Утони — я тебя спасу

Я так тебе откроюсь, распорю все швы — смотри: Каждый, кто зашивал меня, забыл что-то внутри. Ты просто будь стерилен, когда погружаешься; Давай посмотрим вместе, как ты облажаешься и я останусь

АИГЕЛ — Чудовище

      Воспитательница Елизавета Михайловна была потрясающей женщиной с нежными руками, Сережа на всю жизнь запомнил, как ласково ее пальцы вплетались в его отросшие рыжие волосы каждый раз, как он приносил ей новые рисунки. Рисунки, конечно, не были шедеврами: позволить действительно толкового преподавателя ИЗО может далеко не каждая школа, а художественная школа и репетиторы воспитаннику детдома не были доступны. Но Елизавета Михайловна всегда поддерживала Сережину любовь к искусству, да и вообще Сережу. Так вот, как-то раз она сказала, что в этом мире почти никто не бросится Сереже на помощь и думать ему надо в первую очередь о себе. Это случилось еще до появления Олега, его снова побили и отобрали исписанные карандашными пометками учебники, чтобы окунуть их в небольшой фонтанчик, раздолбанный еще с советских времен. Елизавета Михайловна обрабатывала его ссадины и приговаривала, что Сереже следует больше заботиться о собственной безопасности. Она была реалисткой — не просила звать на помощь взрослых, уповая на их ответственность, не хвалила за проявленную сдержанность, не советовала вызывать полицию и стремиться восстановить справедливость. Что-то подобное потом делал и Олег, спокойно осведомляясь о том, поел ли Сережа нормально.       Сережа Разумовский навсегда запомнил тот урок. Справедливость в этом мире, конечно, есть, но далеко не всегда она настигает провинившихся. А сам Сережа — далеко не тот человек, что должен заниматься ее достижением. Невозможно прыгнуть выше головы, не получится достигнуть высот в том, в чем не специализируешься. И пусть это Сережа усвоил на собственных ошибках, горько пожалев, что не прислушался тогда к умной женщине, которой была небезразлична его судьба, он все-таки отложил это где-то на подкорке. И старался жить в согласовании с этим принципом.       Но что-то явно пошло не так, и Сережа сидел в допросной во второй раз в жизни.       Напротив него сидел тот самый полицейский, которого он встретил за пару дней до этого, и явно ждал ответа на свой вопрос. Сережа же не отвечал — он бы при всем желании не смог ответить.       — Еще раз, — вздохнул полицейский — майор Игорь Гром, вспомнил Сережа, — зачем ты убил Елену Соколову?       Разумовский обреченно возвел взгляд к потолку и с интересом посмотрел на трещины. История повторялась. Теперь ему оставалось только уповать на еще одну смерть, из-за чего моральные принципы отдавались фантомной болью в груди.       — Во-первых, — в последний раз тяжело вздохнув, на грани слышимости прошелестел Сережа, — я Лену не убивал. Во-вторых, что у вас там на меня есть?       Сережа много чего еще желал сказать. Хотелось грубовато пошутить про непонравившийся чай или недостаточно ласковую кошку. Хотелось спросить, когда ждать подброшенных наркотиков в кармане и можно ли будет использовать улику по назначению, а то трясущиеся руки уже протерлись об наручники.       Сереже никогда не хватало на подобное смелости. Как минимум в адекватном состоянии.       — Да так, пташка одна напела, — недобро усмехнулся Гром. Сережа зажмурился, отгораживая себя от этого оскала. — Сказала, ты тут недавно справлялся об убитой, хотя раньше вы не то чтобы тесно общались.       Сережа, продолжая жмуриться, удивленно приоткрыл один глаз. И вот это доказательство его вины? Сплетни бабок у подъезда?       — Сложил дважды два, — продолжал тем временем Гром, — сопоставил эту инфу с твоим странноватым поведением в тот день. Так что ты или убийца, или что-то об убийстве знаешь.       — Может, я просто невротик, оказавшийся не в том месте не в то время? — попытался отговориться Сережа. Пальцы затарабанили по столу. — И где мои таблетки?       — Проверяются, — коротко отрапортовал полицейский. — Как только подтвердим соответствие этикетке и наличие рецепта, вернем. Там что-то жизненно необходимое?       Сережа тяжело вздохнул. Да, жизненно необходимое, но объяснить это будет сложно. Ему уже казалось, что его окунули с головой в мутную воду, картинка расплывалась, дальше — только хуже. Попытки представить себя в более спокойной обстановке разбивались о раздражающе громкое тиканье часов где-то над левым ухом.       — От нервов, — сказал в итоге Сережа. — Могу начать задыхаться и шлепнуться в обморок, ничего смертельного. Если голову не расквашу случайно.       Гром кивнул слегка запоздало и посмотрел куда-то сквозь Сережу.       — Где ты был в четверг с восьми до одиннадцати вечера?       — Дома.       — Подтвердить это кто-то может?       О да, подумал Сережа, еще как может. Минимум три человека. Мертвых. Но сказать такое вслух — оформить себе путевку в место не столь отдаленное, с трехразовым питанием и таблеточками неясного содержания. Плавали, знаем.       Пришлось силой останавливать свои пальцы. Лежать спокойно на металлической столешнице они категорически отказывались, раз за разом пускаясь в раздражающий пляс, и Сережины попытки гипноза так и не увенчались успехом.       — Слушай, разговор предполагает двоих…       — Никто, — отрезал Сережа. — Никто не может подтвердить. Я живу один, работаю удаленно, из живых людей контактирую только с курьерами.       Подумав еще немного, он несмело добавил:       — Мне привозили продукты на дом, но это было в шесть.       Гром снова кивнул, чиркая в своем блокноте.       У Сережи дернулся уголок губ. Паника накатывала волнами, как тошнота с утреннего похмелья, и задавить ее глубоко внутри не выходило, хоть умом он и понимал, что паническая атака сейчас ничем не поможет. Каждый раз это было похоже на утопление. Будто Сережу снова и снова выкидывали с пирса в грязные воды промышленного района, а он упрямо шел ко дну, сколько бы ни барахтался в попытках всплыть. И гадкая тина застилала взор, и под руки попадались илистые скользкие камни набережной, пальцы по которым скатывались обратно под воду, ни за что не цепляясь.       В тот первый раз его вытащил Олег. Если верить Елизавете Михайловне, он сиганул вслед за Сережей сразу, не удостоверившись даже, что Разумовский не выплывет сам. Но даже с Олегом рядом это казалось вечностью, словно он… словно он обречен навсегда захлебываться в грязи и тине и слышать мерное постукивание спокойных вод о набережную. И будто спасения от этой участи нет, будто барахтанье — его начало и конец, альфа и омега его маленького неприглядного мирка.       А теперь вот Олега рядом не было. Никто не будет тащить его за шкирку обратно на поверхность, и судьба Сережи — однажды захлебнуться в собственной никчемности. Какой… неприятный, но бесспорно правдивый вывод. Четкое понимание собственного плачевного положения даже, на удивление, успокоило немного.       Гром долго смотрел на Сережины попытки совладать со своей паникой. Смотрел так пристально, как лаборанты смотрят на подопытных крыс, которым жить часа три сталось, не больше. Сережа даже улыбнулся ему в ответ почти искренне. Такой вот преинтереснейший спектакль вышел.       — Ты ведь знал, что она мертва, да? — соизволил доблестный майор в сияющих доспехах спросить в итоге. — Ну или подозревал хотя бы. Ты поэтому и спрашивать про нее поперся, дурень, у главных сплетниц дома. И к квартире ее рванул. Я правильно понимаю?       Сережа, нервно рассмеявшись, кивнул. Подозревал, конечно же.       — Откуда?       — Сон вещий приснился. Знаете, с четверга на пятницу.       Майор смерил его таким презрительным взглядом, что Сережа чуть снова не рассмеялся. Гром так серьезно воспринимал его слова, надо же. Вот нет чувства юмора у человека.       — А теперь серьезно, — Полицейский закрыл папку, встал со своего места и зашел Сереже за спину. Запрещенный прием — сразу стало не до смеха. — От твоего ответа зависит, впрягусь я за твою скорее всего невиновную тушу или оставлю гнить в камере для профилактики. Так что подумай над ним как можно лучше.       — Да говорю же, товарищ майор, — усмехнулся Сережа, пытаясь вывернуть шею так, чтобы видеть собеседника; мышцы моментально затекли и пришлось со стоном разворачиваться обратно, — сон вещий. Я потомственная гадалка в седьмом поколении, навожу порчу на понос в качестве основной трудовой деятельности, а программирование — это так, хобби. Хотите, начальство приворожу? Будут вам в зубах розы по утрам таскать.       Игорь сзади ощутимо вздрогнул, клацнув зубами до кучи.       Ну, этот вариант звучал все еще адекватнее, чем реальное положение дел, так что Сережа ни о чем не жалел, когда его грубовато впихнули в камеру к какому-то дурно пахнущему мужику околокавказского вида. А спустя несколько часов еще таблетки вернули — и ситуация из категории «отвратительно» поднялась до «жить, в принципе, можно».       Иван Янович скрасил его пребывание в заключении. Мужчина кавказской национальности попался молчаливый, только и делал, что смотрел на Сережу с нескрываемым презрением, а потом и вовсе завалился спать, отвернувшись к стене. А вот мертвый еврей был весьма общительным: и покорил Сережу за отсутствие адвоката, и рассказал про двоих детишек, глуповатых и бесталанных, зато добрых, дал советы по разведению помидоров на балконе. Если верить Ивану Яновичу, он повесился в этой камере на простыне после обвинения в мошенничестве в особо крупном размере, чтобы не смотреть в укоряющие глаза жены.       — Маришечка у меня сущий дьявол в юбке! — продолжал вздыхать Иван Янович. Он не требовал от Сережи реакции — просто удостоверился, что тот его слышит, и начал изливать душу. — Чертей по линеечке построит, когда в ад наконец загремит. Ни к чему меня не допускала: ни к детям, ни к дому, ни к родственникам, только деньги ей и подавай. Ну вот я и добывал ей деньги, как мог, а она все больше и больше требовала. Интересно, как она теперь? Нового идиота себе нашла или сама работать пошла?       Часы на стене показывали половину четвертого утра. Спать не хотелось совершенно. Сережа будто чувствовал чье-то присутствие. Внимательные глаза следили за каждым его движением, и этот взгляд тяжело оседал на затылке.       Прогулявшись до решетки, Сережа удостоверился, что это не его сегодняшний надзиратель — тот сладко спал рядом с остывшим кофе. По камере гулял легкий сквозняк, свет и звуки копошения доносились из бодрствовавшего до сих пор участка. Шелестели бумаги, пищала кофемашина, клацали клавиши, но все было таким приглушенным, будто и не в этом мире происходило, а где-то далеко. В прошлой жизни. Да и дышалось как-то… через силу. Тяжелый наблюдающий взгляд давил на грудную клетку.       Сережа резко обернулся, только чтобы Иван Янович замолчал и спросил, все ли в порядке. Взгляд принадлежал точно не ему — тот был доброжелательным старичком и явно не был заинтересован в изучении человека перед ним. Сережа отмахнулся, возвращаясь к рассматриванию коридора.       — Ты какой-то дерганый, парень, — вздохнул Иван Янович. — Тебе бы Новопасситику попить, что ли. Моей гарпии это не помогло, конечно, — как была грымзой, так ей и осталась, но вдруг тебе легче станет.       Кивнув, Сережа все-таки потянулся к своим таблеткам. Несмотря на весь букет не самых приятных нервяков, на паранойю Разумовский никогда не жаловался. И хоть он отлично понимал, что за ним никто не наблюдал на самом деле, ощущение это ни в какую не хотело его оставлять.       Кушетка жестко впивалась в спину, а подушки все равно что не было. Часы отвратительно тикали на весь коридор, им вторил степлер из участка. Тошнота давила на горло, и Сережа сел обратно, преследуя ускользающее ощущение спокойствия.       Что-то происходило прямо сейчас, это чувствовалось в воздухе, который приходилось силой пропихивать в отчаянно работающие легкие. Но Сережа никак не мог сообразить, что именно. Все будто бы было нормальным — ничего не выбивалось из привычного сценария, на голове по потолку никто не бегал, но интуиция просто вопила об опасности. И это не давало спокойно лежать, сидеть, стоять. Желание уйти отсюда, неважно куда, хоть пешком до Владивостока, чтобы утопиться где-нибудь по дороге, пульсировало в висках и заставляло менять по пять поз в секунду. Руки в одном положении моментально затекали. «Беги», — орало подсознание, почему-то голосом Олега. Странно, Олег никогда не кричал. Он вообще не повышал голоса. Напротив, чем ниже опускался его голос, тем больше травм по утру обнаруживали у себя те, с кем он разговаривал.       Сережа лег на пол, рука сама собой прилипла ко лбу. Иван Янович что-то спрашивал, кажется, осведомлялся о Сережином самочувствии. Все это было там, на поверхности, вместе с участком и проклятыми часами, в то время как Сережа тонул. Камнем шел ко дну, а вода, как самые желанные и уже почти забытые руки, обнимала его так нежно, будто самое дорогое. Под закрытыми веками приятно расползалась тьма.       Первым, что Сережа услышал после пробуждения, был отборный мат. Вчерашний майор тряс его за плечи и сыпал самыми неприглядными эпитетами. Выглядел он при этом удивительно участливо, так что Сережа не мог не улыбнуться ему в ответ. По мозгам будто проехались катком — так пусто в голове еще ни разу не было.       — Я не потерплю третий труп за два дня, — продолжал ворчать Гром, поднимая Сережу с пола. Чуть не уронил обратно, правда, но в итоге усадил на кушетку. Ну прямо гордость отечественной полиции. — Эй, болезный, скорую надо? Давай решай быстрее, мне работать еще.       Сережа устало помотал головой. Картинка кружилась, так что пришлось проморгаться. За спиной майора озадаченно сновал из стороны в сторону Иван Янович, выглядя при этом не менее участливо.       — Да куда ты пялишься, блядь! — Гром пощелкал перед глазами, привлекая внимание к собственной персоне. — Скажи уже что-нибудь. Ты какого рожна тут устроил?       — Это… — начал Сережа и тут же закашлялся. Горло словно когтями драли. Майор протянул свой кофе, Сережа благодарно прикрыл глаза. — Это нервное.       — Тебе ж вернули таблетки, нет?       — Поздно сообразил принять. Все нормально.       Закрывать глаза было отвратительно идеей — Сережа тут же начал заваливаться на бок, потеряв ориентацию в пространстве. Какой отвратительный день начинался.       Игорь придержал его за плечи и вернул обратно в сидячее положение.       — А ну-ка приходи в себя. Сейчас домой свалишь, таблетки свои съешь, отоспишься. Все закончилось, невротик ты херов.       Мозги встали на место моментально. Его так быстро отпускают, а это могло означать только одно…       — Еще убийство? У вас серия началась?       Гром невесело хмыкнул.       — А не много ли ты пиздишь для припадочного?       — Я может и припадочный, но не то чтоб тупой. Олег вообще говорил, что я гениален.       Сережа оттолкнул от себя поддерживающие руки и попытался подняться. Перспектива вернуться наконец домой, принять душ, погладить кошку и завалиться смотреть комедию представлялась слишком соблазнительной. И к черту все эти убийства.       — Олег наврал, кем бы он ни был, — авторитетно заключил майор. Сережа в ответ только горько хмыкнул. Гром не знал, о чем говорил. Олег никогда не врал. — Слушай, в душе не ебу, какое ты отношение к этому имеешь, но не лезь. Если понадобишься- я сам до тебя добегу.       Разумовский только отмахнулся. Кто вообще сказал Грому, что он помогать собрался? Ему что, больше всех надо?       В такси Сережа упорно засыпал. Питерские колдобины и пробки ощущались колыбелью. Воспоминаний из настолько раннего детства у Сережи осталось совсем мало, вместо родителей были лишь абстрактные образы, но ему нравилось представлять, что мама с любовью качала его и напевала что-то приятным голосом. Как правило в памяти возникало только что-то мрачное, вроде «Царицы Тамары» Лермонтова. Сережа не мог вспомнить, откуда он знал этот мотив, но стихи ложились на музыку, пропетые с заботой.       У Сережи ведь была мама? Точно была. Не мог же он появиться из воздуха. Кто-то его зачал, кто-то родил. Кто-то проводил с ним первые дни жизни, гладя по гладкой еще голове с редкими шелковистыми волосиками. Кто-то, наверное, любил его и радовался его появлению на свет. Должен был.       Он даже помнил руки.       «В окне тогда что-то белело, звучало оттуда: «Прости».       Кошка встретила его недовольным голодным мяуканьем. Животное требовало еды, и Сережа еле заставил себя помыть и наполнить миски. Конечности были будто ватными и упорно отказывались функционировать. Кажется, таблетки сработали не тогда, когда надо было, но Сережа для верности принял еще. Душ отменился сам собой — Разумовский свалился без сил прямо в одежде, заворачиваясь в одеяло как в кокон. Кошка прибежала под бок греться.       Снился, кажется, Олег. Сережу обнимали и твердили, что все наладится, что он все сможет — и соцсеть свою разработать, и признания добиться, и себя не потерять в процессе, и не утонуть. Объятия были мягкими, но не казались такими родными, как помнил их Сережа. Олег всегда обнимал его, отдавая всего себя, как в последний раз, будто снова они уже не встретятся. Эти же казались слегка отстраненными, как в тот раз, когда медсестра-стажерка обнимала его в клинике. Сквозь сон Сережа еле вспомнил, что звали ее Валерией и она еще не научилась тогда не прикипать эмоционально к пациентам и их проблемам. Бедная девочка, наверное, уже отрастила себе непроницаемый панцирь и больше не сидит ночами у кроватей неудачливых психов, боящихся оставаться в одиночестве. Сережа был за нее рад.       Пробуждение вышло скомканным. В дверь трезвонил курьер с заказанной накануне доской Уиджи, долбился кулаками и проклинал на чем свет стоит. Сережа устало вздохнул, но дверь все-таки открыл и на бумажке расписался. В голове все еще было блаженно пусто, а Разумовский отчаянно цеплялся за это состояние вселенского покоя.       В гостиной опять стояла Лена. Смотрела она с каким-то немым укором, словно Сережа ее котенка пнул.       — Тело нашли, — зевнул Сергей, запутавшись пальцами в упаковочной пленке, — дело начали. На этом мои полномочия все.       Девушка сначала удивленно приоткрыла рот, но тут же его захлопнула, заинтересовавшись доской. Сережа выкинул указатель. На вопросительный взгляд он ответил просто: «Ты все равно не сможешь его коснуться».       Доска легла на кофейный столик перед диваном, сам Сережа приземлился следом перед ней с толстым блокнотом и ручкой. Сон не хотел слетать с утомленного сознания, и, сколько бы Сережа ни жмурился, хмурился, моргал, он все равно будто сквозь туман смотрел на собственную квартиру.       Лена указала на первый вопрос: «Как нашли тело?»       — Понятия не имею, — ответил Сережа, снова смачно зевнув. — Товарищ майор передо мной не отчитался как-то, в детали дела не посвятил. Не избил — и на том спасибо.       Кошка запрыгнула на колени. Кажется, за эти дни животное изголодалось по человеческому теплу.       — А ты почему так уверена была, что тело не найдут? — сам поинтересовался Сережа, смачно малюя по первому предложению, чтобы его нельзя было прочитать снова.       «Тело до меня уничтожили».       — Что, прямо с концами? — удивился Разумовский. — У него там что, химическая лаборатория под боком?       «Расчленил».       — Ой, не продолжай! — Сережа невольно поморщился, представив отделенные конечности, расфасованные по мешкам. Аж тошнота вернулась.       «Унес порциями».       — Я же попросил не продолжать! Понял я, что не перфоманс он устроил на потеху правоохранителям.       «Не знаю, как зовут», — продолжала указывать Лена, увлекшись настолько, что перестала обращать внимание на Сережину реакцию.       — Притормози, Лен, — попытался одернуть ее Разумовский, — не говори мне. Я не пойду с этим к полиции.       Девушка снова обожгла его недовольным взглядом, с таким осуждением на Сережу не смотрела даже Мария Федоровна, решившая, что он рисовал просто голую женщину, а не репродукцию Боттичелли. Сережа стойко выдержал эту атаку.       — Я еле вышел из обезьянника невиновным, Лен, и то только потому, что нашли еще тело и объединили в серию. Это не моя работа, я не готов к таким жертвам.       Лена побледнела и зависла на некоторое время. Она снова пыталась заплакать, судя по судорожно движущейся грудной клетке. Сережа даже проснулся моментально, но сделать ничего не мог — ее не обнять, по голове не погладить. Только смотреть и ждать.       — Лен? — решился он наконец спустя пару минут.       Лена быстро зашевелила руками, судорожно указывая на буквы, сложившиеся в женское имя — Василиса. Сережа сам опешил.       — Вас двое было? — Лена судорожно закивала, все еще пытаясь заплакать. Выглядела она подбитым воробушком, пыталась закрыть изломанными руками лицо и рану на шее. — Ты почему сразу не сказала?       «Пыталась», — ответила она, при этом посмотрев так, что невысказанный вопрос был ясен как божий день.       А что бы это изменило?       Сережа совсем застопорился, пытаясь найти ответ и при этом себя не возненавидеть. Он бы… он ведь сделал бы что-нибудь, если бы знал, что еще одна жизнь в опасности? Придумал бы что-нибудь. Варианты, как назло, начали приходить на ум только сейчас.       Сережа не заметил, когда Лена покинула его. Ну, это, наверное, было и к лучшему — им надо было побыть в одиночестве и все обдумать.       Баба Шура появилась ближе к ночи, поохала и, не получив никакой вразумительной реакции, ушла восвояси. Олега не было.       Сережа всю ночь бесцельно ходил по квартире, пытаясь зацепиться умом за что-то, но сознание отказывалось фокусироваться и скатывалось в пустые переживания обо всех когда-либо совершенных ошибках. Кофе на столе иссох и покрылся небольшой пленочкой, а Сережа заново переживал разговор с Максом из детдома. Тот подловил его как-то без Олега и пустился в пространные рассуждения о пидорской натуре, а Сережа просто стоял, прижавшись к стенке, и слушал. Руки судорожно тер, снимал и надевал дешевое колечко из автомата с дешевыми украшениями за десять рублей, подаренное все тем же Олегом на какой-то экскурсии. Слушал и не мог вставить ни слова. Даже когда от него потребовали объяснений, Сережа не мог выдавить из себя ни слова.       Что тогда был жалким трусом, что сейчас им остался. Он ведь не ответил бы Максу и сейчас, просто духа бы не хватило. Стоял бы у стены, задыхался и молился о скорейшем появлении Олега. А Олег мертв и никогда больше не появится. Сережа пытался чуть ли не силой вбить себе уже, наконец, эту истину в голову. Никто не придет, никто не поможет. Есть только Сергей Дмитриевич Разумовский наедине со своими решениями и их последствиями.       Олега надо было выжечь из себя. Сережа настолько привык к нему в своей жизни, что они чуть ли не срослись в единый организм. Олег не просто прирос к каждому аспекту Сережиной жизни — он буквально ею стал. Все, что бы ни делал Сережа, он делал ради и при поддержке своего Олежи, голова на плече у которого лежала так правильно почти всю его жизнь, будто там и было ее место, уготованное судьбой, не меньше. Выдирать из себя Олега было невыносимо больно.       Сережа сел на пол, прислонившись спиной к ножке стола, и обреченно заплакал. Слезы неприятно холодили и скрадывали кожу, но даже смахнуть их не было сил.       Проснулся он на том же полу. Спать на непредназначенных для этого поверхностях постепенно начинало становиться очередной плохой привычкой, о чем давала знать раскалывающая голова и дрожащее от холода тело.       Дед-сталинист дежурил у его кровати, где завернувшийся в одеяло Сережа потягивал противопростудный коктейль и пытался работать. Не говорил при этом ни слова и просто пялился, как на пришельца какого-то, испуганно-изучающе. Будто впервые видел, ей-богу.       — А ты это, сынок, — неуверенно начал дед, прочистив предварительно горло пару раз, — не по девочкам, что ль?       У Сережи оранжевая жижа аж носом пошла. Кашляющий, задыхающийся, он не сразу смог нормально обработать вопрос и придумать адекватный ответ.       — Это с чего подобные выводы, дедуль? — откашлявшись, кое-как спросил Сережа. Вот это интересно день начинался.       — Да ты вчера рыдал аки баба, вот я и подумал. Ты ж никогда девушек не водил, не интересовался даже.       Сережа поморщился. Ну расплакался он, и что с того?       Отбиваться от дедовых нападок пришлось долго. На середине очередного монолога про сталинскую статью о мужеложцах в дверь постучали. Сережа готов был кинуться на шею своему спасителю, пока не увидел в глазок знакомое небритое лицо, наполовину закрытое кепкой. День обещал быть отвратительным.       Выбрав наименьшее зло, он настежь раскрыл дверь перед опешившим от такого поворота событий Игорем и за плечо втащил его в квартиру, лишь бы дед, наконец, заткнулся. Только чтобы обнаружить, что майор притащился не один, а в компании из двух человек. Девушка с ярко-красными волосами приветливо помахала и улыбнулась, блондин в очках тоже какое-то приветствие из себя выдавил. Дед не заткнулся.       — Проходите на кухню, господа паломники, — вздохнул Сережа. От дедовского бубнежа снова дала о себе знать голова. — Чем обязан данной миссии?       Игорь хмуро кивнул и замер памятником самому себе в проходе, Сережа еле протиснулся мимо него, протерев задницей стену. Блондин мялся перед майором, не зная, можно ли ему сделать так же.       — Я Дима, — сказал он в итоге, бросив попытки пройти в квартиру, — Дима Дубин. Рядовой.       — Я Юлия Пчелкина, можно просто Юля, — представилась девушка, спокойно проходя мимо Игоря с заранее протянутой рукой. — Прошу извинить моих неловких друзей, мы насчет убийств.       Сережа кивнул обоим и пожал протянутую руку. Внутри что-то надрывно кричало, ошалевшее от сложившейся ситуации. Навязчивая мысль выставить всех за дверь и хлопнуть ей напоследок отравляла замершую на губах фальшивую улыбку.       — Чай, кофе? — попытался быть гостеприимным хозяином Сережа. Его явно не задерживать пришли, раз еще не кинулись с кулаками и не вжали лицом в немытый пол.       — Чай, пожалуйста, — бодро отрапортовала Юля.       Она с интересом прошла в комнату, завороженно оглядываясь по сторонам. Гром все еще стоял изваянием, только повернулся в другую сторону и руки на груди сложил, всем своим видом выражая полнейшее неодобрение. Сереже оставалось только обреченно щелкнуть рубильником на чайнике, пока где-то за спиной пыхтел Дима, все еще пытавшийся преодолеть внезапное препятствие.       Все четыре кружки с чаем были ожидаемо проигнорированы. Сережа пару раз снял и надел кольцо, чтобы настроиться на непростой разговор.       — Окей, — неуверенно начал он, предварительно надышавшись вдоволь, — что вы хотите от меня узнать? Уверен, у вас информации об убийствах гораздо больше.       Сережа пристально смотрел на Грома. Тот ни в какую не желал на поставленный вопрос отвечать, только глаза отводил и хмурился.       — Игорек весьма интересно описал ваше — твое? — участие во всей этой заварушке, — уверенно взяла на себя роль главного переговорщика от имени громокомпании Юля. Она забрала одну кружку чая и передала ее через плечо майора благодарно просиявшему Диме. — И я уговорила этого упрямца лично переговорить с тобой еще разок. Без допросной, наручников, опрометчивых обвинений и прочих полицейских приблуд.       Кошка прибежала на звук разговора, элегантно прогнулась на подходе. Обнюхав всех с явным подозрением, она остановила свой выбор на Юле и оставила кучу шерсти на ее брюках.       Сережа сел не с первого раза. Каждая принятая поза казалась ему жутко неудобной, он сам себе чудился клоуном в цирке.       — Что вы от меня хотите услышать?       Юля села напротив него прямо на пол, уткнув подбородок в собственный кулак. Кажется, она уже чувствовала себя как дома.       — Ну, сначала я хотела попросить рассказать все с самого начала. Без утаиваний. А потом придумала кое-что получше, — она заговорщицки пододвинулась ближе к Сереже, освещая комнату горящим взглядом, — Что там по гаданию и вещим снам?       И в этот момент Сережа понял, что он и правда клоун в цирке, а Игорь Гром притащил друзей посмотреть представление из первых рядов, пока есть такая возможность. Он метнулся взглядом к майору — тот выглядел все так же недовольно, но ни разу не виновато. Конечно, для него ведь Сергей Разумовский — шарлатан-шутник с порчей на понос да золотуху.       — Юля, — почти прорычал Гром, — мне надо работать.       Между строк так и читалось: «Заканчивай балаган».       — А мы тут чем по-твоему занимаемся? — аки оскорбленная невинность воскликнула Пчелкина, тоже поворачиваясь.       — Херней.       Сереже резко стало не хватать воздуха. Он зашарился по карманам в поисках таблеток, уже чувствуя подступающий приступ паники. Упаковку не вышло открыть с первого раза — пальцы нещадно тряслись и отказывались ловить слишком маленькие кругляшки.       У Юли с Игорем в этот момент в самом разгаре было сражение взглядами, и, судя по поднявшему руки Грому, выиграла все-таки Пчелкина.       — Я, кстати, и сама тут натальными картами балуюсь, — Юля попыталась разрядить обстановку. Лучше не стало. Еще и дед фоном пошел на седьмой круг причитаний о библейском правосудии. — Так что давай, рассказывай, что произошло.       Сережа случайно нервно хихикнул. Интересная ситуация складывалась.       Ну, в клинику они его уже не упекут — он с рецептиком оттуда регулярно таблетками в ближайшей аптеке закупается.       — Ну, Лена сама ко мне сразу после смерти заявилась. Просила убийцу найти и наказать. Видимо, перепутала программиста с полицейским, на одну букву ж начинаются.       В комнате повисло неловкое молчание, только Дубин хлюпнул чаем, сразу же тихо извиняясь. Ну и кошка свернулась у хозяина на коленях.       — Что, сама, лично? — участливо переспросила Юля, моментально включаясь в разговор. — Типа призрак?       — Типа призрак.       — О! — Юля ослепительно улыбнулась. — Очень интересно! И что сказала? Имя, место?       — Ничего не сказала. Ей связки перед смертью повредили, она вообще говорить не может.       Пчелкина победно зыркнула в сторону Грома. Дубин что-то тихо переспросил, а майор нехотя подтвердил, что да, связки повреждены вследствие травмы горла.       — А она сейчас здесь?       — Неа, — вздохнул Сережа. С Юлей общаться было… на удивление приятно. Ее вера в себя была очень заразительной. — Только старый дед, бухтящий о неприемлемости мужеложества и Сталине.       Дед на фоне возмущенно вякнул, Сережа от него только отмахнулся. Вообще вот не до него сейчас было.       — Она вчера заглядывала и ушла сразу же, как узнала о втором теле. Видимо, их вместе держали, так что они друг к другу привязались. Вторую же Василисой звали?       Гром как-то заторможенно кивнул, подходя наконец ближе. Победной усмешки у Сережи не вышло, получилось немного грустно и отчасти обреченно.       — Имя? — моментально включился режим полицейского. — Адрес? Особые приметы? Хоть что-то?       Сережа помотал головой, не в силах озвучить очевидный ответ на все подобные вопросы.       — Почему? — продолжал давить Гром, подойдя почти вплотную. Сережа испуганно вздрогнул, растормошив кошку, которая действия майора тоже не оценила. — Вы же общались, исходя из твоих слов.       — Я не спрашивал, — затравленно пискнул Сережа. Руки непроизвольно дрогнули, сердце напоследок глухо ухнуло откуда-то из желудка и замерло.       — Это может спасти жизни! — рыкнул Гром.       — Это не моя работа!       Сережа вскочил. Кошка упала и громко мяукнула, сразу же убегая под кровать. Сердце набатом застучало, теперь уже в глотке, не давая вдохнуть нормально.       — Вы тут полицейский, вот и ищите своего маньяка, мое же дело — писать говеные мобилки. Не расследовать серийные убийства.       Кое-как отдышавшись, Сережа засуетился над кружками. Ручки упорно не желали даваться пальцам, выскальзывали, одна все-таки с диким грохотом разбилась.       — Покиньте мою квартиру, — встав посреди чайной лужи, как мог уверенно объявил Сережа. Носки моментально промокли. Гром с места не сдвинулся — продолжил сверлить яростным взглядом, будто это Разумовский бедных девушек на тот свет отправил. — Сейчас же, а то полицию вызову.       — Полиция уже тут. В количестве двух штук.       Сережа удивленно приподнял брови и нагнулся в сторону, чтобы посмотреть на Дубина. Гром отлично закрывал обзор. Мир потерял отличную ширму, когда Игорь пошел в полицейскую академию. Дубин в ответ неуверенно помахал.       — Вы может уже забыли, но полицейских за превышение полномочий тоже арестовывают и судят, — Сережа упрямо упер руки в бока и настроился на продавливание собственной позиции. — Это не допрос и не арест, вы находитесь на частной территории на правах личной беседы. И я не желаю вас на этой территории более наблюдать.       Гром попыхтел еще пару секунд, потом демонстративно сплюнул в чайную лужу и развернулся. Пока он медленным шагом хозяина положения шел к двери, Юля подлетела к Сереже и стала помогать собирать осколки.       — Не обижайся на него, пожалуйста, — шепотом начала она. — Он хороший, просто вспыльчивый немного. Не знает, когда надо останавливаться и как потом извиняться. Просто эти две девушки… Бедные. Все на взводе.       — Две? — тупо переспросил Сережа, тут же порезавшись.       — Не две? — еще тупее переспросила Юля, схватила его за руку и приложила одноразовый платочек.       — Лена говорила, что до нее была еще минимум одна жертва. — Сережа нахмурился, вспоминая детали. Он, кажется, после отказа ни разу и не делился ни с кем деталями своих бесед с мертвыми, навык немного поистрепался. — Она поэтому и пришла ко мне — была уверена, что тело не найдут, так как предыдущее на ее глазах расчленили и каким-то образом по частям утилизировали. Так что по крайней мере трое.       Юля подбадривающе улыбнулась, похлопав Сережу по плечу. «Так это же бесценная информация, — еще тише прошептала она, — спасибо!» Облегчение, свалившееся на Сережу вместе с этим вкрадчивым шепотом, можно было щупать руками.       Скрипнула входная дверь.       — Пчелкина! — зло гаркнул майор. — Нам сказали убираться, давай, руки в ноги, ноги в руки — и на выход.       Юля всучила Сереже собранные осколки. «Я заставлю его извиниться», — сказала. И поминай как звали.       Входная дверь захлопнулась.       Сережа тут же выкинул осколки и упал на задницу. Руками схватившись за лицо, он заставлял себя глубоко дышать и прислушиваться к собственным ощущениям. Чай противно хлюпал в носках при каждом движении. Где-то сзади скреблась кошка. Дед, кажется, покинул место драмы, что являло собой единственную хорошую новость за весь день.       Если анализировать все произошедшее, откинув все субъективные переживания, то Сережа явно умудрился прыгнуть выше головы: и с живыми людьми своими переживаниями поделился, и следствию помог, и приступ паники купировал. Даже, вон, уверенно выгнал майора полиции. Но гордость за себя любимого появляться не спешила. Напротив, противное чувство собственной бесполезности скреблось в груди и давило на горло, провоцируя непрошенные, абсолютно неуместные слезы. Испытанное облегчение казалось далеким воспоминанием из прошлой жизни.       Все равно пришлось вставать и идти работать.       Дни тянулись грязным мазутом. Дед-сталинист приходил только ради пары минут осуждающих переглядок, баба Шура вообще пропала. Лена не возвращалась. Впервые за всю жизнь Сережа осознал собственное тотальное одиночество, ведь даже кошка первые часы отказывалась с ним разговаривать, обидевшись, видимо. Потом, правда, захотела есть.       Работа не приносила никакой радости. Сережа даже не мог сказать, какой на дворе день недели. Хотелось завернуться в одеяло и уехать в откровенные ебеня, то ли чтобы отыскать душевный покой, то ли чтобы утопиться.       В один из таких дней и появился Олег. То ли это была пятница, то ли суббота — Сережа не придавал таким мелочам внимания. Олег стоял у дивана в гостиной и пустым взглядом сверлил высохший чай.       — Ты совсем не следишь за собой, — сразу заключил он, стоило Сереже сунуть кружку в раковину и подойти.       Сереже подумалось, что Олег что-то зачастил с посещениями. Обычно паузы между его появлениями длились достаточно долго, чтобы каждый раз Сереже приходилось привыкать к этому ощущению его фантома рядом заново. Это было особенно тяжело — из раза в раз надо было твердить самому себе, что человек перед тобой давно мертв, а все Сережино естество противилось одной мысли о подобном. Приходилось воскрешать и убивать Олега снова и снова.       А тут Сережа даже не испытал привычной фрустрации, чему был несказанно рад — больше времени удастся подарить Олегу.       — Да поводов особо нет, — неуверенно улыбнулся Сережа. Рядом с Олегом он всегда чувствовал себя маленьким мальчиком, защищенным от всего мира, закутанным в чистые любовь и заботу. — Но если тебе неприятно, я протру.       Олег смотрел хмуро, без капли былой нежности. Его потрясающие карие глаза приковывали к месту лучше любых наручников. Молчание затягивалось, но чувствовалось оно не приятной тишиной между двумя понимающими друг друга без слов людьми, а скорее затишьем перед масштабной катастрофой. Сережа не мог не поежиться под этим выжигающим взглядом.       — Ты все еще беспомощен без меня, — огорченно заключил Олег в итоге. Эти нотки разочарования, проскочившие в его интонации, заставили Сережу обнять себя и открыть рот в попытке оспорить упрек. Но оспаривать было нечего — Олег как всегда видел его насквозь и был прав.       — Я потихоньку привыкаю, — несмело бросил Сережа. — Адаптация — не самый быстрый процесс. Но я… — он скомкано сглотнул, чуть не отправив слюну не в то горло, — я делаю все возможное, Олеж.       Олег на каблуках развернулся в его сторону, сделал пару шагов навстречу. Сережа затравленно наблюдал за ним из-за отросшей челки, и Олег, подойдя, почти ласково убрал упавшие волосы с лица.       — Сколько еще это будет продолжаться? — безжалостно припечатал Олег поверх этой незатейливой ласки. — Я мертв, Сереж. Гнию в сирийских песках. А ты скоро загнешься следом, сломав себе шею в своей чертовой квартире.       — Олеж…       — Помолчи. — Олег поморщился, убрал руку от Сережиных волос. — Слушать твой жалобный писк невозможно. Ты взялся за дело?       Сережа испуганно сглотнул и инстинктивно потянулся вслед за рукой, но Олег тут же ушел в другой угол комнаты. Выглядел он при этом все таким же недовольным. Что Сережа уже сделал не так?       — Не совсем.       Слова давались совсем уж тяжело. Все силы уходили на мысли о причинах подобного Олежиного поведения. Таким его Сереже не доводилось видеть еще ни разу в жизни — тот только и делал, что поддерживал и оберегал, никогда не высказывал каких-то претензий. Предположения сыпались на голову как из рога изобилия. Это накипевшее за годы далеко не самой лучшей жизни бок о бок? Но что послужило триггером?       — И как успехи? Смог кому-нибудь помочь?       Сережа в ответ стушевался. Собственные руки на талии жгли сквозь тонкую футболку.       — Так я и думал, — Олег вздохнул и помотал головой. — Как был жалкой пародией на человека, так ей и остался. А я уж грешным делом решил, что хоть моя смерть даст тебе необходимый толчок, ан нет, ты и это умудрился проигнорировать.       — Олег, что ты…       — Да заткнись ты, во имя преисподней! — Олег почти рычал, грозно раздувая ноздри. — Всю жизнь твое блеяние слушаю, может, сам послушаешь немного?       Глаза нестерпимо жгло. Сережа отчаянно вцепился в собственные локти, силясь побороть очередные, будь они не ладны, слезы. Голова кружилась, раздираемая потоком несвязных мыслей вперемешку с воспоминаниями и сожалениями обо всех совершенных ошибках.       — Ты всю жизнь цепляешься за других, не в состоянии самого себя в порядке держать, хотя это вроде несложно. Давай посмотрим правде в глаза: ты жалок, Сереж. Мечтал о сытой жизни, собственной соцсети, помощи другим, и что из этого ты сделал? Скоро четвертый десяток, а ты позволил невинной девушке умереть из-за собственной никчемности. — Олег окинул его презрительным взглядом, забираясь прямо под кожу и выворачивая наизнанку. — Давай, оправдывайся.       — Я сделал все, что мог, — прошелестел Сережа, крепче сжимая пальцы. — Не мог же я просто заявиться в полицию и все вывалить, мне бы даже не поверили в лучшем случае, я просто сел бы сам, было бы невиновным больше, Олеж, я правда пытался…       — Да ты, как я вижу, пытаться просто обожаешь. И себя жалеть. — Олег подошел обратно, встав вплотную. Сережа вжался в стену, пытаясь то ли исчезнуть, то ли стать частью интерьера. Палец прижался ко лбу, прохладный и будто резиновый на ощупь, а Олег продолжил: — Никогда ты не сделаешь ничего стоящего. Твой удел и правда — как ты там сказал? — говеные мобилки.       — Да что на тебя нашло? — попытался встрять Сережа. Он отчаянно цеплялся за образ Олега, который отпечатался в памяти и постепенно разрушался под напором человека перед ним, с горящими чистейшей яростью глазами. — Ты никогда не…       — Если я никогда не говорил подобного, это еще не значит, что об этом не думал, — отрезал Олег. — Сколько тебя помню, ты вечно был бесполезным мешком из кожи с попеременно функционирующими органами. Только и мог, что на шею бросаться да ноги перед спасителями раздвигать в благодарность…       Хлопок.       Сережа сам не сразу его услышал за бешено стучащим в ушах сердцем. Рука горела, будто в кипяток опущенная, сам он смотрел на нее как на что-то инородное. Что-то, что ему не принадлежит. Ему ведь не может принадлежать что-то, что сделало больно Олегу, верно?       Мертвые не чувствуют боли.       Сережа нашел глазами Олега, тут же опускаясь перед ним на колени. Страх на пару со слезами застилал глаза, пол шпарил холодом ноги. Руки сами тянулись к самому дорогому — Олегу.       — Олег, Олег, Олежа, Олег… — бесцельный шепот не помогал избавиться от жуткой тревоги. Чувство вины поднималось прямо из желудка, постепенно захватывая все тело. — Прошу, прости, я не хотел, Олеж…       Олег неподвижно стоял, согнувшись. Он ощупывал нижнюю губу с таким видом, будто проверяет мясо перед приготовлением блюда — уверенный, что так и должно было произойти. Это обстоятельство делало лишь больнее.       Поморщившись, он наконец оторвал пальцы от губ. Сережа перед ним не знал, куда деть руки — не мог же он просто потрогать призрака. Это всегда было своеобразной аксиомой: не хочешь могильного холода — не прикасайся. Так что он бессильно сжимал и разжимал пальцы, слегка задевая волосы, и продолжал звать Олега по имени, будто это как-то спасет его.       — Ладно, — прохрипел Олег в итоге, слишком уж спокойный. — Сделаем вот что. Я больше не появлюсь.       Сережа испуганно икнул.       — Ч-что? Олеж, я не специально, это просто… ты не можешь…       — Да могу я все, уймись. — Олег выпрямился наконец, возвышаясь над Сережей. Смотрел он при этом слегка насмешливо, будто Сережа — просто нашкодивший ребенок. А Олег выбирает ему наказание. — Я больше не появлюсь. А ты, наконец, берешь себя в руки и делаешь уже что-нибудь со свой жизнью.       И в тот момент, когда Сережа наконец решился и потянулся к нему всем телом разом, Олег просто исчез. Словно и не было его тут никогда. Сережа же безвольным мешком свалился на все еще не вымытый пол, сразу же обнимая собственные колени.       Стена напротив тоже, казалось, насмехалась над его никчемностью, вторя внутреннему голосу.       Демоны избирательны и терпеливы, ведь у них впереди целая вечность — торопиться некуда. Незачем брать силой то, что само придет в руки рано или поздно. Эмоциональная разладица, ментальный крах — единственное доступное развлечение, и доведение жертвы до подобного состояния, считай, есть смысл существования. Попадаются, конечно, нетерпеливые, но очень уж редко, да и со сцены быстро сходят за не поощряемые начальством методы.       Стать жертвой демона сложно. Они выбираются, можно сказать, божественным провидением. Как правило, паразитируют демоны на тех, кому судьбой уготовано что-то великое. Таким помогают достичь всего, а потом низвергают в пучину отчаяния, наслаждаясь страданиями.       Но никто не говорил, что со своими демонами нельзя подружиться.