Утони — я тебя спасу

Как я любил тебя? Мне было больно, Но эту боль я признавал За справедливую расплату. Как я любил тебя, пожалуй, бог не знал.

Помни Имя Свое — Жестокость

      Если так подумать, возвращаясь в памяти к тому самому дню, то он был самым обычным: Сережа еле проснулся по будильнику в одиннадцать, прошлепал босыми ногами по напольной плитке к кошачьим мискам, чтобы покормить тоже только что вставшее животное, перебросился парой фраз с дедом из тридцатой квартиры о Сталине и его методах управления, послушал сетования бабы Шуры на отсутствие у него нормальных носков и вязальных принадлежностей, поработал пару часов над следующей частью кода, поиграл с кошкой, посмотрел какой-то стендап на Ютубе, закинул вещи в стирку и заказал доставку продуктов к вечеру. Совершенно ничего в тот день не предвещало развернувшихся далее событий. Ни нетипичное для Питера яркое и теплое солнце, ни запах свежескошенной травы, ни постоянно мигающая в парадной лампочка, которую все никак не могут заметить местные активисты, каждую субботу грозящиеся сменить управляющую компанию на зло зажравшемуся ЖЭКу — ничего не говорило о беде. Сверху соседи, как всегда, катали по полу алюминиевые шары, когда у окна появилась она — девушка с четвертого этажа.       Сережа тогда возвращался с ночной прогулки по окрестным дворам. Он нечасто выбирался из дома, особенно летом, а тут температура спала и он счастливо решил выбраться, наконец, из порядком осточертевшей берлоги. Продукты были разложены по своим полкам в холодильнике, мокрые вещи — развешаны на балконе, кошка — накормлена и счастлива. Даже сроки по проектам, что удивительно, не горели. Да и воздух на улице впервые за многие годы был пропитан жизнью, принося с собой запах свежескошенной с утра травы. В общем и целом, день грозил стать лучшим со времен Известия. Но девушка все перечеркнула.       В ней не было чего-то особенного, ну, при жизни. Она была достаточно миловидной и вежливой: всегда придерживала Сереже дверь парадной, когда он не успевал добежать, помнила, какую кнопку в лифте нажимать, часто возвращалась домой с полными пакетами из Пятерочки и отказывалась от помощи, улыбаясь сдержанно, с ямочкой на одной щеке. Ее светло-русые волосы всегда путались и забавно вставали дыбом из-за пуховика зимой. Имени ее Сережа никогда не спрашивал, она — его. Она и не здоровалась с ним, кажется, никогда, только тихо-тихо благодарила и улыбалась этой своей улыбкой, не показывая зубов. Они не виделись часто — видно, бодрствовали в разное время. Ну или Сережа просто в целом не часто из своей квартиры выползал. В общем, обычная такая девушка, таких сотни по всему Питеру.       Но в тот вечер она стояла у его приоткрытого окна и грустно смотрела во двор на играющих детей. Кровоподтеки на щеках, открытая рана поперек шеи до самой гортани, аккуратная такая, будто скальпелем резали, истерзанные руки без половины ногтей, неестественное положение некоторых костей — она выглядела скорее бесконечно уставшей и опечаленной, чем напуганной. Ее слипшихся потемневших волос не касался легкий ветерок, она просто стояла там соляной статуей, наблюдая за разгоревшейся под ее ногами жизнью. Все еще красивая, все еще молодая, но уже такая потерянная.       Сереже пришлось подходить осторожно, чтобы не спугнуть ее. После смерти люди зачастую впадали в некоторое особенное состояние, что-то вроде панической атаки. Разумовский не понаслышке знал, как это может чувствоваться, когда кто-то будто перекрывает баллон с кислородом прямо у твоего горла. Ему, конечно, умирать не доводилось, но вот панические атаки всю жизнь были частыми гостями. Мертвые же судорожно пытались вдохнуть, заплакать, чихнуть, закашляться, ударить что-нибудь, почувствовать боль, сделать хоть что-то, что заставит их доказать самим себе, что они все еще живы. Но, как правило, ничего из этого они сделать уже не могли.       Девушка перед ним не пыталась провернуть подобное. Она казалась куда более мертвой, чем обычные мертвецы. Сережа оглянулся: ни бабы Шуры, вечно ворчащей где-то фоном на его скудноватый образ жизни, ни привычного уже деда-сталиниста нигде не наблюдалось. Испугались они, что ли?       Кольцо на пальце жгло серебром, и Сережа прокрутил его пару раз, чтобы отогнать тревожность.       — Простите? — начал он осторожно, замерев в центре комнаты. Вышло хрипловатей, чем обычно, да и поза получилась не самой удобной: слегка наклоненный корпус норовил утянуть его направо, лицом прямо в ковер. — Я могу вам чем-нибудь помочь?       Девушка обернулась и с легкой улыбкой помотала головой. Ее одежда ожидаемо не издала ни звука. Из окна лились счастливые крики и смех, разрезая тишину квартиры, и ее брови замерли заломанными, будто она плачет. Мертвые не плачут.       — Как вас зовут? — снова попробовал Сергей. Он никогда не был хорош в утешении и правильных словах, всю свою жизнь он скорее был в позиции утешаемого. Видимо, наставало время переквалифицироваться.       Девушка снова покачала головой, смотря на него с такой непередаваемой смесью грусти и жалости, что стало неуютно. Сережа удивленно приподнял брови, а она медленно прошла от окна к стоявшему посреди комнаты дивану, указывая на рану поперек горла. Хотя раной называть подобное было… преуменьшением, это точно.       — Вы не можете говорить?       Девушка кивнула, встала прямо напротив него. От нее веяло холодом и январской свежестью, рядом с мертвыми вообще немеют руки и колет щеки, как на приличном морозе возле водоема. Изуродованная рука медленно, с опаской потянулась к Сережиной груди, пальцы била редкая дрожь. Это ощущение прикосновения к бестелесному невозможно забыть, стоит испытать хотя бы раз в жизни, а Сережа знал его как таблицу умножения — чувство вторжения чего-то инородного прямо в душу, немой холод и фантомный след безжизненной резиновой кожи там, где должно было быть человеческое тепло. Мертвые не могут касаться живых.       Девушка вмиг отдернула руку, будто обжегшись об его рубашку. Она смотрела глазами соболя на убой, бездонно карими и удивительно нежными, такими мягкими, будто гладишь взглядом бархат.       Сережа вздохнул.       — Это не сработает, к сожалению. Вы умерли.       Девушка отмахнулась от него, отворачиваясь. Вывернутый в другую сторону локоть не желал складываться у нее на груди, и, видимо, характерный прижизненный жест не получалось воссоздать.       — Я не смогу вам ничем помочь, если мы не найдем способ коммуницировать, — заключил в итоге Сергей, отходя в прихожую, чтобы повесить куртку. Мысли наскакивали одна на другую, не давая друг другу развиться в хоть один полноценный вариант, Сережа сжимал и разжимал пальцы, пытаясь вернуть ясность ума. — Давайте так. Я буду давать варианты, а вы просто кивните, когда попаду в нужный. Если мы так и не сойдемся, я достану клавиатуру: будете показывать на буквы, и напечатаем все необходимое. Идет?       Девушка покорно моргнула в знак согласия. Сережа же замер посреди комнаты, поднял два указательных пальца и авторитетно заявил:       — Только сначала чай.       Прыгая из стороны в сторону и нервно перетряхивая свой кухонный хлам, он продолжал перебирать в голове варианты. Девушку явно убили, а что может понадобиться убитой? Сообщить родным? Посадить виновного? Отомстить? Один вариант хуже другого.       В жизни Сергея это третий подобный случай.       Он видел призраков с детства. Первым стала бабуля из той злополучной квартиры. Тогда его в первый и последний раз усыновили, ему было всего шесть. Молодая семья, у жены — диагностированное бесплодие. Вместо траты миллионов на врачей, они решили взять ребенка из приюта, тем самым осчастливив маленького человечка, ни в чем еще не виноватого, купили двухкомнатную квартирку в спальном районе, все оборудовали, забрали Сережу из детдома. Его тогда так нахваливали воспитатели… это где ж это видано, юный Леонардо подрастает! И рисует, и поет, и в пьесах играет, и вообще от искусства без ума — будущий гений. Конечно, его забрали сразу же. Чувство обретенной семьи окрыляло поначалу — теплые суховатые руки матери, нежные, как лепестки шиповника, своя комната, вкусная еда, вечерние чтения Пушкина — все казалось до нереального идеальным. А потом появилась она — скрюченная старушка в кресле-качалке в гостиной. Она раскачивалась из стороны в сторону и только и повторяла: «За что он со мной так?»       Сережа поначалу боязливо оглядывался, потом стал подходить. Женщина — его несостоявшаяся мать — списывала все на игру и детский интерес. Бабушка продолжала качаться, говорила про потерянное поколение, гладила собственные морщинистые руки в поисках тепла. Однажды Сережа спросил, что случилось. Благо делал он это, когда остался один в гостиной. Бабушка рассказала ему: внук задушил ее, слегшую и требовавшую постоянного ухода, чтобы продолжать жить дальше, ибо не мог позволить сиделку, а квартиру продал молодой семейной паре. И Сережа тогда был достаточно добрым пареньком, чтобы заявить, что теперь он будет ей хорошим внуком, в отличие от того, плохого. Бабушка тоже рассказывала ему сказки. Именно тогда Сережа впервые почувствовал это прикосновение мертвеца — она любила гладить своего малютку по голове, каждый раз чуть не плача, когда рука так и не касалась горящей рыжины.       Его вернули через без малого семь месяцев. Женщина — мама, Юлия — рыдала и просила мужа этого не делать, привязавшись, видимо, к мальчику, но мужчина был непреклонен. После очередного вечера, когда Сережа пересказал ей историю бабушки про валенки с двадцатью семью заплатками, и она сдалась.       Они, кажется, советовали воспитательнице показать мальчика специалисту. Но денег и так не хватало на банальное содержание детей, поэтому его никому в итоге не показали. Что, несомненно, к лучшему.       За всю его долгую жизнь бок о бок с мертвецами и прочей нечистью Сережа лишь дважды встречал убитых, и все два раза закончились для него удивительно плачевно. Первый — та самая бабушка, а о втором вспоминать не хотелось как можно дольше. Были умершие от старости, составлявшие подавляющее большинство, были жертвы несчастных случаев, парочка самоубийц и один героиновый наркоман, неправильно рассчитавший последнюю дозу. Все были разными, но с просьбами более-менее схожими, и в большинстве своем они жаждали простого человеческого общения.       Так что Сережа слабо представлял, как работать с убитыми.       Сделав наспех чай, он вернулся в гостиную. Она все еще была там, но вернулась к окну с выражением крайней печали наблюдать за детьми.       — Итак, — позвал Сергей, садясь на диван. — Сообщить родственникам?       Девушка покачала головой.       — Возлюбленному?       Снова отрицание.       — Убийце мстить не буду.       На этот раз она не просто закачала головой, но и руками замахала, с ужасом глядя на него.       — Посадить убийцу? — попробовал последний свой вариант Разумовский.       Она наконец кивнула, видимо просияв.       — Нет, — опешил Сережа, — нет-нет. Я не полицейский, не прокурор, не юрист. Я программист. И не собираюсь в это лезть.       Девушка нахмурилась. Сережа нервно глотнул чаю и, конечно же, обжегся.       — Слушайте, я искренне сочувствую, правда, — продолжил говорить он, периодически прижимая ладонь ко рту, — но я не полицейский. Могу помочь с организацией похорон, если больше совсем некому, но убийцу я ловить не буду. Мне на что-то жить надо, желательно не за решеткой и не в палате.       Она хмуро закачала головой, приближаясь. Даже открыла рот, чтобы что-то сказать, но из ее горла ожидаемо раздалось только неприятное бульканье.       — Нет, — отрезал Сергей, для верности громко ставя кружку на стол. Точка.       И вот так день был окончательно испорчен.       Первым появился дед-сталинист. Тот всегда отличался чертовой напускной смелостью уже после того, как все самое горячее закончилось. Вот и на следующее утро первым, что он спросил у не соображавшего еще спросонья Разумовского, пытавшегося выдавить зубную щетку на тюбик пасты, было: «Она уже ушла?» Ушла, конечно. Ну, Сережа как минимум на это надеялся. Судя по ночным ощущениям, она не стояла у него в изножье кровати и не гипнотизировала его светлый лик часами в надежде на смену решения. Она бы все равно этой смены не дождалась, что уж тут греха таить. Может, поняла и приняла Сережину позицию.       — Жалко ее, — заключил в итоге дед, когда Разумовский смог наконец наваять себе парочку бутербродов из остатков сыра и хлеба. Сережа согласно промычал и закивал в ответ. — Молодая такая, бездетная еще. Жизнь не распробовала, а уже лишилась. Вот при Сталине за такое расстреляли бы!       — Дерьмо случается, — неопределенно буркнул Сережа. У него были дела, некогда было вступать в дискуссию о сталинских методах сыска и наказания провинившихся.       — Этого больного должны наказать! — дед попытался даже стукнуть кулаком о стол для весомости слов, но рука не соприкоснулась с фанерой.       — Накажут, дедуль, куда денутся, — отрапортовал Сережа, заливая использованный чайный пакетик свежим кипятком. — Я им для того налоги и плачу.       Дед многозначительно покивал, снова пускаясь в пространные рассуждения о безопасности в СССР, а Сережа спокойно раскрыл ноутбук и обновил страницу Википедии с ежедневными случайными статьями. Как назло, попался цикл гравюр Франсиско Гойи об ужасах войны. Да чтоб это насилие.       Из окна тянуло пробирающим до костей утренним ветерком. Судя по влажности, ночью случился ливень, а Сережа даже не заметил его, крепко проспав до утра. Небо было затянуто неплотными светло-серыми облаками, из-за чего все вокруг тоже казалось сероватым, но таким неприятно подсвеченным, что хотелось лампочку выключить.       — А она тебе имя убийцы не сказала? — внезапно спросил дед, отвлекшись от рассказа о жизни народной при Сталине и планах установления четырехчасового рабочего дня.       Сережа угрюмо вздохнул.       — Ей связки повредили, дедуль, так что не сказала.       — А эти ваши гаджеты новомодные? Не помогли?       Сергей задумался. Они вчера так и не добрались до клавиатуры. Девушка, услышав столь категоричный отказ, отошла обратно к окну и, кажется, вообще забыла о существовании хозяина квартиры. Может, обдумывала что. Сережа ее не трогал.       — Да как-то нет, — прозвучало скорее смущенно и неуверенно. — Если вернется, постараюсь что-нибудь придумать.       — Ну ты придумай, сынок, придумай. Девчонку-то жалко. Это ж надо, такая молодая…       Пришлось на время выключиться из реальности, чтобы не слушать то же по второму кругу.       Работа не шла. Мысли съезжали обратно к девушке с четвертого этажа, сколько бы Сергей ни старался сосредоточиться на коде. В какой-то момент он даже написал случайно «killer» прямо на очередной строке и решил все-таки отвлечь себя прогулкой. Заодно было решено узнать у извечных лавочных бабок, не обладают ли они какой информацией об убитой.       У парадной и правда обнаружилась привычная престарелая компания в полном составе. Сережа попытался им доброжелательно улыбнуться, подходя. Кто-то из них посетовал на его худобу, спросив, нормально ли Сергей питается и не хочет ли он домашних пирожков. Женщины они, в принципе, были довольно доброжелательные.       — Слушайте, — начал Сережа, кое-как втиснувшись в предложенное ему место четко в центре не особо широкой лавки и нервно поправив рукава толстовки, — а вы не видели девушку с четвертого в последнее время? Светло-русая такая, улыбчивая, но молчаливая.       — Леночка, что ли? — первой сообразила самая тучная женщина и замерла, по-доброму, грузно рассмеявшись. — Да, видели пару дней назад, с хахалем каким-то под ручку шла. Небось замуж, наконец, выйдет, мы хоть с детишками посидим. А то никто у нас во дворе рожать не спешит, а мы тут, знаешь ли, не молодеем.       Сережа выдавил из себя подобие улыбки. Они хоть и были добродушными, но находиться с ними рядом все равно было неуютно.       — А что? — спросила крайняя левая. Баба Вера Пална, если память ему не изменяла. На заселение пирожков с картошкой ему натаскала, Сережа еле доел все за несколько дней. — Понравилась?       — Да нет, — поспешил отмахнуться Разумовский, — она, конечно, милая и все такое…       Женщины понятливо разулыбались и закивали, но по лукавым чертикам в их глазах сразу было ясно, что не поверили совершенно. Ну, их право.       — Просто мы с ней каждую среду пересекаемся в лифте, а тут позавчера ее не видел. Вот и подумал, может, помощь какая нужна.       — Да вроде у нее хорошо все, — неуверенно протянула его соседка справа. — Уж не припомню, когда видела Леночку в последний раз, но не так давно это было. Ты уж прости старухе склероз, сынок, совсем плоха стала.       — Ты это, навести ее, узнай, может и правда что надо, — предложила первая женщина. — Она ровно под тобой живет, только четырьмя этажами ниже. Стояк один.       Сережа сдержанно кивнул и начал намекать на спешку. Пришлось разыграть убогого качества пантомиму «мне только что пришло очень важное сообщение, прошу простить». Ему и так, судя по всему, не поверили, а он еще и споткнулся на почти ровном асфальте, схватившись за вовремя подставленную руку.       — Простите, простите, — слегка дрожащим голосом начал извиняться он еще до того, как смог наконец поднять глаза. — Встал не с той ноги.       В ответ ему лишь сдержанно кивнули из-под дедовского вида кепки, за которой видны были только хмуро сведенные брови и недельная щетина. Этого человека Сережа ни разу в своем дворе не видел, да он и не дал себя рассмотреть, сразу метнувшись к закрывающейся двери парадной. Баба Нюра возмущенно охнула и запричитала, когда ее хоть и аккуратно, но ощутимо отодвинули, как мешающийся мешок с картошкой.       Сережа еще пару раз осмотрел джинсы на наличие грязи, стряхнул невидимую пыль и, восстановив наконец некое подобие душевного равновесия, сам зашел внутрь. Новость об убийстве кого-то из его дома заставила по-новому смотреть на привычные вещи вроде старой парадной со сваленной в углу рухлядью и потрескавшейся штукатуркой. В воздухе летали крупные пылинки, особенно выделявшиеся перед небольшой высокой рамой над лестничным проемом. Сережа немного залип, осматриваясь как в первый раз, прежде чем добраться до лифта.       На четвертом этаже было так же тихо, как и на любом другом. Здание было построено задолго до великолепных архитектурных решений товарища Хрущева, так что стены были кирпичными и толстыми, он сам видел, когда у него делали небольшой ремонт ванной. Услышали бы соседи, если бы девушку начали убивать прямо у нее в квартире? Все усложняет повреждение голосовых связок. Неизвестно, произошло оно до избиения или после. В любом случае, Елена была девушкой очень молчаливой, так что, наверное, никто и не услышал бы. То есть все-таки была вероятность, что убили ее именно здесь, в этом доме. Это… осложняло и без того сложную ситуацию.       Сережа не хотел в это лезть только больше с каждой минутой.       Не успел он завернуть за угол, к квартирам, как услышал громкий стук в дверь и тихие маты. Моментально прижавшись к стене, Сережа тайком бросил взгляд на нужную дверь. Именно в нее долбился увиденный ранее мужчина.       — Елена Михайловна, откройте! — требовательным тоном прикрикнул мужчина. — Полиция Санкт-Петербурга! Считаю до трех, потом вышибаю дверь. Вы предупреждены.       Пока длился отсчет, Сережа думал над планом дальнейших действий. Если за это уже взялась полиция — дело пахло керосином. Убийцы часто возвращаются на место преступления, алиби у него скорее всего не найдется, врет он отвратительно, а о смерти девушки осведомлен. Есть все шансы загреметь далеко и надолго.       Но и узнать, в квартире ли ее тело, было бы неплохо. Он хотя бы сможет сказать, что ее делом уже занимаются, а он сделал все, что мог.       Сергей неприятно приложился затылком о стену. Вернуть концентрацию не помогло, а вот голова теперь ныла. Зато отвлекает на себя внимание от ненужных сейчас мыслей о возможном задержании.       Тем временем за спиной послышался первый пинок в дверь, набатом прокатившийся по всему этажу. То ли стена за спиной дрогнула в ответ, то ли сам Сережа.       Второму пинку аккомпанировал звук трескающейся древесины. У нее была деревянная дверь? Как непрактично. Минимум вот в таких случаях железная была бы предпочтительнее.       — Я вхожу, — объявил мужчина в кепке.       Из квартиры напротив высунулась голова женщины в бигудях.       — Эй, молодой человек! — гаркнула голова, на которой забавно затряслись полимерные спиральки. — Вы чего это тут разгром устраиваете? Я полицию вызову!       — Полиция уже здесь, дамочка, идите борщ доваривать, — недовольно отозвался мужчина, прямо по двери проходя в квартиру. Женщина же своей демонстративно хлопнула ему в спину. Сережа все еще стоял за углом, боясь издать лишний звук даже в таком грохоте.       Время тянулось ужасно медленно. Тишина вернулась обратно так же быстро, как пала под натиском бравой питерской полиции, давя на уши. Сережа считал секунды, ожидая вердикта мужчины в кепке, и уже строил планы на дальнейший день. Первым пунктом шла теплая ванна с какой-нибудь книжкой, отложенной до лучших времен пару лет назад.       — Алло, Дима? — донеслось наконец из коридора, а следом явно щелкнула зажигалка. — Нет ее дома, начинай отрабатывать другие версии. С кем дружила, куда ходила, где работала. С кем не дружила — тоже. Давай.       Сережа моментально подорвался с места, узнав все необходимое. Сердце стучало где-то в глотке, отдаваясь нервной дрожью в районе поджелудочной. Приходилось пускать всю концентрацию на контроль ног, чтобы не рвануть как на марафоне, а идти спокойно и не привлекать к себе лишнего внимания. Это его дом тоже в конце концов.       Что ж, главной ошибкой был выбор лифта, а не лестницы. Полицейский в кепке обладал аномально длинными ногами, так что не успели двери и начать закрываться, как он уже оказался с Разумовским в одном тесном помещении. Глаз, кажется, задергался.       Мужчина зыркнул на него из-под кепки, судя по ощущениям, весьма оценивающе. Сережа же не мог заставить себя посмотреть в ответ как обычный законопослушный гражданин, которому нечего скрывать от доблестной полиции. Выглядел он, наверное, ужасно подозрительно.       — О, слушай, — начал полицейский и затянулся; Сергей мог только поморщиться от едкого запаха. Он и сам курил иногда, но в подобной ситуации что угодно могло стать жутким раздражителем. — Ты же тут живешь, да? Ну, в этом доме?       Сережа сдержанно кивнул. И даже попытался улыбнуться, все-таки заставив себя обернуться.       — Клаустрофобия? — предположил мужчина. И только Бог знает, насколько Сережа в тот момент был ему благодарен. Сам бы он в сложившейся ситуации не додумался до подобного объяснения.       — Ага.       Лифт, наконец, притащился на восьмой этаж. Сережа вышел и сразу обернулся полицейского.       — Это не первый?       — Нет, восьмой. — Сережа нервно почесал запястье. Он как-то не придумал оправдания для нахождения на четвертом этаже, если сам на восьмом обитает. — Зайдете на чай? Вы вроде спросить что-то хотели.       — Ага.       С замками на этот раз Сережа возился удивительно долго, никак не попадая ключом в скважину. Но как только справился, расслабленно выдохнул. Баба Шура сразу же поприветствовала своего «внучка» из гостиной, и бог знает, скольких усилий стоило не ответить ей по привычке. Плавали, знаем, к чему подобное ведет.       — Разувайтесь на тряпке, пожалуйста. Куртку можете повесить на любой свободный крючок.       Чайник на этот раз тоже кипел непозволительно долго. Полицейский с любопытством осматривал Сережины владения, медленно прогуливаясь по недостаточно большой для такого квартире. Баба Шура таким же взглядом осматривала уже его самого, жестами пытаясь что-то выспросить у Сергея, на что приходилось как можно увереннее мотать головой.       — Неплохие владения, — прокомментировал в итоге мужчина, приземляясь на стул рядом с Сережей.       — Снимаю. — Сергей поставил прямо перед ним чай и сахар. — Не знал, сколько ложек вы предпочитаете, так что сделал без.       Полицейский хмыкнул.       — А вы всех первых встречных на чай приглашаете?       — Так вы же из полиции, — почти недоуменно воскликнул Сережа, вовремя прикусив язык. Мужчина перед ним весело приподнял брови, мол, давай, рассказывай, как узнал. — Вас, полицейских, сразу видно. По взгляду, по позе, по речи. Особенно по взгляду.       Разумовскому оставалось лишь надеяться, что его нелепое оправдание прозвучало хоть сколько-нибудь убедительно.       — Игорь Гром, майор полиции Санкт-Петербурга, — представился его гость, приподнимаясь для рукопожатия.       — Сергей Разумовский. Программист. — Сережа не сразу сообразил протянуть в ответ руку, а потом не знал, куда ее деть. — Что привело вас сюда? Тут нечасто полицейских встретишь, район спокойный.       — Да пропажа девушки одной. — Гром снова сел и сразу же взялся за чай, так и не добавив сахара. Глотнул тоже сразу, много так. — Вы не знакомы с хозяйкой сорок девятой?       — Леной? — переспросил Сережа и, получив кивок, продолжил: — Пересекался частенько, но общаться особо не приходилось. Так, двери друг другу держали.       Гром пару раз утвердительно кивнул.       — Когда вы ее видели в последний раз?       — Дней пять назад, — ответил после некоторых раздумий Сергей. Чуть не сказал, что вчера. — Позавчера еще должны были пересечься, уже как два года по средам видимся. Но она позавчера не появилась.       — Хорошо, — Гром чирканул что-то в блокноте. — Хорошо. Не знаете, с кем она общалась? Может, видели что подозрительное?       — Нет, — Сережа картинно вздохнул. — Знаю только, что она учительницей работала. Кажется, в началке. Могу дать адрес школы.       — Не стоит.       Гром буквально в два глотка допил всю кружку, ставя ее на стол. Баба Шура стояла в это время у него за плечом, с одобрением наблюдая. Если бы Сережа не учился игнорировать присутствие мертвых всю свою жизнь, он бы ни за что не пережил эту беседу.       Гром протянул потрепанную визитку с небольшим кофейным пятнышком на четырех последних цифрах номера:       — Если вспомните еще что-то или вдруг ее встретите, позвоните.       Сережа кивнул и потянулся было к картонке, но тут Гром отвел ее назад, прося сфотографировать или переписать. Последняя оставшаяся, видите ли. Разумовскому оставалось только со вздохом достать телефон.       Провожая майора, он все никак не мог отделаться от мысли, что тот смотрит на него с подозрением. Не мог же он думать, что именно Сережа похитил девушку? Уж больно мало улик Разумовский сам преподнес ему на блюдечке с голубой каемочкой. По таким следам едва ли какой-то вывод сделать можно.       — Это по поводу той бедной девочки? — спросила баба Шура, поправляя съехавший платок. Парадный. Павловский. С кисточками такими. Кошке бы понравилось, если бы она могла бабу Шуру видеть.       Сережа кивнул.       — Ну и хорошо, что ей занимаются, — заключила бабушка. — Только я все в толк не возьму, отчего ее пропавшей считают, когда она мертвая?       — Тело еще не нашли.       Баба Шура всплеснула руками и начала неистово охать, между делом причитая о скоротечности жизни человеческой. Уютно с ней было. Как могло бы быть в полноценной семье, наверное, если бы Сережа знал, каково это.       Кошка нашлась за диваном. Зашуганная, она жалась к плинтусу, слегка подрагивая. Интересно, а Сережа так же в лифте выглядел? Вот комедия тогда произошла, конечно.       К утюгу что-то пригорело. Сережа тогда еще не знал, что это предзнаменование чего-то плохого, но потом решил, что это однозначно было оно. По-другому и быть не могло. На полотенцах в некоторых местах осталась темно-коричневая корка, которую не было сил отдирать, так что Сережа благополучно плюнул. Все равно у него никто не бывает, а кошки и призраки ручниками не пользуются.       Планы на вечер в виде просмотра какого-то высокоидейного сериала с претензией на концептуальность испортило появление очередного мертвеца. Сережа к подобному привык уже за столько лет, так что сначала не обратил внимания на склонившуюся у открытой кухонной тумбы фигуру в черной водолазке. Мало ли что там заинтересовало мертвеца. Может, забыл, как гречка выглядит.       — Сереж, — позвали его с кухни, и сердце в ту же секунду рухнуло в пятки; к этому голосу он определенно не был готов, — а ты нормально питаешься? Рис тут явно больше года валяется. Есть его не пробовал?       — Олег… — ошеломленно прошептал Сережа, не поднимаясь и не смотря в ту сторону, откуда шел звук.       Итак, Сережа видел мертвых с детства. А Олега вот он видел последние два года, хотя в армию на контракт он пошел целых пять лет назад.       — Если не хочешь кашу готовить, хоть салат нарежь. И для разнообразия чаем запей, а не кофе с энергетиками.       Олег появлялся очень нечасто, если не сказать катастрофически редко, его посещения за последние два года можно было сосчитать по пальцам. Но так уж повелось, что после каждого из них Сережа не мог оправиться непозволительно долго. После первого, помнится, его свалила с ног истерика, как только стало понятно, что Олег не в увольнительную приехал. За неимением семьи Сережа впервые тогда столкнулся с потерей кого-то близкого и больше всего на свете боялся пережить подобное снова. Хотя один хрен, терять-то больше некого было.       Сережа плотно зажмурился и сглотнул. Этот голос — мягкий, глубокий, обволакивающий, такой родной и близкий — невольно напоминал обо всех прожитых бок о бок с самым дорогим человеком годах. И это могло бы быть приятным, если бы Разумовский смирился и наконец принял его смерть. Увы, Сереже до этого даже спустя два года было как до Пекина из Питера пешком.       «Я обязательно вернусь к тебе», — сказал ему Олег пять лет назад. И не обманул. Никогда не обманывал. Только не Сережу. Только вот вернулся он… сомнительным образом.       Сереже бы хоть проститься. Прикоснуться к цинковому гробу, сжать родную похолодевшую руку, в волосы всем лицом зарыться по привычке. Олег, наверное, возмужал в армии, похорошел, бороду отрастил. В Сирии жарко, так что, наверное, загорел еще. В Питере не так много солнца, но даже тут загар к Олеже лип как на клей прилепленный. И не смывался ведь, собака, по полгода.       Но загар Олегу всегда безумно шел. Как, впрочем, что угодно. Олег всегда был идеальным. Олег…       Олег не спешил подходить. Суетился на кухне, говорил что-то про влияние питания на самочувствие. Сережа не смог бы его выслушать, даже если бы очень захотел. Нет, он, конечно, слушал его, но один этот голос, он будто ножом резал прямо его душу. Глубоко так, до кости.       Если бы Сережа открыл глаза и посмотрел… Нет, это все равно что подписать собственный смертный приговор. Добровольно наложить на себя руки. Сигануть вниз головой с сотого этажа, как на той знаменитой фотографии из башен-близнецов. Смотреть нельзя. Но и слушать невыносимо.       — Сереж? — снова позвал Олег, уже слишком близко. Боги, его не было так долго, Сережа уже отвык от этого сдавливающего горло чувства беспомощности, неполноценности. Будто от него отрезали часть его самого и продемонстрировали, чтобы он оценил качество резьбы. — Ты меня слушаешь?       «Нет», — хотел ответить Сергей. Какое еще здоровое питание? Какие, к черту, каши с салатами, когда Олег мертв? Какие чаи, соки, прочая здоровая лабуда, если Сережа во второй раз осиротел? Только на этот раз он, к сожалению, помнил этот процесс от и до.       — Все нормально? — Олег, судя по звуку, подобрался совсем уж близко. Может, даже присел на корточки перед ним, как любил это делать в старших классах. Сережа тогда закрывал лицо руками и чуть не плакал от усталости, а Олег садился перед ним, говорил что-то этим своим неземным голосом, истории какие-то рассказывал, байки с анекдотами травил. Потом чуть ли не на руках относил его в кровать, чтобы не мучил себя. — Сереж, посмотри на меня. Все еще плохо?       «Да», — хотел ответить Сережа. Все еще плохо, очень плохо. Все еще не хочется верить, несмотря на все.       Сережа вообще много чего хотел. Разрыдаться вот хотел. Поколотить что-нибудь. Броситься Олегу на шею и обнимать долго-долго, пока не заменит в легких весь воздух на родной запах, пока не станет снова жить этим человеком. Вслед за Олегом умереть тоже немного хотелось.       Сделал он, конечно же, только первое. Глаза заслезились сами собой, Сережа даже не заметил поначалу, пока соленая капля не доползла до губ.       — Я могу уйти, если настолько плохо, — предложил Олег. В его голосе слышалась легкая улыбка. Ох, Сережа до сих пор помнил эту улыбку. Так уж получилось, что обращена она была исключительно к нему. Может, за три года в армии Олег еще кому так улыбался, но для Сережи эта улыбка навсегда осталась только его. Его самым дорогим подарком.       — Нет, — чуть ли не вскрикнул Сережа в ответ и по привычке потянулся рукой, ожидаемо находя лишь воздух перед собой. Даже без привычного холода, надо же. Даже этого не осталось. — Останься. Ненадолго хотя бы. — Он громко шмыгнул носом, поднимаясь. — Я чай могу заварить, как ты просил.       Олег кивнул. Спокойный и сосредоточенный, как всегда. Уверенный такой. Рядом с ним даже вечно нервный Сережа чувствовал себя в полной безопасности, будто Олег был панацеей какой-то от всех войн, болезней, катаклизмов. Ну… с первым по итогу Сережа явно прогадал.       Чай почему-то вышел соленым. Волков молчал, на Сергея предусмотрительно не смотрел, просто находился где-то рядом, как когда-то давно, когда еще юный увлеченный Разумовский просил не отвлекать его от какого-то очередного то ли проекта, то ли еще чего такого.       — Я тут убитую встретил вчера, — неуверенно начал Сережа. Голос не слушался, срываясь на истеричные нотки, коверкался слезами. Будто и не он говорил, а какой-то другой, бесконечно подавленный человек. — Просит убийцу отыскать. Решил не лезть, не мент же.       Олег снова кивнул. Кружка в руках у Сережи опасно задрожала, громко стукая по зубам. На колени прибежала кошка, начав перебирать лапами и устраивать себе лежанку. Просила погладить.       Сережу бы кто погладил.       — Как думаешь, правильно сделал?       Олег прикрыл глаза, раздумывая. Сережа украл эти несколько секунд, чтобы полюбоваться таким знакомым лицом. Борода и правда была, густая, но аккуратно подстриженная, прямо как ему и думалось. Олегу шло безумно. Ладно, не существовало никогда в мире вещи, что могла бы Олегу не подойти. Морщин вроде новых не появилось, хотя в Сирии, наверное, приходилось много щуриться. Сережа не мог не улыбнуться.       — В этом случае нет правильного решения, — вынес Олег наконец свой вердикт. — Ты сделал то, что сам посчитал правильным, это главное. Ты никому ничего не должен.       Сережа благодарно кивнул и попытался улыбнуться. Не стоило давать Олегу поводов корить себя. Всю свою жизнь Олег был для Сережи тем самым сильным человеком, на которого Разумовский мог в любой момент опереться, а теперь и ему самому нужен был такой человек. Пришло время Сережи быть сильным.       — Иди спать, — посоветовал Олег. Сережа упрямо замотал головой:       — Мне еще поработать надо.       — Нет. Иди спать. Ты измотан, Сереж.       Спорить с Олегом всегда было бесполезно. Сам Волков никогда не вступал в такого рода дискуссии, пока не был уверен в своей правоте на сто процентов, а бывало такое крайне редко. Вот и в этот раз Сережа сдался почти сразу, моментально с головой накрываясь одеялом.       Спать не хотелось, но уставший мозг как-то сам отрубил Сережу через пару минут.       Проснулся он в пустой холодной квартире, потому что забыл закрыть форточку. Только кошка, всю ночь проспавшая у его головы, встала и, недовольно потряхивая лапами, ушла досыпать в ноги.       Олега, как и в прошлые разы, уже не было. Сережа потерянно обнял покрытые одеялом колени, укладывая на них подбородок. В первый раз он выпал из реальности на добрую неделю после ухода Олега, сначала, вроде, рыдал, потом разбил кружку по неосторожности и перепачкал кровью все доступные в квартире вещи. На следующий день просто бродил тенью из комнаты в комнату, даже кошку не кормил. Пришел в себя на балконе с очередной сигаретой в руках. Холодно было ужасно, влажный ветер с Невы забирался прямо под кожу и даже идеально белоснежное одеяло с гирляндами не поднимало настроения. Как он тогда не сиганул с восьмого этажа на парковку, оставалось загадкой и по сей день. Наверное, просто не хотел доставлять владельцу какой-нибудь KIA Rio лишних проблем, видел же ту фотографию с девушкой, спрыгнувшей со смотровой площадки Эмпайр Стейт Билдинг. Тут, конечно, не 86 этажей, но тоже высоковато.       Уже во второй раз стало полегче. Сережа как минимум мог утешать себя тем, что Олег вернется снова. Все еще было невыносимо больно смотреть на человека, которого Разумовский сам по дурости не уберег. Мог же настоять, шантажом к себе привязать, ляпнуть что-нибудь про суицид и не пустить Олега ни в какую армию. Знал ведь, что шанс умереть в горячих точках очень высок, мог и сделать хоть что-нибудь полезное, жизнь человеку спасти. Мог, наверное. Но Сережа также никогда не мог осознанно делать Олега несчастным, а все то, чем жил тогда сам Разумовский: университет, проекты, прогулки по набережной без гроша в кармане — совсем не было утопией Волкова. Вот и разошлись их пути, что поделать.       Сережа глубоко и с чувством вздохнул, прежде чем подняться. Кошка недовольно мяукнула где-то в ногах в ответ на потревоженный сон. Прямо перед изножьем кровати стояла девушка с перерезанным горлом, и Сережа сначала с минуту красноречиво пялился на нее сквозь пальцы, надеясь, что она разочаруется и уйдет. Что ж, Елена внезапно оказалась дамой весьма настойчивой.       — Я не передумал, — сразу начал Сережа, невольно зевая. Глаза отказывались фокусироваться на деталях обстановки, а конечности никак не могли начать скоординировано работать, так что ноги запутались в свисавшем с кровати покрывале. Сложно было выглядеть грозным и уверенным в своих словах мужчиной в подобной ситуации. — Полиция уже взялась за дело. Скоро найдут тело, расследование пойдет полным ходом…       Хотелось сказать еще что-то в подкрепление своих слов, но девушка так остервенело замотала головой, что Сережа аж испугался, не оторвется ли она.       Кошка удовлетворенно потянулась все под тем же боком, цепляя ногу коготочками. Вот уж кому живется хорошо: ешь, пей, опорожняйся — и никаких тебе призраков без голосовых связок. Сереже даже немного завидно стало.       — Тело не найдут? — снова попытался угадать ход призрачных мыслей Сергей. Лена кивнула. — Откуда такая уверенность?       Девушка нахмурилась и, кажется, посмотрела на Сережу, как на идиота. Ах да, она же не могла просто рассказать. Разумовский из раза в раз забывал, что она отличалась от привычных мертвецов.       — Ладно, но от меня-то ты что хочешь? — Сережа непроизвольно крякнул, наткнувшись бедром на угол тумбы. Голова еще не желала с первого раза лезть в горлышко свитера, а отчаянные прыжки с поднятыми руками обернулись только тем, что Разумовский чуть не упал уже лицом на тот же угол. Утро начиналось ужасно. — Если я приду в полицию и скажу им, где искать тело, угадай, кто станет главным подозреваемым. Угадаешь заодно, у кого потом не найдут алиби и кто в итоге сядет на пожизненное вместо твоего убийцы?       На кухне было ужасно холодно. Чайник кипел добрую половину вечности, выдавая отвратительный монотонный звук, а в холодильнике ровным счетом ничего не вызывало аппетит. Растворимый кофе без сахара сразу захотелось выплюнуть обратно в кружку, но Сережа стоически хлебал, с каждым глотком напоминая себе, что на кофемашину нет денег, а на работу с джезвой — прямых рук и запасной плиты. Все то недолгое время вместе, что ему удалось вырвать у судьбы в неравном бою, кофе занимался только Олег. Делал он это виртуозно, как, впрочем, и все, чего только касались его великолепные руки.       Лена прожигала его недовольным взглядом, и Сережа просто не мог не чувствовать себя неуютно. Тем не менее, пойти на уступки и выполнить ее просьбу он тоже не мог. Прекрасно зная, как заканчиваются подобные истории, он был не в праве позволять себе так рисковать. У него не было никого и ничего: ни человека, который носил бы передачки в тюрьму, ни места, куда можно было бы вернуться после потери половины жизни, ни финансовой подушки, которая обеспечила бы ему безбедную старость при отсутствии пенсии. И почему рациональные доводы никогда не убеждали на сто процентов?       Попыток завязать диалог со стороны девушки более не наблюдалось. Кажется, она решила брать Сережу измором, но тут уж она не на того напала. С детства выработавшему навык игнорирования призраков в не располагающих к диалогу ситуациях Разумовскому было как два пальца заниматься своими делами под таким взглядом.       Когда она все-таки не выдержала и ушла, Сережа не мог сказать. Он грустно смотрел на то место, где она стояла, еще с минуту, почти ни о чем не думая. Сомнения одолевали, оставалось только уповать на собственный опыт и держащееся на волоске здравомыслие. Пальцы чесались, требуя не оставлять все, как есть сейчас, подталкивая геройствовать. Но Сережа был не в том положении, чтобы геройствовать.       Кошка запрыгнула на стол и прошлась по клавиатуре, добавляя в код какую-то несуразицу. Животное требовало внимания хозяина, картинно потягиваясь и громко мурча, и Сережа с удовольствием провел рукой по шелковой шерсти. Опустив подбородок на руку, он задумчиво смотрел вглубь своей квартиры, но вселенская мудрость все не желала снисходить до простого смертного программиста. Ну и шут с ней.       Демоны наблюдательны. Демоны прекрасно осведомлены о том, как работает человеческая зависимость, человеческая жажда. Демоны никогда не захватывают тело насильно — люди сами приглашают их, с удовольствием раскрывая перед ними двери своей души.       Стратегия проста: дать то, что желаемо более всего на этом свете. Деньги, власть, секс, еда — что угодно, главное — в ограниченном количестве. Задача — привязать человека к себе, чтобы он более не представлял жизни без демонических услуг. А потом в один прекрасный день можно просто и не прийти — и человек придет к демону сам.       Это и называется грехопадением. Но так ли это отвратительно, неподобающе, не под стать шедевру божественному, как люди привыкли думать? Каждый считает грехопадение ужасающей ошибкой, пока не оказывается в ситуации, когда искомого уже нет в этом мире и жизни без искомого тоже не будет.