Дорога бессмертных. Книга первая. Цена пророчества

Кневестех Ксенакис с безразличием и презрением смотрел как пыль и влага из воздуха, висящие здесь, над ночными облаками, синеватыми и плотными, собираются в горсть бесплодной земли на его узкой ладони. Сперва это казалось чудом, когда чуть больше, чем десяток веков назад он смог манипулировать материями с помощью собственной оболочки, а не подсматривая этот процесс в воспоминаниях его предков — половина от каждого соавтора его несовершенного тела, которого лучше бы никогда не существовало. Что мешало ему прижать стопы к крыше будущей базилики умеренности нового этажа и, оттолкнувшись, полететь сквозь грозовые облака вниз? Туда, где, судя по памяти древних, простирается стеклянная пустыня Весихине’кеф, покрывающая своей горячей изморозью обозримый окоём от моря до гор, откуда были изгнаны его предки, ещё несовершенные, слабые своей полуживотной натурой. Свобода манила своей непредсказуемостью, но смог бы он по-настоящему освободиться в среде примитивных дикарей, не принадлежащих его виду? В нём было не так много от того, кем они когда-то являлись до катаклизма, до войны плоти и духа, до появления аниматеки исчезнувших предков и рождения новой королевской династии. Кневестех не был способен вдохнуть и без того разреженный воздух, потому он скорбно задел пальцем луч света, отражённого луной, совсем такой же, что он видел почти тысячу лет назад и такой же, какой её видели первые стабильные после их становления. Луч слегка прогнулся под пальцами подобно натянутой струне, но под ним не было ничего кроме глубокой синевы ночного неба. Формирующийся бессмертный невольно залюбовался видом, почти поймав себя на улыбке, когда что-то внутри слабо укололо его энергетическое ядро. Ещё несколько веков и он созреет, а кожа утратит былую пластичность, припаиваясь к нему как парафин к листу бумаги. Хотя юный Ксенакис никогда не видел ни того, ни другого, он знал, что его учитель и наставник держал в руках подобные артефакты старины далеко в прошлом — чуть дальше, чем семнадцать тысяч лет тому назад. И вот сегодня, несколько часов назад, случилось то, что раскололо привычное существование стабильного, лишив его повседневного покоя: в старомодном, но всё ещё прекрасном зале, где он некогда смотрел балет в компании благородных господ, судили его отца. В каменном полу отражались величественные колонны из дымчатого полупрозрачного камня, умело украшенного волнами лепнины, поднимающимися к сводчатому потолку и перерастающими в слабо светящиеся маски, выращенные предками Кневестеха из того, что от них оставалось.  — Инхагатум вициве: фегено дегеш вехист кетшех оддештим менесхе геннай-кехт етене. (Сородич мой, ты испытывал наше терпение слишком долго.) — сжав иссушённые временем губы, говорил возвышающийся над толпой стабильный, пока пальцы его многочисленных нижних рук, растущих из талии, нервно барабанили по камню пола.  — Фегено озтено вехези нхекеш гемсене кефатз иннотат апиттеле зин ведсехегдес тиминег хгечек. (Ты обещал нам наследников, способных впитать внешнюю энергию, а создал пустые оболочки.) Учителю Кневестеха, судье клана и старейшему созданию башни вторили присяжные, девять тел, левитирующих над полом, чьи головы скрывала ткань инхгет-сетеф, савана анонимности, лишающая их формы и объединяя сознания с момента использования и до конца процесса. Ткань непрерывно текла от тела к телу единым кольцом и сомнение некоторых присяжных поступало на ней тёмной полосой, тянущейся от лиц. Это всегда обеспечивало прозрачность мыслей.  — Сах Каннокемату Йешем тезен афиот онетзо фетену йон кемато-вайота, Тессиил алавене’хем. Фетезе гебек онними? (Я, Каннокемату из Воснесённых, правом старшего, приговариваю тебя к живой смерти, Тессиил из альвов. Твои последние слова?)  — Фетейх дзихидо сохот-хин атейхед. Сатей дзимаг зий-дувех езетеф каитиак. Езеф нзел’зааг. (Твоя жизнь бессмысленна, старик. Моё открытие могло спасти ваш народ. Вы остановились в развитии.) — Глухо процедил сквозь зубы альв, лишённый ксеномеханических деталей, после чего взглянул на сына так, что Кневестех невольно сжал зубы. — Вицивт афтга. (Мне не о чем жалеть.) Юный Ксенакис отвёл взгляд от того, что осталось от его создателя — он предпочитал помнить Тессиила, ещё имеющего кожу на черепе и полный набор конечностей. Теперь же перед ним был однорукий бюст, имеющий всего одно лёгкое и, тем не менее, он был скован, как и подобает врагам их нации — каждая фаланга каждого пальца альва крепилась к золотому вееру накрепко подогнанными кольцами, а то, что должно было стать энергетическим ядром его отца, покоилось в свинцовой сфере, подающей настолько тонкие импульсы, что их едва хватало на поддержание существования пленника. Изобретатель рассмеялся, когда его погружали в саркофаг живой смерти, отрезанный от живительного излучения башни и окончательное тление такого узника герметичного бокса становился вопросом всего пары тысяч лет для стабильного. Но сколько оставалось альву, не завершившему перерождение? Сотня лет? Пять сотен лет? В полном одиночестве и в тишине, без возможности сдвинуться, наедине с чувством собственного разложения. Кневестех отстранился от матери и, проигнорировав взгляд Датхеайтоса, удалился из зала. Уходя прочь, в сторону лифтов и маневрируя среди фантомов, личей, кровяных господ и скелетов, юный архитектор не был уверен в том, что именно он испытывает — гнев, отчаяние, зависть или радость от того, что уже нельзя было исправить. Его появление на свет повлекло за собой отключение основного источника питания башни, что с каждым годом сказывалось всё сильнее — всё больше улиц лишались света, школы искусств закрывались за ненадобностью, а вместо них территории занимали залы аккумуляции. Великие города стабильных таяли, теряя своё могущество, и теперь те, кто мнили свои жизни бесконечными, вынуждены были побираться крохами той силы, что когда-то убивала их предков. Меньше всего повезло сосудам душ, не успевшим окончательно сформироваться после появления Кневестеха — его сестра провела в колбе чуть ли не на пятьдесят лет дольше положенного срока, но не доросла выше замочной скважины, пока Тессиил не изъял её крошечные тело и не заключил его в керамический экзоскелет. В скором времени такой дурной пример действительно стал заразительным и по Пятнадцатому городу начали разгуливать выкидыши колб, одетых в тела кукол, не способные ни к физической работе, ни к магии, сколько веков бы ни прошло — у них не было энергетических ядер, нечему было формировать запас топлива внутри и дети стали паразитами. Так великая радость обратилась огромным разочарованием населения башни и только ленивый или слепой ни разу не обвинил младшего Ксенакиса в том, что тот не исчез на ранней стадии генерации, предоставив место чему-то чаду, брату или сестре — ему с лихвой хватало доброго, но грустного взгляда сестрёнки, которую он оставил недееспособной. Впрочем, Датхеайтос, не отличающийся ни ленью, ни слепостью, благоволил Кневестеху, как и старшее поколение Стабильных, хотя не был причастен ни к ним, ни к его семье. «Саттехи всем стабильным друг», вдруг вспомнился отрывок песни Ксенакису. При жизни настолько долгой, что все пракрасно изучили друг друга, сложно воевать с кем-то, даже если очень хочется. Порой хватает и простого оскорбления или грубости, но это крайние меры — память предков всегда подсказывала, к каким катастрофам они могли привести. Гибель Третьего города во время конфликта носящих тленную плоть и полимеризированных созданий была только вопросом времени и никто не сумел так хорошо нажиться на конфликте, как первые Саттехи. И вот один из них протиснулся в лифт ко Ксенакису. Высокий даже для его возраста, ширококостный и серокожий Датхеайтос не производил впечатление неуклюжести — наоборот, он выглядел и действовал как сжатая пружина, опираясь на лучшую память, которую только можно было купить, лучшую евгенику, многократно редактирование. И, хоть он и явился в мир из линии производителей энергии, его тело потребляло больше, чем стоило бы — Саттехи всегда формировались под огромным давлением, чтобы выдерживать спуск на нижние уровни. После одного такого спуска, произошедшего, когда Кневестех ещё отращивал рёбра, наследник Саттехи не справился с давлением, из-за чего его костные ткани пережили скачок роста. Это не могло не отразиться на молодом сознании.  — Сах ахетеш-хин шойех, кехесатедх. (Я не нуждаюсь в утешении, друг.) — Устало выдохнул молодой лич, чувствуя, как распознаётся тянущая боль в районе некогда ампутированной второй пары рук. — Хин сах агиш детаф-денефт фегено тетем мефем. (Но я рад тому, что ты захотел помочь.) Кневестех печально смотрел, как гаснут трассы, соединяющие кварталы города, построенного его предками. Хоть здесь и не было влаги, ветра и дождей, но многие здания имели крыши, ранее горящие золотом и киноварью, устремляющиеся ввысь сквозь строгость готических форм и течение огней в витражах фрактальных очертаний. Теперь же не осталось ни ярких цветов, ни золота шпилей, ни фонтанов жидкого стекла, ни механических птиц. Они медленно исчезли, потеряв свою значимость.  — Фегено ийтвек дегеш венейхед. (Ты хорошо держался.)  — Венейхед дехете дехйенев: ати дехйенев сах’зааг. (Поражение важнее победы. Ни одна победа так не учит.) — Процитировал забытого даже стабильными духовного учителя лич. Мысль о том, что эту идею привил ему Каннокемату, вздорный, требовательный, но весёлый древний, омрачала разум юного Ксенакиса. Он не был уверен, что после произошедшего сможет относиться к учителю по-прежнему, хотят тот и был прав. Когда за пределами лифта остались только едва различимые точки, Кневестех перевёл взгляд на друга — Датхеайтос мягко, но безрадостно улыбнулся и провёл кончиками когтей по истончившейся ткани мантии друга, возвращая её в первозданный вид. Ткань стала плотнее и побелела почти до того состояния, в котором она была тысячу лет назад. Раньше клан Ксенакис, как и весь народ стабильных, не нуждался в таком. Сейчас, с появлением Кневестеха, это стало расточительством. Их сады, выращенные из камня, медленно трескались, теряя свечение, на их улицах пропадали дома, их слова стали значить всё меньше, морщины стали проявляться быстрее, а одеяния тратили своё, казалось бы, вечное качество.  — Ойке-хин тиминег. Фегено-хепев-вицивт. Гезгеф вехези-сах Акаткесмис дизивт фетезе. (Не всё потеряно. Ты со мной. Это наш с Акаткесмисом дар тебе.) — Беспечно ответил Датхеайтос Саттехи, но Кневестех уже убрал его руку, выходя на площадку недостроенной вершины башни.  — Сах вепех, кехесатедх. Сах мейш. (Я один, друг. Я бесполезен.) Выйдя на улицу, Ксенакис наблюдал, как смыкаются створки дверей лифта и он уезжает вниз, к нижним городам, повинуясь воле аристократа-протогематокинетика. С ним всегда можно побеседовать позже, отблагодарить за починку облачения порцией свежих воспоминаний об ощущении ветра на коже, о знании, что в облаках, окружающих башню, зреет ливень — не частое явление в пустыне. И, несмотря на то, что по времени башни сейчас должен был быть день, на небосводе завис щербатый диск луны, заливая пух облаков синеватыми отсветом. Не было в этом мире места ближе к небу, чем это. Или, по крайней мере, в мире Кневестеха, состоящего из нескольких этажей, такое место было только здесь. Ксенакис закончил смаковать воспоминание, повторив его напоследок, чтобы стереть лицо бывшей жены его матери и лицо старшей сестры, а когда осознал, что больше не может вспомнить их среди толпы присутствующих на суде Тессиила, успокоился. Был ли в мире кто-то, испытывающий то же одиночество, что и он? Энергетическое ядро что-то укололо и горсть земли, почти созданная из пыли, вернулась в прежнее состояние, развеиваясь по ветру. Ему нужно было если не чудо, то что-то, что было близко к этому определению. Кневестех ненадолго смежил вторые веки на случай слежки — обычно мать посылала за ним бесплотных, а Акаткесмис передавал короткие сообщения с конструктами, Датхеайтос предпочитал являться лично, Мназон же передавал свои просьбы через третьих лиц, порой относящихся к делу абсолютно непостижимым для логики Ксенакиса образом. Каннокемату, не обременённый ни слугами, ни химерами, транслировал приказы напрямую, а Бачкос и Вазилики, близнецы, разделившие одну колбу и готовящихся разделить трон, присылали скелетов-слуг. На этом список желанных контактов юного Ксенакиса заканчивался, но это не означало, что прочие семьи не желали использовать его в своих долгих играх. Те, кто не могли ни выиграть ни проиграть в игре этажей рано или поздно ставили не золото, прах и энергию, а разумных сородичей в игре за лучшее евгеническое представительство. Как ни странно, на этой площадке никого не было за исключением несостоявшегося архитектора и уже затухающего следа Датхеайтоса. Стабильный растёр в пальцах почву, жалея, что мизинцы также были ампутированы как рудимент в процессе формирования его костей — с ними ощущение было бы более полным, как и с ещё одной парой рук как у матери. Он жалел, что был для Екештехи и Тессиила не самым лучшим и единственным образцом слияния культивируемых веками характеристик разных народов, пусть и настолько разных. Было бы его существование полнее и счастливее, имей он больше материнских черт? Внезапно вторые веки дрогнули от полученной мыслеформы — транслируемый сигнал дошёл с огромными помехами, однако на долю секунды молодой лич увидел человека, чьи пальцы были точно так же зафиксированы, как и у Тессиила, а руки разведены в стороны. Большее количество деталей невозможно было зафиксировать из-за полной темноты, в которой видны были только энергетические потоки, струящиеся по контуру тела заключённого. Создатель не мог взвать к его разуму таким образом — Тессиил не был обучен телепатии. Здесь было что-то другое. Вспышка видения растворилась, но яркий синий свет продолжил раздражать глаза. Так уже давно не сиял ни один стабильный на памяти лича. И, что более интересно, ни один известный ему обитатели башни не мог надолго оставаться за её пределами, тем более, в воздухе. От облака отделилась фигура кого-то похожего на Ксенакиса и взмыла вверх, остановившись на краю нового уровня.  — Здравствуй. Не бойся меня, пожалуйста. — Фигура неизвестного существа, промолвившая неизвестные слова, склонилась, демонстрируя, что маска на лице охватывает всю голову. — Ты знаешь, что я такое?  — Сах ойот-хин шеззх. (Я не понимаю язык.) Ксенакис попятился, но только упёрся спиной в дверцы лифта, сейчас герметично закрытые. Фигура склонила голову на бок и лунный свет отразился на той половине маски, что всё ещё выглядела как неизвестный пористый камень серого цвета. Глубокая тень ложилась во впадины, спадала на такой же серый фрак и синий аскот, плотно закрывающий шею. Такими же серыми перчатками существо вернуло свою голову в прежнее положение. В голове Кневестеха что-то щёлкнуло.  — А теперь? — Почти пропело существо.  — Тепех что?  — Теперь понимаешь. — Уже спокойнее и увереннее заверил случайный собеседник.  — Вы пхишелец? Альв? Дхоу? Фомок? Обитатель аэст-сиде?  — Молодёжь. — Цокнуло языком существо. — Оставишь их на пару лет, а они уже свой язык выдумывают. Я — господин Луна, один из одиннадцати странников, почитаемых вами с начала ваших времён, а ты даже не удосужишься поклониться? Правильно делаешь. Или неправильно?  — Ветек может поклониться. А я и без того давно на коленях. — Вспомнив ответ из старинной притчи о Лигейе и зеркале, ответил молодой стабильный.  — А я уж подумал, что ты хочешь освободить отца. Или как там у вас сейчас говорят… «Эсева»?  — «Эсет». — Поправил Кневестех. — Он мне создатель, без уточнения инициативой стоконы. Чего ты хочешь этим добиться? Странник развёл руками, словно зачёрпывал воздух.  — Развитие истории — моя самая большая слабость. Моя необходимость. Иногда даже один расчищенный ручей способен набрать достаточно силы, чтобы река прорвала плотину. В твоей генетической памяти ещё есть такие определения как река, ручей и плотина, верно?  — Только по линии Тессиила. Там много стханного. — Немного осмелел Кневестех. — Чем для моего находа го-озит сделка с тобой, Луна?  — Господин Луна. — Подняв указательный палец вверх в неприличном жесте и указав им в сторону спутника, что также было крайне невежливо, поправил пришелец. — Твой народ воспрянет из руин. Восстанет из тени собственного «я» и обретёт новый источник энергии, неогуманный, безопасный, не требующий жертв. Или ты сможешь окончательно их уничтожить — твоё право. Скольких неразумных вы уже перемололи, чтобы выкроить себе время? Полагаю, что слишком много. Некоторое время на площадке, среди остовов идеальных домов, которые уже не будут завершены и накрыты от солнца куполом в цикле городов, был слышен только вой ветра, медленно обтачивающего внешние углы нижних уровней башни. Безо всякого предупреждения в руке господина Луны блеснуло что-то ярко-синее, искристое и всё встало на свои места. Один из одиннадцати Владык почтил города стабильных своим присутствием.  — Что мне нужно сделать? — Со смиренной обречённостью спросил лич, понимая, что при всём желании не сможет отказать настолько великому существу. Странное существо хлопнуло в ладоши и издало что-то похожее на смешок.  — Ты знаешь о «болезни пророков»?  — Пкоф… Пкох… Умафисхи исполняют цели дхугих и исчезают. Тессиил это помнил.  — Альвы мне наскучили. Они всегда просят только об одном — о новых душах и новых вместилищах для них, иногда о том, чтобы сделать их расу чище, но сегодня я подсказал одному ребёнку, как сломать систему. И там, где он умрёт, кто-то, имеющий в себе кровь альва, станет новым пророком. Ядро Кневестеха ненадолго вспыхнуло приятным холодом надежды и безрассудной радости. Согласно всему услышанному, Господин Луна предлагал ему изменение причинности, которое могло бы привести к восстановлению основного источника энергии, Ксенакис, скорее всего, нашёл бы способ выторговать за него не только отца, но и право верховенства в клане, в союзе архитекторов, даже привилегия единоличного строительства нового уровня башни казалась достижимой в этих условиях. Однако, предложение было возмутительно-хорошим, зная о том, что за стенами башни её бывшие обитатели не могли протянуть дольше пяти веков — это почти вдвое дольше того времени, которое создания его рода проводят в колбе, что является совсем небольшим сроком. Несмотря на все сложности и то, что существование этого несовершенного сосуда, скорее всего, будет окончено, Ксенакис прищурился и кивнул. Пришелец же, удовлетворённый такой реакцией, вытянул руку с хрустом и поочерёдно сжал пальцы с сухим щёлканьем суставов, отчего Кневестех невольно сравнил его с учителем.  — Всё предельно просто. Твоего отца спасёт только пророчество и я знаю, где и когда появится следующий пророк. Никаких морально-этических проблем — в тот миг, когда он станет тем, кем должен, его, как и любого другого пророка забудут все, с кем он имел дела. Также все документы о нём и свидетельства его существования исчезнут, чтобы никто не мог использовать родство без инициативы больного, — подводил к чему-то Луна, — но есть маленькая проблема: тебе нужно отправляться в путь сегодня, чтобы все факторы сошлись в нужное время и ты успел возвратиться домой. У тебя два часа на сборы. Согласен? Поток слов представителя Одиннадцати обескураживал, но и вселял надежду. Перспектива выйти за пределы родного пространства, покинуть Синидиси, окрыляла и вместе с тем сдавливала ядро от напряжения — уж слишком многое в прежней не счастливой, но спокойной жизни было поставлено на это предприятие.  — Смогу ли я вехнуться?  — Когда встретишь его, очевидно.  — И какой твой интекес? — Не удержался от перефразирования вопроса лич. — Что тебе с этого?  — Как я уже говорил, меня интересуют перемены. Луна не может оставаться одинаковой даже если она стабильна. Просто пришло время отвернуться от одного народа, чтобы помочь другому.  — Я… — Ненадолго Кневестех замолчал, путаясь в чужеродных словах, вложенных в его разум. — Я согласен, ведь не имею дхугих возможностей. Спасибо, господин Луна. Но как мне подтвекдить истинность нашего договора? И как выжить в чужих кхаях? Пришелец отошёл к краю уровня и разжал руку, в которой уже ничего не было.  — Считай, что всё уже готово. Точка соприкосновения гексагонов «Луна-шесть», «Плутон-четырнадцать» и «Нептун-один» ждут тебя. Помоги поселенцам и подожди, когда появится пророк. Жаль придётся не очень долго — не меньше трёхсот и не больше четырёх от лет по моим примерным подсчётам — раньше альвский мальчишка не управится. Тот, кто может больше высшего лича, ступил за край и растворился, нырнув под световой поток, а на пальце Ксенакиса горело синим пламенем кольцо, в каменне которого проецировалась Луна. До него только сейчас дошло, что он не знал, как объяснить это скудным остаткам семьи, но после того, как он обрёл этот дар, внутри словно что-то преобразовалось, подпитывая ядро. Возможно, вид-предок так ощущал надежду.

***

Оставить письмо было лучшим решением, думал Кневестех, но не смог бы подобрать слова для бегства, будь у него хоть тысяча возможностей сделать это. Юный Ксенакис, тот, кто должен был стать архитектором, а не инженером, до боли вглядывался в улицы родного города, выцветающие и тускнеющие. Закрытые салоны ещё не превратились в каменные кубы, но за прозрачными панелями уже не оставалось ничего — ни танцующих всполохов света, ни кристаллов, меняющих цвета и формы, ни игрушечных башен, которыми семьи и кланы решали споры. Вместо этого в зеркально-гладком камне отражался только он сам и редкие прохожие, все как один — альбиносы в темнеющих обносках, со скрытой завистью посматривающие на то, что у Кневестеха ещё есть все конечности. Другие же отличались отсутствием глаз ли, волос, черт лица, количеством конечностей или полным отсутствием физического тела. Здесь всё чаще отказывались от тел, превращая их в обезличенных безмолвных рабов, перетираемых в порошок ради крупиц силы.  — Сах ойот: ведсехегдес-хин езеф сатей. Сахет афтга. (Я чувствую, что сделал недостаточно для тебя, дитя моё. Мне жаль.)  — Ведагеф’кехт езеф дехадо тсихев откенеш. Сайх итивет-иннотат. (По крайней мере, вы оставили ему руку. Это достаточно милосердно.) Ксенакис не стал оборачиваться, глядя на отражение учителя в камне. Чужие глаза, таки же белые и лишённые зрачков, передавали чувство вины и сожаления. Вместо продолжения ответа бывший ученик просто поднял руку и на серой коже учителя заплясали синие отсветы.  — Девет зиммхиссо-океддене сах-меф’зааг вемей эсет. Фегено меф' зааг-хен вицивт дхетасехек: шедех фетену’хат онетзо. Фегено сегкет, зимхенет: ведхесевдум офесенхкошевт. (По воле великого предка я должен буду исправить ошибку своего создателя и ты не будешь моим врагом, несмотря на твой приговор. Ты был прав, предок, сделанного не вернуть.) Старик, стоящий за его спиной, кажется, отошёл от шока и сжал и без того тонкие губы в нить. Сейчас его лицо высилось там, где должен был быть виден край пассажа, возле которого его старшая сестра когда-то впервые открыла свои кроветворные навыки, чем несказанно обрадовала бывшую жену его матери.  — Лехом техезен, Кневестех. Сах-хин отоздхев фетену весихед. (Уходи, Кневестех, не я держу тебя здесь.) — Грустно ответил старик. — Сах ойот’зааг фегено молех вайота-хен. — (Я буду верить, что ты вернёшься невредимым.) Древнейший перевёл взгляд на своё отражение, поправил тюрбан и удалился в противоположном направлении, выщёлкивая какой-то одному ему понятный ритм своими многочисленными пальцами.

***

В высоком пространстве, разрезанном коридорами, идущими сквозь стопки камер сдерживания, шла фигура, укрытая множеством ярусов тёмной ткани. Камеры живой смерти поднимались на многие росты вверх, такие же тёмные как и материал, из которого было изготовлено практически всё в башне, только кое-где тускло серебрились холодные огни, испускаемые ядрами ушедших. В этом статическом месте только дым, плавно поднимающийся от курильниц, создавал некую динамику и фигура, идущая вперёд, медленно вращала головой, наблюдая завихрения ароматного дыма. Бледные и чрезмерно длинные пальцы, лишённые ногтевых пластин, словно ноги паука, медленно спустили глубокий капюшон, открывая бескровное лицо с глубокими тенями вокруг белых глаз без зрачков, отсвечивающими переливами тёмно-зелёных оттенков. Лицо фигуры, и без того лишённое всякой правильности и красоты, обрамляли сухие спутанные волосы средней длины, на которых тускло мерцал прах перетёртых костей.  — Акевзхе сехем фегт. (Оставьте меня.) — Тихо, но настойчиво попросил глубокий бархатистый голос, казалось бы, не способный принадлежать этому телу. С полуулыбкой, демонстрирующей надменность её обладателя, от нескольких рядов ящиков отделились прозрачные человекоподобные фигуры и утекли сквозь щели в полу, проходя сквозь дым и глубокие тени.  — Сехем сейденев. (Тишина и приватность.) — Заклял вошедший и нерасторопно поднялся к нужной ему камере. Время, за которое рассеялись бы заклинания, было не столь долгим — всего один Летефус, один оборот светила, или же одна четырнадцать тысяч пятисотая от Кефеуса, но и этого могло быть слишком заметно для того, кто желал оставаться в глубокой тени чужих замыслов. Пришелец положил руку на капсулу и она треснула достаточно сильно для того, чтобы вести диалог, но недостаточно сильно для того, чтобы это заметили. Мана втекла внутрь, пробуждая узника от болезненно го сна, а затем впитываясь в золотой веер-конденсатор. Стоило приложить больше усилий как металл поддался, отсоединяясь от цепи и складываясь в без вольно повисшей руке.  — Эрет Тезиир вч’Террор-зама: рейорх оренге уравинэй. Карра Тавз ренек арровд Тезиир когеру. Эвайят вч’рет Террор-зама роззур. Роу вч’коррез рекэрете дев оредрен вч’Тезиир окет рехз ито отренер? (Друг мой, Тессиил, герой наступления, давно не виделись. Карла, Высшее Существо, передавала тебе привет. Стоит ли мне сказать, что ты выполнил план только наполовину?) — Ядовито прорычал пришелец чужестранным языком. — Енетей сахет зекххенне Бачкос невд фегено афетег инойнесх-веход меггед тсихев? (Или же мне стоит сказать Бачкосу, что ты до сих пор наполовину верен ему?) — Пришелец закончил говорить местным языком, но в ответ услышал только щелчок челюстей.  — Мназон онегеф-фегено? Кефести леутех онгесх дипетеф сатех езекиме есхиле аттего. Иттепто весехи фетену онак Кар-рла хеесгах акахт’зин. (Мназон, на чьей ты стороне? После стольких лет миссия кажется мне всё менее и менее важной. В этом месте нашёлся дом и для тебя, хотя Карла презирает паразитов.) Слабый, едва слышимый голос альва даже сейчас казался лёгким и добродушным, хотя библиотекарь, сохраняющий сознания, оценил неловкую паузу перед смертельным оскорблением, которое в этой стране стало таким почётным. В металлической лесу его давно бы признали бесполезным из-за отсутствия души, а после утопили бы в высокооктановой реке, чтобы позже применить части его тела как брусчатку. Несмотря на то, что в нём не было ни капли грязной крови, Мназон созрел на древе душ слишком рано и, вылупившись, был отправлен Высшим Существом сюда в ожидании основных наступательных сил, которые так и не пришли. Вместо них был отправлен один-единственный изобретатель, который был страшнее любого оружия — он один, раз за разом перерождаясь, создавал всё более изощрённые методы утилизации неугодных, желая создать идеальное оружие. Это и привело к тому, что его тоже сослали в эти проклятые земли стекла и камня, где любые жизненные процессы останавливались, а магия за тысячи лет использования исказила пространство и самих пользователей настолько, что в них не осталось ни жизни, ни желания открыть новые земли. Раньше Мназон ненавидел себя за то, что его сознание не сможет родиться в новом теле — у зародыша его души не было пуповины, этот ум был создан для того, чтобы умереть. Позже он корил себя за то, что обрабатывает и сохраняет бессмертные души тех, кто ушли из жизни. Но теперь, когда первая душа, вырванная из его рук, разрушила энергетический центр башни, а с ним и надежду на вечное неудовлетворение библиотекаря, он ненавидел творение друга. Нестор, он же «Кневестех», он же «идущий домой», слишком много ему задолжал, даже не зная об этом.  — Тейх оневет, кезх нейо вехист гаел месхе. Сах меф теш хиддо весехи — хесехга фегт. Фегено меф теш кенхенен-геф лехом вехосх онетзо фетену, кехесатедх. (И, тем не менее, разница между нашими ситуациями очевидна. Я никогда не верну дом, где меня ненавидят, а ты никогда не захочешь уйти от тех, кто приговорили тебя, друг мой.) Тихий смешок, едва слышимый только альву, оставил неприятное ощущение собственной вторичности. Библиотекарь спрятал лицо от возможных случайных глаз, которые будут пострашнее бродячих духов. Духовный паразит, Мназон Нозанм, стёр зелёную кровь, текущую из уха — голова прото-альва ещё не восстановилась после использования савана инхгет-сетеф. Возможно, Тессиил с самого начала был прав — Карла нашла способ избавиться от разочаровавших её творений и дороги домой быть не могло. Только пророчество могло бы дать Мназону душу, но цена была непомерно-большой.