Провода натягиваются

«Если бы он сказал: «Помоги мне убить президента», Я бы посоветовала ему лечиться»

      Ему было тихо. Гнев внутри дробил все кости в крошево. Вечный гнев, не утихающий даже на секунду.       Тысяча девятьсот восьмидесятый был мерзким и промозглым, забирающимся под ворот потрёпанного пальто и обдающим своим ледяным дыханием тёплую кожу. Было что-то жадное в этом лютом ветре. Жадное и отчаявшиеся, хватающееся цепкими пальцами за его мокрые пряди волос, скользившее по очерченным скулам и завивающее дым от очередной сигареты из опустевшей мятой пачки.       Это последняя. А потом ещё одна. И ещё. Он всегда выкуривает почти целую пачку, когда приходит на могилу брата. Горькое удовольствие разливается по телу, стоит ему только представить, как сильно рассердился бы Рег, если бы узнал, что возле его могилы выкуривают магловскую дрянь. Сириус поспешно и хлёстко выбивает из себя эти мысли, поморщившись от болезненного содрогания ущербного сердца.       Потому что Регулус Блэк мёртв. Безмозглый мальчишка, клеящий вырезки из старых газет со страшными статьями о восхождении Тёмного Лорда; Золотой мальчик, которого родители всегда ставили в пример; Надменный придурок, искренни верящий, что быть Блэком — чуть ли не то же самое, что быть королевской крови. Воспитанный в чистокровных идеалах, этот слабохарактерный идиот наверняка сгинул от рук последователей его дражайшего лорда.       Он ненавидел его. Ненавидел настолько сильно, что эта злоба глодала его всего изнутри, как трупные черви выедали брата, если от него хоть что-то вообще осталось. Ненависть не выжигала, нет, она была пустой и облезлой, хронически уставшей, ютившейся в его костях и засасывающей в ебучую трясину, из которой он не может выбраться.       Он з а д ы х а л с я в этом отчаянии, в этой безобразной неизвестности, в этой внезапной вине, которая капала ядом прямо в глаза. Слёзы выжигали щёки, рвали мясо, растворяли кости, не оставляли от него ничего, даже жалкого ошмётка, походившего на прежнего себя. Его смерть была неизбежной — слепые глупцы умирают первыми, но, сколько бы раз он это себе не произносил, легче не становилось. Тяжесть давила на него, опуская под землю, укладывая в этот грёбаный пустой гроб, заменяя собой пустоту.       В треснутой вазе цвели крупные гортензии, наколдованный чей-то заботливой рукой. Сириус знает её имя, помнит её ещё маленькой девчушкой, огромными блестящими глазами следившей за его жестами. Это хорошо, что она сюда приходит. И он. Блэк верит, что человек жив ровно до того момента, пока живы те, кто его помнят. Не то, чтобы Регулус это заслужил. Была бы возможность — Сириус стёр бы все воспоминания о его братце из своей и её головы. Потому что так легче, в сто тысяч раз легче — без этой паскудной тоски, раздирающей внутри каждый орган.       Тысяча девятьсот восьмидесятый был таким же ужасным, как и тысяча девятьсот семьдесят девятый. И тысяча девятьсот семьдесят восьмой. Ветер по-прежнему пытался задеть его за живое, будто там ещё что-то осталось; гортензии, вопреки ужасному месту, цвели прямо в пустой вазе; а мятая пачка сигарет нарочито точно кинута на ледяную землю, всё с той же надеждой, что голос, полный раздражения, сделает ему едкое замечание.       Но ему по-прежнему тихо.       Только гнева не было, в этом Сириус соврал. Была только пустота.

***

      Новый день ощущается удавкой, затягивающейся как можно туже, врезающейся в кожу с такой нарастающей силой, что терпеть уже не остаётся желания. Ощущается, как часовое круцио. Как мерзкий, пробирающий до самых костей, шёпот Тёмного лорда, от которого не удаётся спрятать сознание.       Новый день убивает мгновенно, пронзительно, в первую же секунду. Этот новый день похож на предыдущий. И на ещё один такой же однотипный серый день, тюлевыми подолами цепляющийся за влажную землю. Осень тысяча девятьсот семьдесят седьмого не давала даже сраного проблеска надежды, что всё изменится.       Регулус щурится, шаря по длинным полкам в поисках очередной бесполезный книжки из Запретной секции. Стопка прочитанных книг про тёмные артефакты вот-вот грозилась упасть на пыльный кафель, поднимая шум, на который наверняка сбежится весь грёбаный Хогвартс, который пока спит.       Пошло оно всё. Просто. Пошло. Оно. Всё. Откинув тёмный фолиант с подробным рассказом того, как Герпий Злостный заставил жабу высиживать куриное яйцо, чтобы получился сраный василиск, Блэк устало выдыхает, принимаясь за то, чтобы убрать за собой беспорядок элементарным заклинанием. Чернильная метка по-уродски выделяется на бледной коже при свете луны из-за закатанных рукавов рубашки. То, чем он так гордился, что готов был вырезать целый лоскут и засунуть в золотую рамку. Отвращение к себе моментально наполняет рот кислотой. Сплюнуть бы это, да только всё слишком глубоко в него впиталось, чтобы было не так просто избавиться.       Посторонний шум заставляет сердце проломить рёбра, стучать так громко, что он перестаёт что-то слышать. У него нет никакого разрешения находиться в запретной секции, изучать книги по тёмным искусствам и, Мерлин его раздери, светить рабским клеймом его лорда. Глупая оплошность из-за въевшейся усталости, которая могла бы стать началом конца, если бы не рефлексы ловца из слизеринской команды по квиддичу и быстро брошенный Петрификус Тоталус. Так быстро, что даже он сам не успевает опомниться.       Вцепившись в палочку ледяными от страха пальцами, Регулус подходит ближе, опуская рукав рубашки и скрывая от посторонних глаз чернильную метку Пожирателя смерти, будто бы светловолосая девчонка, смотревшая на него расширенными от страха глазами, не успела разглядеть эту запятнавшую его мерзость.       Есть такая черта, за которую, если перейдёшь, то пути назад не будет. Он втоптал столько раз эти предупредительные красные линии, что нарушение правил о нападение студента на другого студента не во время дуэльного клуба и не на уроке по заклинаниям — такой пустяк.       И пускай ему от самого себя тошно, отец всегда учил, что цель оправдывает средства.       Перед ним была знакомая девушка, Блэк старательно вспоминает все те слухи, которые копошились вокруг девчонки, парализованной его заклинанием. Пандора, точно, одарённая выскочка с Когтеврана, горделиво светящая эти долбаным значком старосты на груди.       — Так-так, Мун, суём свой нос в чужие дела? У твоих любимых маглов была пословица: любопытство кошку сгубило. Или убило. Не слышала? — лениво тянет, даже не зная, как с ней поступить. — И что мне остаётся с тобой делать?       Она молчит. Конечно же она молчит от ужаса. Должно быть, со стороны он кажется полным психопатом, слетевшим с катушек. Пусть так, это даже близко к правде.       Шаг, ещё шаг ближе, а в голове оглушающая тишина. Не убить же глупышку, но и обливиэйт не сработает. Велика вероятность, что от волнения он налажает со стирающем память заклинанием, и тогда Мун до конца жизни не сможет подтирать себе даже слюни.       Думайдумайдумай, давай же. Он слишком далеко зашёл, чтобы позволить любопытной девчонке растрепать все его секреты.       —Ты дашь мне Магическое обещание.       Ещё одна черт, которую он пересекает. И снова без возможности вернуться.       Новый день по-прежнему его душит.