Глава 2. Натяжение
11 января 2023 г., 23:33
«Я вижу, что провода натягиваются, В то время как ты продолжаешь дышать»
Удавки были разные: крепкие тонкие шнуры, впивающиеся в глотку; махристые бечёвки с карабинными петлями, оставляющими странгуляционные борозды; красивые натянутые провода с мягкостью затянутого шарфа. Действенные, все они были без исключения действенными, работающими, как и положено, если правильно надавить. Пандора Мун была последним типом удавок, мягкой и безобидной, тронешь – чистый невинный шёлк, ни единой затяжки. Затягивалась медленно, обманчиво заботливо, словно пытаясь спасти от надвигающихся холодов. А потом ты не можешь дышать, потому что провода натянулись, пережали сонную артерию. И всё. И ты труп. Регулус никогда не забывает, что, в конце концов, побеждает тот волк, которого ты кормишь. Его волки кормились строго по расписанию, ни секундой позже. Вышколенные, подстроенные под один огромный рабочий механизм, привыкшие к этой системе из глухого отчаяния, о, чёрт возьми, они сорвались с ржавых цепей и рвут на части всё, что дышит рядом. И тогда всё летит к чертям: и отработанный долгими годами самоконтроль, и амбициозные мысли о будущем. Всё полыхает, пока его грызут собственные волки, которых он вскормил высокими мечтами и въевшимися аристократичными традициями. Кусок за куском, никакой жалости. Регулус напрягается: всем телом, всем, что есть и чего нет. Казалось, что даже воздух вокруг него напряжённо застыл, поражённый такой глупой неудачей. Это было непоправимо. Он проебался так крупно, что это даже забавно. Спокойно. Вдох. Выдох. Пальцы нервно цепляются за древко родной палочки, обжигающей холодом тёплые ладони. Крепче, ещё мгновение и раздастся болезненный треск боярышника. Он берёт себя в руки. Пытается, во всяком случае. С каждой попыткой выстроить кирпичную стену перед собой всё легче и легче. Это барьер, разделяющий его от этого дотошного отчаяния, скребущегося обломанными ногтями по кирпичу. Распрямляется, чувствуя, как протяжно скрипят позвонки, не готовые к ещё одной нагрузки в виде целой ночи изучения пыльных и бесконечно бесполезных книг сразу после тяжёлой тренировки, на которой их гоняли по двадцать кругов, пока дерево метлы не отпечаталось на ладонях. Мун под взрывной смесью раздражающей безысходности, болезненного очага страха и быстро вспыхнувшей ярости. У всего этого какой-то чудной, необычный вкус, но определённо острый. И уж точно, Мерлин его раздери, невероятно опасный. Потому что когда люди боятся – это одно. Так в сто тысяч раз проще управлять ими, пока они слепо бегут с тонущего корабля. Гораздо хуже, когда страх настойчиво тянет за собой гнев. Прижимая человека в самый тёмный и самый страшный угол, готовясь вот-вот напасть, всегда помни, Регулус, что от сбитого отчаяния он может напасть первым. — Тебе сюда нельзя, — голос у неё панически хватается за собственные обрывки фраз, дрожит по накатанной, вызывая мерзкое чувство жалости. Он не хотел делать плохо: ни ей, ни кому-либо ещё. Вынужденная мера, которую невозможно отмолить, забыть, выскрести из головы, промыть всё с мылом тысячу раз, чтобы чисто было до невыносимого скрипа. Дело в том, что Регулус Блэк не хотел быть плохим человеком. Слизеринец осторожничает, делает аккуратные шаги, обливая себя зловонным высокомерием, способным его спасти. Только оно и ничего больше, другая эмоция покажется осколочной слабостью в глазах девчонки. У Пандоры по-малфоевски белоснежные локоны, такие мягкие-мягкие на вид, практически невесомые, никакого затянутого потуже бело-синего галстука, которым легче было бы удавиться, и до тошноты горделиво приподнятый подбородок. У Пандоры безграничный ворох вопросов в умненькой голове и ещё сотня устрашающих ответов, которых произнести даже страшно. У Пандоры столько грёбаной безысходности в слезящихся глазах, что хочется сдохнуть на месте. За штанину цепляется когтями воинственная упитанная кошка хозяйки, Блэк бы пнул её носком начищенных ботинок, вот только он не причиняет боль животным. Только людям. Регулус снимает заклинание, парализовавшее её тело, готовый к тому, чтобы на него обрушилась буря негодования, или, что ещё лучше, к тому, чтобы она сорвалась с места и убежала. Где-то глубоко внутри он чертовски сильно хочет, чтобы грёбаная Пандора Мун пустилась в бега, затаилась в очередном повороте бесконечных коридоров Хогвартса, спустилась по постоянно меняющей направление лестницы, чудом избежав ловушку с исчезающей ступенькой, и исчезла к херам вместе со свои долбаным любопытством, сгубившем её с таким предательским рвением. И его. Чёрт возьми, и его. Его оно погубило ещё быстрее. — Не приближайся, — почти пятитсяпятитсяпятится, полыхающая одним первобытным инстинктом: сбежать и забыть. — Ты не понимаешь, что делаешь. Судорожный вдох был каким-то облезло жалким, задушенным ещё в груди, потому что… так нужно. Необходимо, блять. Да, верно. — Так нужно, — такнужнотакнужнотакнужно, заевшая пластинка в его голове крутилась с протяжным скрипом, вбивая в голову приевшийся мотив. Так нужно, ты же это понимаешь, Мун? Пожалуйста, ты же это понимаешь? — Не хочу, чтобы ты болтала с каждым мимо проходящим о том, что увидела. А увидела она недопустимо много. Так, что легче было бы её убить, чем принуждать к магическому обещанию. Ладонь у Пандоры прохладная и дрожащая, выбивающая из головы все ужасные мысли о том, что было бы легче. Соприкосновение закрутило в его голове новую пластинку, гораздо хуже предыдущей: ты чудовище, Блэк. Просто чудовище. Отвращение к себе паскудно прогнивало внутри, разлагаясь на части и проникая в каждый незащищённый участок. И если эти хвалёные идиоты постоянно твердят о том, что у всех есть ебучий выбор, что же, Регулус его сделал. — Пообещай мне не сообщать никому о том, что здесь сегодня увидела: ни в устной, ни в письменной форме, ни через передачу воспоминаний, — вопреки всему, слова вспарывали глотку, упорхая с губ воронами, хищно кружащимися над бедой неосторожной девчонки. — Поклянись, что сохранишь мою тайну до самой своей смерти. — Обещаю, — совсем смиренно бесцветное. На бледных щеках слёзы клеймом поражения выжигали кожу. Две клятвы. Две мерцающие золотые петли, связывающие их общим секретом и всполохом сильной магии, вырывающейся из его волшебной палочки, которая соприкасалась с её костяшками. Неизбежность. Это была ебучая неизбежность. Грёбаная клетка, которая сразу же закрылась для них двоих. Регулус ладонь вырывает сразу же, стоит только петле, обвивающей их руки, окончательно исчезнуть. — Не стоит совать свой любопытный нос туда, куда не следует, — звучит достаточно обвиняюще, чтобы злость мгновенно вспыхнула в крови. Это было ему так нужно: сбросить напряжение в очередной словесной перепалки, стереть её напуганный взгляд и отвратительный привкус совершённого преступления. Будто одно едкое предложение способно вернуть в нормально состояние то, что между ними возникло. Эта ебучая связь, мерзко прилипшая к ладоням, несмотря на то, что характерной петли обещания больше не видно. Но нет, она всё ещё здесь, на их коже, внутри, закрепилась так прочно, что исчезнет только после смерти. Блэк умирать не планирует. Мун, очевидно, тоже. Так что это то, что они пронесут с собой долгие годы: с острым отчаянием и холодной ненавистью. Если продолжаешь кормить злобного волка – знай, Регулус, что он разорвёт и тебя. — Надеюсь, ты понимаешь, что натворил. — А я надеюсь, ты понимаешь, чтоб об этом нельзя никому даже пытаться рассказать, — голос непривычно скуп на проявление эмоций, самому режет по ушам. Пандору жалко было как-то по-человечески, если от этой человечности вообще хоть что-то осталось. Особенно, когда она убегает, прижав к себе своего зверька, как от чумы, словно Блэк может заразить её э т и м. Хотелось остановить, дотянуть до тонкого запястья, сказать, что, вообще-то, он не такой, оправдаться, как грешники пытаются отмолиться в церкви. Но он не двигается, упирается взглядом в одну точку, потому что так даже правильнее: она поплачет, позлится и, наконец, дойдёт до смирения, перемахнув через несколько стадий принятия. Но Регулус ошибся в одном: Пандора никогда не была удавкой. Это он сам на себя давил.
