опять метель

Эта зима выдалась самой холодной в Японии за последнее десятилетие. Отметка на термометре опустилась почти до -24, трескучий мороз то и дело рисовал на окнах невиданные узоры, улицы были пусты и тоскливы. Тёмно-серое пасмурное небо, заволочённое тучами, создавало стойкое впечатление, что ночь никогда не кончается, фонари не гасили даже днём, потому что редкие солнечные лучи, пробирающиеся сквозь свинцовый небосвод, не давали необходимого света. Всё вокруг будто погрузилось в непроглядную пугающую тьму. Все авиарейсы на ближайшую неделю были отменены, наземный транспорт тоже ходил с трудом из-за непрекращающегося снегопада, и японцы укутались в самую тёплую верхнюю одежду, чтобы пережить суровую зиму. Чифую не любил это время года. И, честно говоря, считал, что зима — это не лучшее время для свадьбы. Хината и Такемичи планировали сыграть её ещё в июне, но при подготовке что-то постоянно срывалось: дела на работе, долги, проблемы с гостями и приглашениями, выбранным букетом или праздничным тортом. Словно сама Вселенная до последнего мешала им осуществить задуманное. И вот неделю назад они наконец-то объявили друзьям точную дату своего торжества. 27 декабря 2018 года. Почти сразу после Рождества. Такемичи захотел лично вручить Чифую его приглашение и специально для этого даже наведался в зоомагазин. Поздно вечером, когда очередная напряжённая смена уже подходила к концу, он появился на пороге с последним звоном колокольчика над дверью и с тёплой улыбкой протянул своему лучшему другу положенное ему приглашение.       — В этот раз точно? — тихо смеётся Мацуно, хватаясь пальцами за одну из сторон миниатюрного синего конверта, другую сторону которого по-прежнему продолжал удерживать Ханагаки. — Наконец-то решились?       — Да… В этот раз всё точно случится, — созвучно отвечает он, отводя взгляд куда-то в сторону. Чифую кажется, что голос Такемичи звучит немного печально, словно разочарованно, и когда он слышит из его уст подтверждение прежде сказанных слов, его собственный смех почему-то тоже медленно затихает.       — Может, всё-таки стоит перепроверить всё ещё раз? Мало ли…       — В этом нет нужды, — резко отрезает Ханагаки. — Наша свадьба состоится двадцать седьмого декабря.       — Вот как… — нервно улыбается Мацуно. Воздух будто украли из его лёгких, всё до последней молекулы, и ему с каждой секундой ему становится всё труднее дышать. Рваным движением он ослабляет галстук на шее и сжимает челюсти почти до слышимого хруста. — Тогда, я буду очень рад на ней присутствовать. Улыбка стекает с его губ, подобно яду. Оседает каплями на кафельном полу.       — Конечно, — выдыхает Такемичи. — У тебя очень ответственная роль.       — Само собой. Их руки на бумаге невесомо соприкасаются, тонкие пальцы медленно скользят вдоль друг друга, ощущая под подушечками шершавость тёплой кожи на ладонях. Молодые люди встречаются глазами и ненадолго застывают. В голубых глазах разливается беспокойное неутомимое море. Волны ударяются об острые серые скалы и с пеной убегают назад, а те, что достигают песчаного берега, навсегда смывают с него прежние следы. Нырнуть бы в него с головой, привязав камень к собственной шее, и без единой мысли пойти на самое дно. В зелёных глазах шелестит на ветру молодая листва. Подобно снежинкам, острые листья собираются в целые вихри, и тихо, медленно кружатся над землёй, сплетаясь с лепестками цветущей вишни. Поймать бы каждый из них на ладонь, собрать всё, что есть, до самого последнего листочка, и загадать им своё сокровенное желание. Смешать бы синий и зелёный, как краски на палитре, и нарисовать бы ими самую красивую на свете картину. Такемичи едва приоткрывает рот, чтобы что-то сказать — наверное, что-то очень важное — и Чифую делает то же самое, когда дверь кладовой вдруг с грохотом распахивается, и они вдвоём синхронно отдёргивает руки и отшатываются друг от друга на несколько метров.       — Чифую, я принёс… — загруженный коробками вдвое тяжелее собственного веса, Казутора что-то невнятно кряхтит и ругается и, конечно же, роняет всё, что держал, когда комната встречает его гнетущей и напряжённой атмосферой. — Прошу прощения, я, кажется, не вовремя?       — Нет-нет, что ты! — тараторит Такемичи, неловко потирая затылок. Его щёки и уши не просто краснеют — багровеют, подобно листьям клёна на Момидзигари, и он так активно жестикулирует без всякой цели и надобности, как будто пытается перед кем-то оправдаться. — Я… Я как раз собирался уходить! Заскочил вот… т-только приглашения отдать! Я очень тороплюсь! — он неуклюже роется в своей наплечной сумке и достаёт из него ещё один, слегка помятый, синий конверт. Он низко кланяется, прежде чем протянуть его второму мужчине. — Это тебе, Казутора.       — Мне? — Ханемия осторожно ставит коробки на пол и вытирает руки о фирменный зелёный фартук, переспрашивая с неверящей улыбкой.       — А кому же ещё, — слабо улыбается Такемичи, уже чуть настойчивее проталкивая конверт в руки Казуторы. Тот охотно перенимает его. — Я буду очень рад, если ты придёшь!       — Я приду! — радостно кивает молодой человек, со всех сторон рассматривая отданную вещицу, словно проверяя её на подлинность. Он кланяется Такемичи в ответ. — Спасибо, я обязательно приду!       — Я буду очень ждать, — он делает несколько медленных шагов в сторону двери, как будто чего-то ждёт, и напоследок оборачивается. Улыбка на его лице кажется притворной. — Тогда, увидимся на свадьбе… — Он поджимает губы. Его привычно звонкий голос сходит до дрожащего шёпота. И Казуторе на мгновение кажется, что он и не существует в этой комнате, когда Ханагаки выдыхает на прощание только одно лишь единственное слово. — Партнёр. Ханемия даже не успевает крикнуть ему «пока!», когда Такемичи выбегает из зоомагазина, как ошалелый, и дверь за ним ещё долго раскачивается вперёд и назад, сопровождаясь звоном маленького колокольчика.       — Как круто! — не переставая восхищаться преподнесённым приглашением, Казутора обращается к своему коллеге, чтобы поделиться и с ним своим неуёмным счастьем: — Чифую, ну ты слышал? Он меня пригласил! Я даже не ожидал! И они с Хинатой наконец-то сыграют свадьбу! Это так здорово! Правда? — он не получает в ответ ничего, кроме молчания, и когда оборачивается к Мацуно с очевидным вопросом, случайно натыкается на то, чего уж точно не ожидал увидеть. — Чифую? Эй, ты чего? В зелёных глазах тлеют горькие слёзы.       — Чифую… Упираясь руками в столешницу, Чифую так отчаянно смотрит в сторону двери, как будто вот-вот готовится сорваться с места и побежать за Такемичи, но что-то всё ещё удерживает его на месте.       — Нет, не уходи… — неосторожно срывается с его губ. Он шумно сглатывает, пуская вниз по своему пищеводу тяжёлый комок, и только мотает головой в попытке отогнать непрошенные слёзы. Его шёпот при этом почти умоляющий: — Пожалуйста, не уходи… Стеклянный взгляд зелёных опускается на конверт, зажатый между тонких пальцев, широкие плечи рвано поднимаются и опускаются, словно Чифую вот-вот разрыдается, и он горбится над кассовым аппаратом, прежде чем направиться в сторону кладовой и с грохотом захлопнуть за собой дверь. Казутора не решается идти следом. И на следующий день, и неделей после, когда Чифую становится мрачнее самых тёмных туч на зимнем небе, он не решается задать ему ни единого вопроса. И даже когда поздним вечером Мацуно запирается в кладовой, Казутора изо всех сил старается не слышать по ту сторону двери сдавленных всхлипов.       — Молодой человек, что же Вы такой печальный? — тепло обращается к Чифую одна из клиенток, пожилая женщина лет семидесяти, что каждый вторник и пятницу покупает у них корм для своих любимых кошек. Мацуно, привыкший улыбаться на рабочем посту, только растерянно хмурится. Он улыбался даже сейчас, поэтому искренне не понимал вопроса.       — Что вы имеете в виду?       — Вроде улыбаетесь, а глаза печальные-печальные, — с улыбкой поясняет она. — Что же случилось? Неужели ваш любимый человек оставил Вас на Рождество?       — Вы очень проницательны, — натянутая улыбка медленно соскальзывает с его лица, и он вздыхает. Устало смеётся в ответ: — Но, боюсь, меня никто не оставлял. Просто в жизни, знаете… Так иногда случается, что те, кого мы очень любим, совсем не любят нас в ответ. И это немного больно.       — Хуже разбитого сердца могут быть только упущенные возможности, мой мальчик, — качает женщина головой, заставляя Чифую снова непонимающе нахмуриться.       — Хм?       — Уверены ли Вы, что ваши чувства действительно не взаимны?       — Да, мы всегда были просто друзьями, — он только пожимает плечами. — Я слышал много таких историй, и я прекрасно знаю, чем все они заканчиваются. Признания только всё ломают, а Таке-… То есть… Этот человек… Он мне очень дорог, и я не хочу потерять его, хотя бы как друга, так что… Будет лучше, если всё между нами останется так, как есть.       — Даже если это разобьёт вам сердце?       — Даже если это разобьет мне сердце.       — И всё-таки… — настаивает она. — Мне кажется, Вам лучше сказать ему. Если этот человек действительно так для вас ценен, то, думаю, он заслуживает честности по отношению к себе. — она останавливается у двери, чтобы с ободряющей улыбкой бросить ему напоследок: — В конце концов, Мацуно-сан, не будьте так категоричны. Под Рождество ведь часто случаются чудеса, не так ли? Так что, не упустите свой шанс. Она уходит, оставляя Чифую бороться с собственными мыслями. Он мучительно маневрирует по пустому магазину, листая свой список контактов вот уже в пятый раз, и вечно останавливается на одном и том же номере, удерживает палец над кнопкой вызова, но в самый последний момент убирает его, не решаясь всё-таки нажать.       — Напиши ему, — раздаётся откуда-то справа. Глубоко погруженный в свои безрадостные размышления, Мацуно даже не сразу замечает, что прежде уехавший Казутора уже давно вернулся обратно в магазин. Он стоит со сложенными руками, опираясь спиной на стену, и его выразительные жёлтые глаза смотрят на Чифую со странной уверенностью.       — Что?       — Не нужно больше притворяться, Чифую. Я знаю, что дело в Такемичи, — искренне просит он, и Мацуно стыдливо опускает голову. Он хочет начать оправдываться, хочет сказать ему, что всё совсем не так и он не такой идиот, чтобы влюбиться в лучшего друга, но, кажется, понимает, что время для оправданий уже ушло. — Нет ничего ужасного в том, чтобы кого-то любить. Так что… Напиши ему.       — Зачем? — глупо спрашивает у него Мацуно. — Это ведь не имеет никакого смысла… Он женится через два дня, так что поменяют мои слова?       — Может быть, ничего, — ведёт плечами Казутора. — А, может быть, абсолютно всё. Может, тебе будет очень больно, а может, в один момент ты поймёшь, что потерял очень много драгоценного времени, потому что растрачивал его на то, чтобы придумывать миллионы плохих сценариев. К сожалению, никто не даст тебе гарантий, Чифую, потому что отношения двух людей — это определённо не та вещь, в которой можно быть уверенным на сто процентов.       — Но что, если я признаюсь, и мы отдалимся друг от друга? — горько вздыхая, интересуется он. — Вдруг он больше не захочет видеть меня? Вдруг ему будет противно? Или… Что ещё хуже… Вдруг он возненавидит меня, Казутора? Я этого не хочу! Я не…       — Эй-ей, Чифую, — Ханеми обрывает его на полуслове. — Ты думаешь только о плохом.       — Лучше ни на что не надеяться, чтобы потом не разочароваться.       — Лучше рискнуть, чтобы потом ни о чём не жалеть, — вежливо поправляет его Казутора.       — Ты говоришь прямо как Баджи, — фыркает Мацуно, зажимая меж пальцев переносицу.       — Потому что это и есть слова Баджи, — грустно хмыкает Казутора, делая шаг навстречу Чифую. — Поверь, я не могу угадать, что из этого выйдет, но могу сказать наверняка, что лучше точно знать, что между вами ничего не может быть, чем мучиться всю оставшуюся жизнь, гадая, что было бы, если бы ты всё-таки на это решился. Так что… Если ты действительно любишь Такемичи — иди и скажи ему об этом. Он поправляет свой фартук и молча принимается за работу. Мацуно ещё долго вертит мобильный руках, пока наконец не набирается смелости и не нажимает номер Ханагаки в списке своих контактов. Тонкие пальцы быстро стучат по виртуальной клавиатуре.       От кого: Чифую       Кому: Такемичи       Текст сообщения: Нам нужно поговорить.       Сегодня в восемь вечера на месте нашей первой встречи.

***

25 декабря 2018 года

Ещё только 19:24, и Такемичи, как заядлый любитель опаздывать, вряд ли появится раньше половины девятого. Чифую одиноко раскачивается на качелях. Он забыл на работе перчатки, и руки уже замёрзли и покраснели, так что он прячет их в рукавах и карманах в попытке хоть немного согреться. Место навевает приятные воспоминания. Старая детская площадка у жилого комплекса, где он прожил почти до своего совершеннолетия, прежде чем переехать поближе к центру города. Здесь он до утра разговаривал с Баджи, здесь он впервые встретил Такемичи и, пропади оно пропадом, влюбился, как глупый мальчишка. Хотя, признаться, он и был мальчишкой. Потерявшим свой единственный ориентир, отчаявшимся юношей. Именно в таком состоянии Чифую вдруг открыл свой новый свет в низкорослом светловолосом мальчишке. Его любимый плаксивый герой, до глупости неуклюжий и суетливый, в один из таких вечеров не побоялся открыться ему и поведать страшную правду о своих путешествиях во времени. Любой другой бы никогда не поверил и принял бы его за сумасшедшего, но Чифую был не из таких. Ему не требовались никакие доказательства: он и так видел, что в этих голубых глазах не было ни капли вранья. И он поверил ему без всяких вопросов — и сам не знал, почему всё вышло так легко — и вот он уже делит с ним одну лапшу напополам и протягивает свою руку, заверяя, что теперь они будут сражаться вместе, и отныне так будет всегда. Искры в глазах Такемичи в тот самый момент стоили целого света. А дальше всё пошло по накатанной: они боролись бок о бок, спина к спине, как верные товарищи и партнёры, преданные единой цели, а после битв залечивали друг другу раны. В отдалённых тёмных переулках бинтовали друг другу руки и ноги, обрабатывали синяки и ссадины, а после разделяли утешительные прикосновения. Мимолётные касания и порою даже объятья. В них не было ничего особо романтического: потные, грязные, дрожащие от ночного холода, два мальчика в окровавленной одежде просто прижимались к друг другу как можно крепче, чтобы согреться и спрятаться вместе от пугающей темноты. Разговоры в ночной тишине, разделённые только между ними двумя, были бессмысленными и бессвязными, но Мацуно запомнил их почти в деталях. Та связь, что сформировалась между ними, казалась почти невообразимой. Им понадобилось так мало времени, чтобы узнать друг друга и привязаться практически намертво. Касания становились всё чаще, объятья — ближе, и иногда они даже целовали друг друга в лоб, что забрать остатки ноющей боли. Губы и щёки казались слишком далёкими — хватало и этого, чтобы сказать, насколько сильно они друг другом дорожили. Такие близкие отношения временами очень настораживали людей вокруг, но только не их самих. Чифую казалось, что он знает Такемичи всю свою жизнь. А может быть, даже дольше. Может, они встречались в их прошлых жизнях, и случайно пересекались на одних и тех же улицах и перекрёстках, даже если не были знакомы? Может, они всегда были двумя половинами единого целого, сиамскими близнецами — тем, что никак нельзя было разделять? Но, может, им просто не было суждено? Влюбиться было лишь вопросом времени. И когда Чифую понял это… Когда он осознал, как прочно засел в его сердце мальчик по имени Такемичи, сопротивляться было уже слишком поздно. Хотя, признаться, он много раз пытался. Думал, забудется после поступления в колледж, а может после его окончания. Может, когда он откроет свой зоомагазин или встретится с Казуторой. А может тогда, когда повстречает другую девушку или другого парня и полюбит этого человека гораздо сильнее, чем Такемичи. Но время летело, а чувства всё никак не угасали. В интернете писали, что если любовь ничем не подпитывать, она со временем пройдёт, но почему-то с ним это совершенно не работало. Словно всё было наоборот. Чем сильнее он стремился забыть, тем сильнее становились эти чувства. Светлые волосы Такемичи сменились на чёрные, он немного подрос, и его черты лица стали более взрослыми. Но глаза… Его прекрасные голубые глаза никогда не менялись. Они всегда смотрели на Чифую с такой нежностью и лаской, что он и сам, на самом деле чёрствый по натуре, позволял себе быть более мягким. И, конечно, он всегда знал, что до Хины ему было как до Луны. Она — пьедестал, она и есть причина тому, почему они с Такемичи однажды встретились, и, как бы сильно Мацуно этому не противился, она была для Такемичи той самой. Именно она, а не он. И всё, что ему оставалось делать — сцепить зубы и просто быть счастливым. Потому что это было меньшим, что он мог сделать для своего любимого человека. Просто… Быть счастливым. Даже если это показное счастье ломало его собственные кости. В голове творится немыслимый беспорядок, и сейчас Чифую просто надеется, что зимний холод хоть немного отрезвит его сознание. Он даже не знает, зачем он здесь, он уже трижды успел пожалеть о том, что пришёл и вообще назначил эту встречу. От страха у него теперь дрожат не только руки, но даже онемевшие колени. Качели посреди заснеженной детской площадки тихо скрипят. На часах ещё 19:40.       — Здравствуй, Чифую. Мацуно отводит глаза. Его длинные тонкие пальцы чуть крепче сжимают цепочку качелей.       — Ты сегодня на удивление рано, партнёр, — замечает он, тихо всхлипывая. От долгого нахождения на улице у него порядком заложило нос, и голос стал немного гнусавым. Он кивает на соседние качели и негромко произносит: — Садись. Такемичи молча выполняет просьбу. Старое сидение качелей звучно скрипит под его весом, его руки в тёплых вязаных варежках расслабленно обхватывают поржавевшие цепочки. Чифую не решается посмотреть в его сторону. Только встретится с этими голубыми глазами — и тут же расплачется — и тогда вся его отрепетированная речь уже будет никому не нужна. Он легко отталкивается от земли, раскачиваясь, и Ханагаки повторяет его движения.       — Зима в этом году такая холодная, — отстранённо говорит Чифую. Пар из его рта — густое и белое облако — постепенно растворяется в воздухе. Он даже не знает, с чего начать, ведь все его слова вдруг куда-то подевались, словно ещё полчаса назад он не повторял их перед собственным зеркалом. Он ловит на красную от мороза ладонь крупные хлопья декабрьского снега. — И эта метель…       — Опять метель… — подхватывает за ним Такемичи. Чифую не видит его — просто слышит, но точно знает, что сейчас он тоже ловит в свои руки узорчатые снежинки. — Прямо как в то Рождество, помнишь? Когда мы дрались с «Чёрными Драконами».       — Всегда вспоминаю лицо Тайджу, когда он понял, что мы победили. Непередаваемое зрелище, — Чифую глухо смеётся, но совсем недолго, и тут же поджимает губы. — Ты был тогда очень крут.       — Только потому, что ты был со мной, — вполголоса бормочет Такемичи. Его ответный смех такой же тусклый и печальный. Разговор совсем не клеится, и реплики выходят какими-то глупыми.       — Я любил тебя, — наконец выдыхает Чифую. Просто так, посреди очередной нелепой фразы, он произносит это так обыденно и тревожно, как если бы это было его последними словами перед тем, как к виску приставили пистолет и сделали контрольный выстрел. Его всегда звонкий голос сейчас непривычно тихий, и он постепенно растворяется в шуме бушующей метели. Чифую влажно, натянуто смеётся, когда говорит: — И, кажется, я всё ещё люблю… Представляешь? Ему никто не отвечает.       — Как глупо, да? — но он всё равно продолжает смеяться, хотя его зелёные глаза довольно быстро наполняются слезами. — Знаешь, по ощущениям это чем-то похоже на хроническую ангину. Сижу вот и жду уже двенадцать лет, пока пройдёт, зараза, а она всё никак не проходит.       — Чифую, я…       — Нет-нет, дай мне сказать! — он не позволяет Ханагаки продолжить. Утирает предательские слёзы, льющиеся по щекам, собирает все силы в кулак и снова говорит: — Я не жду от тебя взаимности. Правда, я… Я даже не надеюсь на неё. Я никогда и не надеялся, честное слово. Я всё понимаю. Уже послезавтра вы с Хиной поженитесь. И я знаю: вы вместе проживёте долгую и счастливую жизнь. У вас будут дети, будет большой и красивый дом, любимая работа — всё, что вы только пожелаете. И ты обязательно… обязательно будешь с ней счастлив, Такемичи. И если ты будешь, то я тоже буду счастлив! Я всё равно останусь твоим партнёром и буду поддерживать тебя, как и всегда это делал. Я просто… Хотел быть с тобой честным. Чифую тяжело поднимается с качелей и делает несколько шагов вперёд. За всё это время Такемичи не произнёс ни слова, кроме его имени, и это заставляет чувствовать себя ещё отвратительнее, чем раньше. Молчание слишком многогранно, чтобы трактовать его однозначно, и, возможно, оно означает, что между ними теперь всё кончено. Говорят, признайся, отпусти груз — и сразу же станет легче. Чушь собачья.       — Фу-у-х, — Мацуно судорожно пытается поймать губами воздух. Ему больно, страшно и жутко холодно. Он потирает руки и собирает ладони в лодочку, выдыхая и впуская в них немного тёплого воздуха. — Я сказал это… Я сказал. Слава богу! Спасибо, что выслушал меня, партнёр. Ты только… не расстраивайся из-за меня, ладно? А то я тебя знаю. Это не так уж и больно, это так… — он поворачивается к всё ещё сидящему на качелях Такемичи и снова пытается улыбнуться, легкомысленно отмахиваясь от напряжённой тишины между ними. — Ерунда. Это пройдёт, знаешь… Не бери в голову. В конце концов, мы же всё ещё будем друзьями? Такемичи сидит неподвижно, как заледеневшая статуя, с опущенной вниз головой. Снег безбожно засыпал всю его чёрную куртку, шапку и вязаный шарф, а он даже не дёрнулся, чтобы стряхнуть его. Горло больно сдавливает оттого, насколько сильно Мацуно хочется сейчас закричать. Закричать и разрыдаться, громко и во весь голос, а после зарыться с головой этот дурацкий снег или лучше потеряться в этой непрекращающейся метели, чтобы больше никто и никогда его не нашёл. Чифую отчаянно переспрашивает:       — Мы же всё ещё будем друзьями, Такемичи? Ханагаки безмолвно поднимает голову, и Мацуно встречают его большие и мокрые от слёз голубые глаза. Он нервно сглатывает.       — Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь. Ты меня ненавидишь?       — Т-ты… — голос Такемичи дрожит так же сильно, как у Чифую, и может быть даже хуже. Он только и делает, что заикается, не в силах сформировать хотя бы одно внятное предложение. Чифую затаивает дыхание, терпеливо дожидаясь ответа. Снег звучно хрустит под скорыми шагами, когда Такемичи, бросая все попытки заговорить, шаткой походкой приближается к растерянному Мацуно. Он поднимает на него свои глаза, и его маленькая рука несильно ударяет Чифую в грудь.       — Ты дурак, — обиженно говорит он. И ударяет Чифую снова. И снова. И снова. Его голос обретает уверенность, пока не перерастает в отчаянный крик. — Дурак, Чифую! Какой же ты дурак! Зелёные глаза расширяются от неожиданности. Удары в грудь становятся сильнее и чаще, и Чифую разворачивается и пятится назад, пока не натыкается спиной на одну из балок от качелей. Он позволяет, и Такемичи бьёт его ещё несколько раз, а после обессиленно роняет голову прямо ему на грудь.       — Прости… — виновато хрипит Чифую. Он повторяет это снова и снова, пока Такемичи душит слёзы в его серый пуховик. Мацуно тянется, чтобы замкнуть объятья на его спине, но просто свешивает руки вниз, не в силах даже прикоснуться. — Я разлюблю, обещаю… Я всё исправлю…       — Замолчи! — истерично кричит Такемичи. Он снова поднимает глаза, голубые, как море, как Ледовитый океан, и его охрипший от крика голос податливо затихает, когда он тихо признаётся: — Я ведь тоже… Всё это время… Я тоже!       — Что?.. — непонимающе переспрашивает Чифую. Его грудь тяжело вздымается и опускается. Надежда вырывается из ребёр, как прежде запертая в клетке птица.       — Я тебя тоже…

«Люблю»

Сердце будто останавливается. Все звуки мгновенно затихают, и только метель шумит в ушах, не позволяя слышать. Снежинки кружатся в тусклом свете уличных фонарей, осыпаются на их плечи и ресницы, вот-вот готовых заледенеть от накопившихся слёз.       — Я не думал, что мы с тобой… — продолжает бессвязно шептать Такемичи, но Мацуно уже не разбирает слов. Ни единого. — Что ты тоже… Меня… Я боялся, что я не заслуживаю… Я никогда не надеялся… Он просто молча притягивает Ханагаки к себе. Так крепко, насколько позволяют силы. Хватается руками за его щёки, красные от мороза и влажные от непрекращающихся слёз, и прижимается к ним своими сухими обветренными губами. Сначала к одной щеке, затем ко второй, Чифую старательно целует его нос, щёки и подбородок, пока наконец не натыкается на тянущиеся ему навстречу тёплые губы. Долгожданный поцелуй, на удивление, тоже напоминает о море. Тревожный и горько-солёный. Их отрывистые касания, словно беспокойные пенистые волны, что неустанно мчались к берегу и наконец-то до него дотянулись. А последующие объятья почти отчаянные — это как цепляться за тонкую веточку, когда ты падаешь с обрывистой скалы — твой последний шанс удержаться и жить.       — Что нам теперь делать, Чифую? Хина… Все наши друзья… Что с нами будет?       — Я не знаю… — мотает головой Чифую. Он сжимает тело в своих онемевших руках ещё крепче, чем прежде, будто боится, что оно может от него ускользнуть, и хаотично оставляет ещё несколько поцелуев на ледяных щеках. — Я не знаю, партнёр. Но мы что-нибудь придумаем. Мы с этим справимся. Я тебе обещаю.       — Фую… — умоляюще шепчет Ханагаки. Он задыхается, когда в ответ целует Чифую в уголки пухлых губ.       — Просто скажи мне, и я увезу тебя на край света, — Мацуно уверенно смотрит в голубые глаза. У него самого всё плывёт и рассыпается, голова трещит от количество эмоций и выплаканных слёз. Руки, не переставая, дрожат, когда он сжимает в них тонкие запястья Такемичи. Целует костяшки пальцев сквозь плотную ткань шерстяных варежек. — Куда ты только захочешь. Мы уедем из этой страны. Уедем туда, где для нас будет место, и мы будем там очень счастливы. Штаты, Испания, Норвегия… Бельгия или Канада… Просто скажи, что ты хочешь этого. Выбери любую страну. И я всё сделаю.       — Я хочу... — завороженно кивает он головой, выпутывая свою руку из крепкой хватки Чифую, снимая с неё варежку, чтобы нежно огладить большим пальцем замёрзшие слёзы под искристыми зелёными глазами. — Ты мой партнёр. Если ты будешь рядом со мной, я поеду куда угодно. Канада или Штаты… Не имеет никакого значения. Просто забери меня с собой. Они вместе падают на мокрый снег, сворачиваются в позу эмбриона и неуклюже обнимают друг друга. Одно тело крепко прижимается к другому телу, и, как давным-давно в тёмных переулках Сибуи и Роппонги, они ищут в объятьях и горьких поцелуях своё утешение. Плату за почти двенадцать лет молчания и невысказанных чувств, которые, словно наводнение, наконец-то прорвали шаткую плотину. Чифую знает. Для них ещё не слишком поздно.

Опять метель И мается былое в темноте

Опять метель Две вечности сошлись

В один короткий день Короткий день

Ты меня не ведая, прости На пороге долго не томись

Ведь теперь у нашей повторившейся любви Станет сроком давности вся жизнь