Сборник миниатюр. Пейринги на любой вкус

Намджун с остервенением тёр лицо ватным диском, смывая грим. Ему нестерпимо хотелось ощутить настоящего себя, несовершенную кожу, не слишком длинные ресницы, увидеть родинку под губой и щетину. К концу дня он почти потерял ощущение реальности и почти поймал паничку. Наконец из зеркала на него смотрел самый обычный парень — смугловатый, есть пара прыщей (ещё б, столько косметики который день), лёгкая морщина у носа, на лбу и щеке родинки. Ресницы обычные, нос пуговкой, маленькой корейской пуговкой. Только губы остались прежними, разве что блестели не так вызывающе. У них свидание сегодня. Наконец. Чон Хосок решился на встречу без косметики, не на сцене, не на вечеринке, а обычно, в реальности. Сам Чон Хосок, понимаете?! Айдол, модель, фэшн-икона. Интересно, он сможет одеться обычно? И не брать с собой брендовые шмоток, которые будут кричать "я тот самый миллиардер Чон из телека!". Сможет?.. Намджун открыл шкаф. Для таких прогулок (он любил иногда выйти в свет без лоска) у него были несколько пар джинсов и шортов, ноунейм майки, обычно чёрные или с типичными надписями типа "LA 1983" или "spring forever", ну, такие можно купить на рыночке около метро. Джинсы, кстати, отличные. Говорят, турецкие. Шапка, спрятал волосы, маска, оставил одни глаза, кеды какие-то, всё. Внезапно он ощутил свободу и лёгкость — обычный человек, просто идёт после работы съесть рамён с другом. Прямо в город. Прямо вот так. Потому что он никакая не знаменитость. Он не автор-исполнитель, не продюсер, не звезда. Вдох, выдох, задержать дыхание, вдох... Закрыл дверь и вышел. Хосок изо всех сил пытался найти самые обычные вещи, на которых не будет лейбла LV, Gucci или Cartier. Он почти собрался, но понял, что на нём остались цепочки и фенечки, сделанные на заказ, а его серьги просто орут о том, что он не обычный смертный. Перематерившись и сгоняв охрану за "обычные джинсы, ну?!", он нашёл простую белую майку, убедился, что на ней нет ярлычков, пометался по квартире и, вздохнув, достал из шкафа на балконе пыльную большую коробку. Фенечки с надписями "Хосок", "люблю жизнь" и "дерзость не порок", смешные ожерелья с ракушками и бисером, пара серёг из бижутерии на углу, около дома родителей... Маленький Хосок любил наряжаться, ему нравилось собирать образы, он сам делал браслеты, и сестра умела тоже, а ещё они сами связали себе сумочки: у Хосока была небольшая, сплетенная из обычных ниток мулине, радужная. Подкладку он неправильно скроил, и сумка чуть-чуть косила, но внешне это её не портило. Это была его гордость. В сумочке он нашел пару фото из фотокабины: сестра и он дурачились, строили рожи. Выложил в коробку, подумал, и отнес в комнату, на столик. В подземном гараже он было отправился к своему Escalade, но вовремя услышал охранника "Господин Чон!"... Хосок ещё раз поблагодарил Ли Ёна, и уселся в его машину — непримечательную старенькую Киа. Осталось добраться до места встречи. Ким Намджун умеет выбирать места... Парк вдоль Ханган был довольно многолюдный, и это было спасением: всем было все равно на другие компании и парочки. Эффект толпы сработал, Хосок и Намджун слились с неприметными и вычурными, бесцветными и яркими, они шли рука к руке, плечо к плечу, в основном молча — то ли потому, что не очень понимали, что говорить сейчас, то ли потому, что смущались, но с чувством лёгкости, которая накрывала их медленно, постепенно. Намджун ощущал это физически: скованность уходила, не нужно было следить за мимикой, можно было допустить нерабочей стороной повернуться. Он не видел на себе прицела камеры, глаз папарацци или фанатов, партнеров или спонсоров. Он не был товаром. И парень рядом был самый обычный (да-да, у Хосока получилось!) — просто майка, просто джинсы, просто тапки. Сумочка на боку смешная, из ниток, что ли. Хосок украдкой рассматривал профиль Намджуна — без контуринга, без теней на веках, без светлой пудры, и улыбался. — И вот в этот самый момент, когда я, значит, стою около этой картины, залип по полной, в зал входит экскурсия иностранцев. Все говорят на инглише, и кто-то из них меня узнал. Я думал, ни за что не выберусь из толпы! Что?... — Намджун заметил взгляд и сам себя перебил. — Думаешь, мы излишне рискуем? — Думаю, — Хосок улыбается под маской, — у меня адреналин шкалит. Мне все время кажется, что нас узнают и застукают, понимаешь? — Если хочешь, давай уйдем. — Шутишь!? Я мечтаю найти укромное местечко! — Хосок оглядывается. — Ну, я знаю такое. Оно под бережком, там вроде сверху не видно, с боков особо не ходят, оно у воды. Единственно, что со стороны Ханган просматривается на ура. Хосок с интересом поглядел на парня: ого, он не против? Ему и в голову не могло прийти, что Ким просто не сложил два и два, и вовсе не в курсе, что Хосоку приспичило прямо сейчас, здесь, чтоб людно, чтоб могли застукать, как минимум целоваться! Во влажных мыслях он уже зашел много дальше, но сейчас просто хотел найти для этого место, а потому радостно подхватил эту мысль и позволил Намджуну отвести его к воде. Берег тут уже не такой ухоженный, они прошли по парку ещё; то тут то там у воды парочки, самые смелые целуются. Кто-то укрыт пледом (с воды дует), кто-то мило держится за руки... — Вон за тем камнем, видишь? Там очень кстати куст. Я очень рад, что это место нашёл когда-то, — Намджун показывал рукой, и Хосок торопливо шагал следом. — Когда-то в начале карьеры, часто приезжал сюда на велосипеде, и... На этих словах Хосок прижал его спиной к камню со стороны воды, дотягиваясь до губ с хриплым "Идеально!". Намджун опешил; ему, безусловно, хорошо с Хосоком, они понимали и дополняли друг друга, но сейчас это просто безумие. А если их увидят? Снимут? А если фото попадут куда-то? Скандал не то слово. Конец карьерам. Куда-то ехать? За границу? Ну, у него были поклонники и в США, но этого риск, и потом, что он будет там делать, он любит Корею! Он кореец, он говорит и пишет по-корейски, он... Он сейчас расплавится прямо здесь под юркими горячими ладонями безумца, который уже несколько месяцев раскрашивает его жизнь. — Намджун, сдавайся, — шепнул Хосок, и тому ничего не осталось. Только пытаться расслабиться. Принять и прожить ситуацию, уверовать в тотальное везение, смириться с осуждением на родине и постоянной иммиграции. Их не поймают. Точно. Он свободен и никому не нужен. Совсем. Только Хосоку. А если нет?.. Хосок по плечам гладил, и целовал совсем уж настойчиво, горячо и коротко втягивая воздух в перерывах. Он ощущал напряжение Намджуна, и не понимал, с чем оно связано? С ним? — Намджунааа... Расскажи мне, почему ты так загружен? Тебе не нравится? — Я... Если бы ты видел, что сейчас происходит в моей голове, ты бы ушёл от меня. — Если ты не расскажешь, я решу, что дело во мне. Во мне? Говори. Хосок отодвинулся, потому что из-за напряжения желание не ушло, но свернулось тугим раздражением — все же хорошо было, какого черта? Почему он не поймал это состояние у Намджуна? Что стряслось?.. Но оставил руки кольцом на нахохлившемся Джуне, пытаясь через прикосновения понять, выяснить. — Я... мне стало старшно. Давно уже. Думаю все время о том, что я сделал, что делаю, кому это нужно, кто меня слушает, смотрит, читает. Они же и сожрут, чуть что не так! Мне говорят, как стоять, как одеваться, что носить, как краситься. Выбирают мне трусы и цвет волос, и все, чтобы в тренде, на волне, в теме. Чтобы нравиться, нужно быть каким-то особенным. Не таким, какой я. Я теряю себя. А сейчас, здесь, когда мне... Они же уничтожат нас... Меня, тебя... короче, если нас найдут, ты сбежишь со мной на Гавайи? — он закончил так внезапно, что Хосок некоторое время просто хлопал на него ресницами, едва не взлетая, пытаясь осознать не осознаваемое. На Гавайи?.. Намджуну — страшно? Вот этому вот большому парню, который всегда уверен в себе, на всех фото просто бог, даже если неудачно вышедший, а во всех интервью излучающий уверенность? — Нам... — Не продолжай, — Намджун резко выдохнул и сгорбился, пытаясь стать поменьше. Глотнул соджу, сморщился и принялся искать по карманам сигареты. — То есть что тебя запалят с куревом, будет норм? — Хосок нервно хохотнул, и прижал к себе Намджуна. — Не бойся. Если будет нужно, я куда угодно с тобой поеду. Хоть на Гавайи, хоть в тюрьму. А почему именно на Гавайи, кстати? — заинтересовался он. — Да перестань, ты же сам не хотел тут обниматься, что теперь? Намджун вдруг сгреб его в охапку и крепко прижал. В отличие от довольно жилистого Хосока, отличавшегося точеностью черт, Намджун с возрастом стал коренаст. Прямо заметно было: чуть отпустить диету (не пропуская спортзал!) — и бедрами можно было задушить небольшого бегемота. Или померяться силами с питоном. А еще все джинсы становились тугими и бесили. И вот сейчас он как мог нежно обнимал Хосока, того самого, который только что буквально подарил ему якорь. — Я уверен, что это будет полный и тотальный пиздец, если нас спалят, но... Он заткнул Хосока, который пытался что-то ответить, поцелуем — затяжным и горьким, как утренний кофе, как мартини экстра драй, как горький шоколад, который вяжет, но не оторваться, потому что вкусно до потери себя и так же затягивает. Вероятно, завтра будут фото на первых полосах всех изданий. Вероятно, менеджеры откажутся от дел, подадут в суд, поднимут шумиху и даже будут правы, но Намджуну впервые за долгое время — не страшно. Вернее, страшно до одури, но адреналин не топил, а заставлял всплыть, тянуть с собой Хосока, держаться за него и ощущать силу. — Джун... Погнали к тебе? или ко мне? — у Хосока колени подгибаются. — Нет. В этом "нет" такая решимость, что Хосок почувствовал возвращение бабочек в животе, и радость, а ещё то самое, что его сюда привело, но теперь это было на ради адреналина, а доказательство. Он и сам не осознавал глубины своих чувств к Намджуну, не понимал до конца, что ждёт от этих отношений, начавшихся на съёмочной площадке, но этот вечер не только снял с них грим и бренды, обнажая лица, но и раскрыл истинную природу чувств. Он, действительно, поехал бы за этим парнем хоть куда. Пытаясь хоть как-то скрыться от посторонних глаз, Хосок спрятался за широкой спиной весь, и жарко выстанывал едва слышно "Намджуни...". Сознание туманилось, плыло, и хотелось сбросить остатки самоконтроля, но Намджун тихонько шептал "Чшшшш, малыш", и он слушался. Шел за его движениями — всхлипывал еле слышно, когда ладонь накрывала его живот, пах, забираясь под джинсы, торопливо дергал бедрами наверх, чтобы помочь с молнией, потом — чтобы толкнуться в сомкнутые пальцы, желая большего, большего, больше... Намджун поймал его полустон-полувсхлип жадными губами, поддерживая расслабляющееся тело, утыкаясь носом ему в шею, баюкая в теплых руках. Ночь накрыла Сеул, рассыпав горсти звёзд по небу, видимых даже в световом шуме. Намджун ощущал лёгкую эйфорию. Но не от того, что за несколько минут довёл своего парня до оргазма, совсем нет. От того, что хотя бы на малую долю перестал бояться. Внезапно стало легко, потому что он больше не один. Даже если что-то случится. Мозг тут же накидывал разных страшных ситуаций: что Хосок ушел от него, что он сказал про "поеду куда угодно" в моменте, чтобы завершить свой адреналиновый заход, что их уже давно сфотографировали и прямо сейчас либо шантажируют агентов либо грузят все в онлайн... — Ишь, расселись!! Ночь на дворе, давно пора уже в кроватку! Как следует поесть и в кроватку, слышали меня?? Трескучий голос принадлежал славной пухлой аджумме в больших очках. Она шла прямо по берегу, вдоль воды, явно с рынка. За плечами рюкзак, в руках палка. — Что за молодёжь пошла, не слушают аджумму! Ну-ка, берите, — она вдруг ловко сняла с плеч рюкзак, достала из него судок, металлический, обернутый в теплый платок, вынула оттуда два пышных пянсе и подошла поближе, суя парням в руки еду. — То-то же. Поздно уже, и холодно. — Хальмоним, вас проводить? Вам помочь? — Намджун отмер первым, прикрывая плечами Хосока, судорожно приводящего одежду в порядок. — Нет, не вздумай бросить его одного, этот малохольный простынет ещё, ешьте! Аджумма отмахнулась палками и заговорила с кем-то ещё, кто как раз приближался к ним от благоустроенной набережной: — Молодой человек, вы мне не поможете? Да, давайте руку. Бабушке нужно на остановку, тут далеко? Вот спасибо, вот молодец, уважительный к бабушке... А что ты здесь хотел? Реку снимаешь? Камера у тебя экая... — голоса постепенно затихали, сливаясь с шумом воды, шорохом листвы, звуками ночи. Намджун ощутил, как на загривке поднимаются волоски, с запоздалой реакцией на только что минувшую их опасность. У Хосока глаза распахнулись настолько широко, что он на некоторое время перестал быть похожим на азиата. Он испуганно схватил Намджуна за руку, и молча потащил к набережной, к дороге, в другую сторону от ушедшей бабушки. В руках у них были пянсе, ещё тёплые, и мурашки, бегущие по коже, медленно гасли, утыкаясь в это тепло. Они так никогда и не узнали, что за аджумма спасла их на пляже, но этот вечер спаял их нежнее и надёжнее, чем любой секс в отеле или на шелковых простынях. Намджун в шутку называл то самое место в парке Фасолевым, от поговорки 콩 심은데 콩나고, 팥 심은데 팥난다 (аналог "что посеешь, то и пожнёшь", намекая, что Хосок в прямом смысле там посеял себя) — и улыбался счастливо. Он больше не боялся. Паника не топила его с головой, когда он думал, что их где-то заметят. А ещё он постригся коротко, потом покрасил ёжик в белый цвет и появился на официальном мероприятии в изысканном костюме с тремя полосками по бокам и логотипом известной спортивной фирмы. А потом наплевал на правила, и одевался, как Хосок подскажет и как самому нравится. Они не афишировали отношений, но активно появлялись вместе мероприятиях, поддерживая историю братской дружбы. Частенько они даже пускали слухи про романы друг друга, придумывая их ночами, обнимаясь и смеясь. Храни мироздание бабушек!