказал все это просто из вежливости, хотя, судя по его сверкающим глазам и жизнерадостному тону, Тэхен говорит только то, что думает. Волоча свой чемодан еще минут пять, он наконец добирается до знакомой дороги, ведущей к типовому старому одноэтажному зданию, где он вырос вместе с родителями и старшим братом. Его мать — типичная домохозяйка, а отец последние двадцать лет своей жизни работает в пятнадцати минутах езды на машине в банке в Санмёне, начиная как обычный клерк, а затем продвинувшись по корпоративной лестнице в качестве надежного менеджера. Поскольку его старший брат служит в армии, а отец работает, только мать встречает его у двери, крепко обнимая для начала и болтая о том, что он умолчал о прибытие автобуса и не позволил ей забрать собственного сына со станции. Старые воспоминания расцветают в его сознании. Ночные битвы за пульт перед телевизором, запах весеннего дождя, вкус самгетана его матери — все это мелькает перед глазами, как быстро сменяющиеся картинки. Запах дома и его привычность делают это решение таким трогательным, каким он себе навыдумывал. Мать Юнги велит ему отнести чемодан в его комнату и вернуться в гостиную, пока она разогревает свежеприготовленные банановые оладьи. Если вид гостиной вызывает у него безмятежное чувство детской невинности, его нетронутая комната демонстрирует свою безрассудную, бунтарскую часть. Плакаты Epik High все еще висят на стене рядом с постером Коби Брайанта. Трофей с его чемпионата по баскетболу в начальной школе стоит на его столе, покрытый тонким слоем пыли. Воспоминания о ночах, проведенных на кровати с Геймбоем в руках, и до времени, когда он впервые заплакал, засыпая на подушке из-за отказа Юджина в день Святого Валентина, наводняют его разум. У Юнги вырывается легкая, нежная улыбка. Он как раз проверяет свою кровать (убеждается, что она не изготовлена корпорацией Кан, потому что это единственное, что может испортить его хорошее настроение прямо сейчас), когда мать снова зовет его в гостиную. Мамина стряпня в доме детства заставляет Юнги снова почувствовать себя малюткой. И, конечно, как типичная мать, она всегда начинает разговор с того, что ругает Юнги за его длинные волосы и за то, каким тощим он выглядит, но с последним, думает Юнги, его мать бы не согласилась, если бы увидела дряблый валик жира, скрытый под рубашкой. — Вы, молодежь, иногда очень меня беспокоите. Я просто хочу, чтобы ты был здоровым, добропорядочным гражданином. Пожалуйста, просто живи нормальной жизнью, Юнги-я. Просто найди хорошо оплачиваемую работу, чтобы ты мог поднять на ноги свою семью и подарить мне внуков. — продолжает она, поглаживая его длинные волосы, в то время как сын съеживается на словах "добропорядочный гражданин" из-за воспоминаний о его плевательном шествии, о котором родители, конечно, понятия не имеют. — Если ты уже хочешь внуков, скажи сперва Кымджэ-хёну жениться, а не мне, — бубнит Юнги с полным ртом банана. Его мать касается его щеки, глядя на него задумчивым, печальным взглядом, и Юнги хмурится еще больше. В последний раз они виделись три месяца назад, когда его родители навещали его в Сеуле, и прошло уж точно не так много времени, чтобы она смотрела на него слезящимися глазами, как будто он только что вернулся из десятилетнего путешествия. — О, просто пообещай мне не умирать раньше меня, Юнги-я, хорошо? — произнесла она, прежде чем заключить его в объятия. Юнги, еще жуя, нерешительно обнимает свою дрожащую мать. Он видел ее плачущей бесчисленное количество раз (особенно во время ее ежегодного ритуала пересмотра "Титаника"), ведь она действительно сентиментальная, мягкосердечная женщина, но даже сейчас он может сказать, что она перебарщивает. Может быть, менопауза сыграла свою роль, Юнги ни за что не узнает, если она продолжит рыдать. — Я н-не могу даже представить, Юнги-я, если бы мне пришлось увидеть тебя или Кымджэ в г-гробу, — выплакивая все глаза на этой фразе, она продолжает. — Я имею в виду, что не понимаю, что чувствовали Кимы. Их бедный старший сын, этот славный, ж-живой Тэхен. И в этот момент Юнги давится бананом, разразившись сильным приступом кашля, его матери приходится разорвать драматические объятия и несколько раз сильно постучать его по спине. — Ч-что ты сказала? — выдавливает Юнги с полными слез глазами и дерущим горлом. — Что ты сказала про Тэхена? Мать бросает на него печальный взгляд. — О, разве ты не знаешь? Это Ким Тэхен, тот, что с улицы Хансон, один из твоих старых приятелей, везде катавшийся на красном велосипеде. Он умер всего пару недель назад. Ужасная трагедия, его родители в отчаянии. Глаза Юнги расширились. Его первый порыв — убедиться, что это не какой-то бестолковый, убогий приветственный розыгрыш, для которого Тэхен и его мать сговорились за его спиной. Но после осуждающего "ты же не лжешь мне, правда?" его мать, похоже, просто шокирована этой мыслью, и спрашивает, зачем бы ей это делать. Юнги собирается разузнать больше подробностей, когда замечает легкую складку между ее бровей, когда она складывает два плюс два. Тогда он и понимает, что никто не должен знать, с чем он столкнулся меньше чем через пятнадцать минут после прибытия в этот город, иначе люди, а конкретно сейчас — его мать, засыплют его вопросами, как и раньше. Юнги — последний человек, когда-либо желавший еще одной трагедии. Поэтому так медленно и обыденно, как только может, Юнги выдает, как же это шокирующе, и пытается увести разговор в сторону писем брата из армии и последних попыток отца порыбачить. Кажется, уловка срабатывает, ведь в течение следующих двадцати минут его мать более чем счастлива рассказать Юнги о строгой военной подготовке Кымджэ и измерении последних 10 рыб, пойманных его отцом (дополняя указанием места и времени с точностью до минуты), в то время как сын может думать только о встрече с предполагаемым духом недавно погибшего Ким Тэхена. Только когда его мать занята входящим телефонным звонком предположительно, от ее старшей сестры, который займет ее на ближайшие два часа, Юнги, наконец, может прокрасться в свою спальню и предаться тяжелыми размышлениям. Ким Тэхен, его друг детства, умер, и сегодня он разговаривал с его призраком. Что равняется массе проблем, особенно для Юнги, который ненавидит иметь дело с этой загробной ерундой. Все усугубляется тем, что это призрак кого-то знакомого, кого-то даже говорившего с ним. Юнги вздыхает, открывая дверь в свою спальню. Вот и пропало то небольшое хорошее настроение, которого, как он думает, ему хватит на все лето. И прямо тогда, когда он закрывает дверь и поворачивается к своей кровати, Юнги беззвучно кричит. — Привет, хен, — произносит призрак. Тэхен стоит посреди его спальни с неловкой улыбкой, почесывая голову. — Ты гребаный кусок... — Ну, сюрприз! — кротко говорит Тэхен, разводя руками. — Я мертв. Юнги чувствует желание немедленно зарыться лицом в ладонях. Решить провести летние каникулы дома? Теперь он точно жалеет.