Я тебя на свечку загадала...

— Нет, Влада, я все-таки решительно не понимаю, что произошло, — в третий раз за десять минут повторила мама, и будь она рядом, то уже наверняка бы угрожающе надвинулась бы на меня со скалкой в одной руке, сковородкой в другой, оказывая давление как морально — авторитетом, так и физически — ростом и габаритами. Но мамы рядом не было, она, слава богу, находилась примерно за семьсот километров, поэтому давить она могла исключительно голосом, но и этого было достаточно. — Мы расстались, — ответила я, чувствуя себя дятлом, потому что на ее вопрос я уже тоже отвечала раз в третий, если не в четвертый, учитывая, что я вообще первая с новостями позвонила. — С Андреем? — недоверчиво переспросила мама. В трубке раздались натужные скрипы половиц, и я их слышала отлично несмотря на то, что телефон лежал на столе рядом с моей головой, потому что держать его у уха во время разговора с мамой значит этого самого уха лишиться. Впрочем, моя голова тоже лежала и тоже на столе, потому что перед звонком дорогой родительнице я для храбрости решила напиться. И напилась, ага. С полбокала красного вина голову закружило так, что пришлось прилечь на скатерть щекой, да так я там и осталась, решив, что в укрытие ползти уже поздно. Если скрипнули половицы, значит, мать вместе с трубкой отошла от стратегической позиции у телефонной базы к окну, у нас в доме половицы только там скрипят, потому что рядом еще холодильник, и ночью всегда очень удобно было отслеживать, если кто-то крадется на ночное жритство. Не к добру, ой не к добру она туда пошла. Там обычно она заседает, когда разговор долгий и нервный, как раз и лучший в мире антидепрессант рядом. Холодильник, в смысле. — С Андреем, — подтвердила я, чувствуя, как тоскливо сжимается сердце. — Да как же так? — охнула маман, а вместе с ней охнул табурет, потому что она на него опустилась. Нет, мама у меня не толстая, просто крупная и высокая. Субтильный и невысокий папа, в которого я пошла, на ее фоне смотрится очень комично, особенно если рядом старших сестер поставить. Они вот у нас в маменьку, да. Ну а что поделаешь, если мама в юности греблей как увлеклась, да так и не развлеклась обратно. И то, что в нашей глуши возможностей не так чтобы много, ее не остановило. Сама себе сколотила байдарку, сделала весло и рассекала туда-сюда по озерам. Мне иногда вообще кажется, что и с папой они поженились потому, что папа от нее просто сбежать не смог. От такой сбежишь… — А вот так, мам, — вздохнула я, чувствуя, как глаза снова жжет из-за выступающих слез. — Так я уже же всех собрала, — возвестила мама недовольно, — уже и тетки твои приехали, и дядьки тоже. Слезы, так и не выкатившись из глаз, остановились на границе ресниц. Команда «рыдать» была отменена за резкой сменой курса. — В каком смысле собрала? — спросила я и даже попыталась поднять голову, но стоило оторвать ее от скатерти на пару сантиметров, как линия горизонта снова начала плыть, так что пришлось вернуться в исходное положение. А на том конце трубки повисла пауза. Короткая, к сожалению. Мама у нас всегда придерживается той тактики, что лучшая защита — нападение, пусть даже на собственную дочь. — Как это, в каком? — удивленно воскликнула она на фоновом скрипе табуретки. — Дочь первый раз жениха в дом везет, надо ж посмотреть, себя показать, оценить, в конце концов, достоин он нашей деточки или нет? Я легонько, но, учитывая состояние, ощутимо стукнулась лбом о скатерть. — Ну, можешь распускать свой шабаш, — произнесла я, досчитав до десяти. Просто маме бессмысленно объяснять, что весь этот цирк мне совсем не нравится. Видимо, мать решила, что раз четырех сестер так замуж выдали, и со мной прокатит, что я, лучше, что ли, в конце концов… С Милославой, нашей средненькой, вообще весело вышло: ее ухажер просто за ней домой зашел, не стал ждать у поворота, как обычно все ждут, а за калитку проскочил. Хотел впечатление произвести на маменьку, а у нас, ему на беду, как раз папины сестры гостили в количестве двух штук… Короче, спустя три часа допроса, двух мясных пирогов и психологической обработки он сделал Милославе предложение и сам, кажется, не понял, как и зачем, но от слова уже поздно было отказываться. — Мы расстались. — Да как же вы расстались, если вы жениться собрались? — воскликнула мама и, кажется, всплеснула руками, потому что к концу фразы ее голос стал тише, зато звон стекла, о которое ударилась телефонная трубка, наоборот, раздался. — Мне, знаешь ли, тоже очень это интересно, — буркнула я, прикрывая глаза, которые от яркого электрического света — стол у меня прямо под люстрой — слезились. Но стоило векам опуститься, как в голове зашумело и закружилось, так что пришлось их открыть снова. Из двух зол, как говорится… Но маме мои страдания были неведомы, потому как иначе она бы точно не издала последовавший за моими словами воинственный клич, завершившийся воплем: — Он что, посмел тебя бросить?! — И нет, мама не то чтобы сильно орала сейчас или злилась, просто у нее голос сам по себе громкий, она даже шепотом говорит так, что ее в соседней квартире слышно. А уж когда под эмоциями, как сейчас… Я вообще удивлена, как папа до сих пор не оглох. Я же вздохнула, тоскливо посмотрела на бутылку вина, которую даже початой не назовешь, что я там отпила-то… Я ее вообще открыла, чтобы храбрости набраться, люди же по этому делу сразу про весь страх забывают. Справедливости ради — набралась, минут на пять набралась. Пока, шатаясь, бродила по квартире в поисках телефона, который кинула куда-то, когда эта скотина названивать начала. А потом, когда набрала номер и услышала матушкин зычный голосок — тут-то вся храбрость и смылась, подлая, оставив после себя только тошноту и четкое понимание, что пить — это не мое. Но чего уж теперь. Я бы еще выпила, но для этого надо, как минимум, голову поднять, а это пока что выше моих сил. Поэтому пришлось говорить матери как есть: — Нет, мам. — На том конце послышался облегченный выдох. Который, впрочем, сменился потрясенным молчанием, когда я сказала: — Это я его бросила. На стене тикали круглые часы, которые мне еще от прошлых владельцев достались. Тикали они всегда ужасно громко, ну или так казалось в тишине и гулком эхо квартиры, я просто не люблю захламленность и предпочитаю обходиться минимумом обстановки. После жизни в одной комнате с двумя сестрами-шмоточницами, как бы, не удивительно. К сожалению, тикали не только часы, но и воображаемая бомба в лице матери. Я насчитала сорок три громких тика, прежде чем в трубке раздалось одновременно и растерянное, и ошарашенное: — Да как же так? Почему? — Скотина он, мам. — Кто бы знал, как тяжело мне дались эти слова. Каждое, словно ножом по сердцу. — Он мне изменял почти все время, что мы встречались. Я их сегодня утром застала в его квартире, прям в кровати и застала. Это была картина маслом кисти лучших художников Ренессанса. Он, она, постель, на которой и простыни постелены мои, и подушки тоже мои, и покрывало под их голыми попами — со снежинками и снеговиками — тоже выбирала я. Они о чем-то ворковали, в музыкальном центре играла «Нирвана» — тоже, между прочим, моя. До меня Андрей и слова-то такого не знал, не говоря уж о музыке. Накануне я поздно задержалась на работе и решила заночевать у себя — до меня ехать ближе. Позвонила Андрею, чувствуя себя так виновато, ведь канун Нового года, мы хотели, чтобы все красиво было и празднично, и собирались вечером елку украшать, но вот как получилось. К моей радости Андрей не расстроился — это я подумала, что из большой любви и принятия, а оказалось из-за перспективы покувыркаться на моем покрывале со своей коллегой с работы, которая «просто знакомая, ну что ты беспокоишься по пустякам, Владусик». Андрею сказала, что приеду к вечеру, чтобы успеть забежать в салон, прическу сделать, но утром, проснувшись, поняла, что лучше сама что-нибудь на голове наверчу, и поехала к Андрею побыстрее. Навертела, ага. Головную боль и похмелье наутро. Открыв дверь своими ключами, увидела сначала незнакомую шубу, гладкую и блестящую, как я всегда хотела. Даже успела подумать, что это мне подарок, что удивительно, конечно, было бы, но кто в чудеса в Новый год не верит. Но потом заметила незнакомые сапоги на коврике, а на тумбочке — сумку, которой у меня отродясь не было. Вот так часто бывает: сердцем ты уже все поняла, а умом понимать не хочешь. Я и не хотела, даже когда в коридоре на полу увидела чужой чулок, в живописном одиночестве лежащий на полу. Ну кто, скажите на милость, в декабре носит чулки? Только те, кто уже все давно себе отморозил. Чуть дальше лежало платье, а на ручке двери болталась рубашка Андрея. В спальню, в которой раздавались тихие воркующие голоса, я вошла, все еще отказываясь верить в происходящее. Но два голых тела на моих снеговиках как-то развеяли последние сомнения. Не в шашки ж они на раздевание играли, в конце концов. Андрей, конечно, в лучших традициях жанра воскликнул: — Ты все не так поняла, Влада! Но так неуверенно воскликнул, что вряд ли сам себя убедил. В моем воображении я всегда, когда себе подобное представляла — да, это многое говорит обо мне, но я порой представляю подобные сценарии, — устраивала бурные сцены ревности и выяснения отношений, вазами, там, кидалась, палила из пистолета, швырялась туфлями, но в реальности оказалось, что ни на что из этого я не способна. Посмотрела только на эту предательскую скотину, на его «просто знакомую», которая неловко прикрылась МОИМИ снеговиками, и, кажется, за снеговиков было особенно обидно. Не за то, что он с кем-то переспал, а за то, что сделал это на моем покрывале. А я его, между прочим, две недели в магазине караулила. Покрывало, не Андрея. Так что развернулась и ушла молча, хлопнув дверью входной с искренней надеждой, что она захлопнется, и придется им вместо оливье и шампанского в новогоднюю ночь вкушать радость и счастье от общения с МЧС. Пока ехала домой в такси, находилась в каком-то странном состоянии киселя. Когда вроде бы все понимаешь, но чувствуешь как-то смазано, будто между тобой и чувствами густой тягучий кисель. И сквозь него все видится чуть иначе, не так, как должно. Но вот в чем я точно была уверена, так это в том, что то была не разовая акция. Уж слишком они выглядели… Комфортно. Как будто не первый и не второй раз уже так валяются. Будто знают друг друга очень хорошо. Но даже эта мысль ничего, кроме молчаливого ступора не вызывала. Но стоило зайти в квартиру — полупустую и неукрашенную — как осознание нахлынуло в полной мере. И то, что Андрей — козел и скотина, и то, что отношения, которые длились почти год и на которые у меня были такие надежды и планы, кончились самым отвратительным образом, и что… и что завтра мы должны были лететь к моим родителям, чтобы познакомить их с Андреем, но теперь, видимо, поездка не состоится. Потому что Андрей по техническим причинам отвалился, а я сама ехать туда в одиночестве… Ну, не очень хотела. Нет, я люблю свою семью, но все-таки больше на расстоянии. Особенно когда должна была показать им жениха, а приеду с вестью, что все. Ни свадьбы, ни внуков, одни только сплетни на весь городок. Поэтому из недр шкафа была извлечена бутылка красного, с посудной полки изъят пузатый винный бокал, и даже штопор я умудрилась найти, хотя была до последнего уверена, что у меня его нет. Правда, с вином мы все-таки не подружились, хотя возможно, что вино и не виновато. Просто кто-то не умеет пить, о чем я, впрочем, не жалею. Мама шумно выдохнула в трубку, и я вздрогнула, успев о ее присутствии забыть. — Ну и напугала ты меня, — произнесла она с облегчением. — В смысле? А мама фыркнула. — Ну изменил и изменил, тоже мне, велика беда, — рубанула она тоном, в котором ясно читалось, что проблемой она это не считает. — Подумаешь, изменил, — повторила она, — зато работящий и руки не распускает. — Мама! — потрясенно воскликнула я, от шока даже немного оживая и приподнимаясь над скатертью. — Что «мама»? Разве я не права? — В трубке жалобно скрипнул табурет. Моя голова рухнула обратно на скатерть, на глаза набежали слезы. — Мам, ну как ты не понимаешь… Если бы любил меня, то не изменил. А раз так… — произнесла я, смаргивая влагу с ресниц. Она покатилась вниз по щекам, и я порадовалась, что утром не успела накраситься, а то была бы сейчас похожа на чучело. Хотя кому теперь какая разница. Мама же мои печали понимать определенно отказывалась. — Да при чем тут это-то, — фыркнула она. — Не любил бы — не женился бы. А тут… Ну, застукала его разок, ну, бывает. Что он, не мужик, что ли? — буднично сказала она, будто бы мы тут не мою личную жизнь и драму обсуждаем, а варку макарон. — Мама! — снова воскликнула я, чувствуя, как в висках начинает бить в маленький молоточек. — Не мамкай мне тут! — в свою очередь повысила голос мать, а мне показалось, что от ее вопля даже дом содрогнулся. — Я вам с детства говорю, что мужика из дома надо отпускать с полным желудком и пустыми яйцами, тогда все будет, как надо. Я на несколько секунд даже дар речи потеряла. Оторопела от ее слов настолько, что забыла как-то сразу и про головную боль, и про похмелье, и про разбитое сердце, вообще про все. Подскочила на месте, ударяясь коленкой о крышку стола снизу, и не упала исключительно потому, что вцепилась в столешницу пальцами, которые аж побелели от напряжения. Во-первых, никогда она нам этого не говорила, вот ни разу. Про то, что я позорище, а не женщина, раз готовить не умею и не хочу учиться — да, это было, я, по ее мнению, вообще не получилась. А про то, с какой полнотой различных органов надо выпускать мужчину из дома — не-а. А во-вторых, я ему что, сторож, что ли, или на поводке вожу? Или, может, он теленок на привязи, чтобы я за его поведение была ответственной? Эти мысли меня как-то сразу приободрили. Сам изменил, сам виноват, сам пошел к чертям всем настоящим и вымышленным. Откуда-то откопалась храбрость, улетучившаяся при первых отзвуках материнского голоса, и я, уперев руки в боки, будто она меня видеть могла, заявила: — Знаешь, что, мама! Но продолжить не успела, потому что мать меня не слушала. — Погоди, тут отец явился, — громко прошептала она, совершенно не слыша, что я тут вообще-то взбодрилась и готова к битве. Если у мамы голос такой, что мертвого с того света сначала поднимет, а потом обратно уложит, то папа говорит всегда тихо и спокойно, даже когда ругается. Они с мамой вообще парочка колоритная: крупная голосистая она и тонкий тихий он. И вот, казалось бы, по всем законам и канонам главной в семье тоже должна быть мать, у нас вообще женская гегемония, но все наоборот. Мама всегда и во всем соглашается с отцом, никогда не идет наперекор его словам и даже как-то робеет в его присутствии до сих пор, и это после сорока лет брака. А папа смотрит на маму влюбленным глазами, даже когда они ругаются. Это случается редко, но если уж случается, то летает посуда и бегством спасаются куры во дворе. Зато и мирятся они потом долго и со вкусом. Одна из теток как-то выдала, что мы все появились после таких вот ссор. Но даже когда ругаются, они сохраняют соотношение голосовых сил: маму слышно на другом конце земного шара, а папу не слышно вообще никому, можно даже подумать, что она кричит сама на себя. Вот и сейчас диалог я слышала односторонний. — Да не кричу я! — воскликнула она. Пауза. — Владусик. Представляешь, она от Андрея своего ушла! Пауза. — Да дура потому что! — Спасибо, мам. — Да застукала она его на бабе. Делов-то! Недовольное бурчание, но не уверена, что не от матушки. Желудок у нее тоже не тихого десятка. Послышался треск и шуршание, будто кто-то елозит по трубке ладонью, чтобы перекрыть громкость, и эта попытка была бы успешной, если бы мамин шепот все равно не прорывался бы сквозь помехи: — Да я сейчас ей на место мозгу поставлю, не переживай. Вернется она к Андрею своему, и завтра они прилетят, вот увидишь! Снова треск, снова шуршания, но потом внезапная тишина и удаляющееся недовольное сопение матери. Щелчок закрывшейся двери, и тихий папин голос в трубке: — Как ты, доча? У меня повторно слезы набежали на глаза, на этот раз от растроганности. Потому что в голосе папы столько нежности и тепла было, что сразу вспомнилось, как в детстве он нам всем читал на ночь, усаживался в центр широкой кровати — у нас в спальне долгое время на всех она большая кровать стояла, двести сантиметров в ширине — а мы вокруг собирались, облепливали с обеих сторон как котята или клещи, а от папы еще пахло хвоей и морозом. И сразу снова на ручки захотелось, чтобы обняли крепко-крепко и сказали, что все хорошо будет. — Паршиво, — призналась. Папа помолчал немного, потом сказал: — Хочешь, я приеду завтра с мужиками, и мы пойдем дружно бить ему морду? Против воли рассмеялась, стирая слезы с щек, и взяла трубку со стола, чтобы приложить к уху. Папа все-таки не мама, его из другого государства без усилителя слышно не будет. — Не надо, — ответила и вздохнула. — Лучше отпразднуйте хорошенько и за меня, и шабаш этот мамкин разгони. — Не прилетишь? — спросил папа полу утвердительно и тоже вздохнул. — Не прилечу, — кивнула. — Просто… — Я понимаю, доча, понимаю, — произнес он. — Ты мне вот что скажи: тебе есть с кем праздновать-то? — Я как-то сразу вспомнила, что все друзья у меня за год стали общими с Андреем, и они придут к нам… то есть, к нему домой сегодня. А те, что были до него, за год куда-то подевались сами собой. — Ну, конечно есть, пап, — бодро соврала я. — А елку уже нарядила? Квартиру украсила? — спросил он. Я посмотрела на голые стены, пустые подоконники, на которых ни свечей, ни огонечков нет, вспомнила, что елку так и не купила, а украшения, которые были, увезла все к Андрею, мы ведь там праздновать собирались. — Естественно украсила, — соврала я еще бодрее. — Ты же помнишь, я больше всех праздников люблю именно Новый год. На том конце трубки раздался тихий смешок. — Да уж, помню, — отозвался папа, который был вынужден каждый год переодеваться в деда Мороза, пока мне не исполнилось четырнадцать и мне не было безапелляционно заявлено, что раз у меня уже есть паспорт, то пора переставать мучать родителя. — Тогда пообещай мне, что сегодня как следует отпразднуешь, будешь веселиться и думать даже об этом… — Папа явно проглотил ругательство. — Короче, о грустном вспоминать не будешь. Третий раз не хотелось уже врать. Я вообще врать не люблю, сразу так не по себе становится, жуть. Будто внутри когтями скребет и чешется, и места себе никак не найти. — Я обещаю попробовать, — выкрутилась и услышала, как папа усмехнулся в трубку. — Ну и ладненько. И желание на свечке загадай обязательно! А вот это я могла обещать спокойно. Это у нас традиция такая, и из-за всяких там ее нарушать я не собираюсь. — Загадаю! — сказала с улыбкой. Папа порасспрашивал о работе еще, рассказал сам о последних новостях и планах на будущее, тепло попрощался и повесил трубку. А я снова уткнулась лбом в скатерть, чувствуя, как осознание произошедшего накатывает все сильнее и сильнее. Если до звонка родителям измена Андрея казалась какой-то ненастоящей, что ли, то теперь все, обрела плоть и кровь. Как и пятнадцать пропущенных на мобильнике, которые появлялись, пока я номер предателя в блок не кинула. Глаза защипало, но слез не последовала, наверно, все уже выплакала. Правда, тогда какой-то скудный у меня их запас получается. А вот внутри все жгло будто огнем, а перед глазами, стоило чуть-чуть ослабить контроль за мыслями, вставала эта сцена. Мне с детства «повезло» с памятью — у меня она фотографическая, один раз стоит увидеть или прочитать, и я уже никогда это не забуду. По крайней мере, я до сих пор помнила все, что происходило со мной лет с трех с половиной, пусть большая часть того периода не то чтобы внятная. «Повезло», потому что это только кажется, что иметь способность откладывать в голове все, что происходит каждую минуту, каждый день, это круто. Ведь люди думают, что будут запоминать все хорошее, что с ними происходит. А вот то, что они не забудут вообще ничего — то, как мухи ползают по кошачьим внутренностям, например, когда ты случайно натыкаешься на раздавленный колесами машины трупик, — вот об этом как-то обычно не думается. А памяти все равно, ей на твои моральные травмы и нежную психику плевать с высокой колокольни. Так что да, видимо, вид голых поп с родинками и волосами по периметру тоже навсегда отпечатался в моей памяти. Поп и снеговичков, навечно запятнанных и опозоренных. Часы продолжали громко и жизнеутверждающе тикать, тонко намекая, что отчет времени никто останавливать из-за страданий одной локальной Влады не собирается. Оторвав лоб от скатерти, чувствуя, что там, кажется, уже отпечатался даже рисунок, посмотрела на стрелки, показывавшие ровно три часа дня. Надо же, а я думала еще рано… Надо было что-то делать. И — удивительно — но, кажется, я первый раз буду встречать Новый год совершенно одна. Раньше, до поступления в универ, все праздники мы встречали вместе, дома. К нам приходили все родственники, уж не знаю, почему, наверно из-за того, что прийти к нам с подарками и едой было куда выгоднее, чем приглашать к себе. Собиралась огромная толпа, которая шумно и душевно встречала Деда Мороза, наряжала елки во дворе и под бой курантов громко чокалась бокалами и звучно расцеловывалась. Уже уехав на учебу, я очень переживала, как же я буду в первый год, сама, но, к счастью, общежитие наградило меня широким кругом общения, многие из которого домой на праздники тоже не разъезжались. И мы праздновали все вместе, почти такой же шумной и душевной толпой, как дома. Этот Новый год должен был быть первым, который я встречу рядом с будущим мужем, он должен был быть волшебным и необыкновенным, таким, чтобы я его всю жизнь вспоминала и потом детям рассказывала… Я это на свечку загадала в прошлом году, слово в слово. А все, что на свечку загадывается, то сбывается — мне так папа с детства говорил и так всегда и было. Вот только в этот раз свечка что-то подвела. Хотя, конечно, запомню я его на всю жизнь однозначно, да. Еще утром мне хотелось и нарядиться, и накраситься, и сбегать в магазин по-быстренькому за готовой едой, чтобы самой не готовить — не потому что лень, а потому что так к гостям будет милосерднее, — но теперь не хотелось ничего. Как отрезало. Хотелось только взять вино, правда, скорее для антуража, чем для его прямого назначения, завернуться в плед, выключить везде свет и лежать, глядя в потолок. Ну или в планшет. Что я и собралась сделать. Встала из-за стола, чуть шатаясь, потому что пусть голова перестала кружиться, зато начала болеть. Подошла к кухонным тумбам, нахмурилась в думах, потом полезла по ящикам, где, предположительно, должны были лежать свечки — обычные, из супермаркета, деньрожденческие. Это я в прошлом году загадывала себе абстрактное счастье — может, поэтому и не сработало? Загадаю в этом году предметно. Мужика хорошего, зарплату побольше и… Ну, что-нибудь еще придумаю, время-то есть. Свечку я нашла только одну, но зато целую. Голубенькую такую, витую, с дешевым фитилем. Остальные из пачки тоже были, но те уже пожженные и пользованные, а мне почему-то подумалось, что желание лучше на новую загадывать. А то исполнители из небесной канцелярии немного не так, боюсь, поймут. Вооружившись бутылкой, свечкой со спичками и стащенным из шкафа пледом, я уже нажимала на выключатель в комнате, как вдруг раздалась заливистая трель звонка. Квартиру я снимала, звонок сама поменять не могла, поэтому этих страдающих чахоткой птичек приходилось терпеть, пусть каждый раз уши и пытались сами собой закрыться от угрозы. Звонок ввинчивался в уши ранним утром воскресенья, он раздражал по вечерам, а ночью так вообще вызывал желание поговорить с ним топором. В состоянии… ну, не похмелья, все-таки мой глоток вина вряд ли можно считать тем, что способно вообще его вызвать, короче, в нынешнем моем состоянии этот птичий щебет ощущался как вездесущая соседская дрель. Я малодушно понадеялась, что это либо колядующие, либо какой-нибудь орифлейм, и если сразу не открыть и не подавать признаки жизни, то они уйдут и отстанут, но не тут-то было. Первая трель затихла спустя минуту непрерывного звона, но не успела я выдохнуть и повернуться спиной к входной двери, как на кнопку звонка надавили снова. Я посмотрела на дверь, дверь… ну, посмотрела на меня. Я стояла, в чем пришла — джинсах и свитере, дверь свои туалеты не меняла уже лет десять, как была обитой загадочной бурой тканью внутри квартиры, так и осталась. Глазок манил загадочностью, звонок действовал на нервы, коридор между нами кокетливо намекал, что и идти-то всего ничего, каких-то два шага. Смирившись, сделала шаг и вдруг поняла, что там может быть и Андрей. Это, конечно, не в его духе, он на жесты в стиле романтических фильмов не способен физически, для него всегда даже цветы подарить было подвигом. Но вдруг?.. Нет, прощать предателя я не собиралась, что бы там мама не говорила, но… Но вот так посмотришь на бутылку вина в руке и подумаешь как-то вот так сразу, что ее форма практически идеально создана для того, чтобы быть атакующе-разбивательным предметом. Р-р-раз — и по темечку. В крайнем случае ее всегда можно бросить в негодяя, и пусть разбивается сама, где упадет. Пальцы сами собой перехватили бутылку поудобнее, а я двинулась дальше, хотя это громко сказано. Подошла к двери, заглянула в глазок… Нет, не колядующие. И даже не Андрей. В темноте лестничной клетке, на которой опять лопнула лампочка, виднелась смутная, но знакомая фигура соседки из квартиры слева, моей ровесницы с необычным именем. Не то Олеся, не то Яна… О, точно, Лесяна! Наверно, надо было подать голос или спросить, зачем она ко мне звонит, но хорошие мысли на то и хорошие, что приходят обычно сильно позже. Так что я просто зашумела замками, не подумав даже, что малознакомым личностям двери лучше не отпирать, мало ли? — Привет, — выглянула я в щелку. — Что-то случилось? Лесяна энергично кивнула. — Мне помощь нужна, — без приветствия сказала она. — Тебе какую версию, быструю или подробную? — Давай быструю, — пожала я плечами. Соль ей, что ли, понадобилась? — Ставка за ночь — двести тысяч, — белозубо улыбнулась она. — Соглашайся. Я моргнула. В подъезде что-то громко бумкнуло, разнося эхо по этажам. Мыслительный процесс унесся вслед за эхо. Так, с быстрой версией я явно погорячилась. Я отступила назад в коридор, одновременно приоткрывая дверь пошире. — Проходи, — пригласила я ее внутрь, — кажется, без подробной версии тут никак. — Спасибочки, — откликнулась весело соседка и вышла на свет из мрака этажа. А я повторно потеряла мыслительный процесс, потому что выглядела Лесяна просто сногсшибательно. Она и в обычной жизни никогда не оставалась в тени, потому что природа-матушка наградила ее внешностью модели, начиная с длинных стройных ног, которым вслед свистят все особи мужского пола в нашем дворе, не важно, пятнадцать им или сто пятнадцать, заканчивая длиннющими черными гладкими волосами, которые в распущенном виде доходят до бедер. И это все уже не говоря о фигуре, которая прям будто с фабрики кукол Барби, миловидном лице и звонком мелодичном голосе, за который Урсула бы убила не задумываясь. Я? Завидую? Очень. Но сегодня ее градус привлекательности повысился до уже каких-то космических высот. Во-первых, на Лесяне было черное вечернее платье, которое на первый взгляд было вроде бы приличным, без глубоких вырезов или сеточек в неожиданных местах, но в то же время мысли, при взгляде на него, даже у меня возникали исключительно неприличные. Во-вторых, у нее было так подкрашено лицо, что от него глаз вообще нельзя было оторвать. А если получится, то те сразу же падали на в-третьих: невероятной красоты сапфировое колье, которое обхватывало ее шею и спускалось в декольте. Действительно, тут и вырез большой не нужен, все равно за сиянием камней ничего больше и видно не будет. Лесяна, закрыв за собой дверь, тонко улыбнулась и, пальчиком подцепив подбородок, прикрыла мою челюсть. Буквально отпавшую. — А у тебя тут… нарядненько, — заметила она, проходя по коридору внутрь. Учитывая, что он соединял сразу и прихожую, и кухню, и единственную комнату, которая служила и спальней, и кабинетом, и гостиной, обзор у нее был полной и всеобъемлющий. Я поморгала, крепко сжимая веки, выдохнула, посильнее сжала пальцы на бутылке, но на этот раз для возвращения в реальность, а не потому что ей захотелось в кое-кого запустить. — Я не здесь должна была быть в этот вечер, — произнесла я, как понадеялась, достаточно сухо. — Проходи на кухню, не стой в проходе, — махнула я рукой. Впрочем, можно было не показывать, и так все видно. Лесяна кивнула и продефилировала влево, где сразу опустилась на один из стульев. — Чаю? Кофе? — Посмотрела на бутылку в руках. — Вина? Лесяна покачала головой. — Я сегодня на дежурстве, так что просто воды, если можно. А где ты должна была быть? — с любопытством спросила она, чинно сложив руки на коленях. Я подошла к холодильнику, достала бутылку воды. Не могу пить воду из-под крана, даже с фильтром. Приходится так: кипятить и в холодильник. Из сушки взяла стакан, налила в него воды, отвинтив крышку, вернулась к столу и поставила перед соседкой. Отвечать откровенно не хотелось, но и врать тоже, врать я вообще не люблю. И так уже папе наврала с три короба… — У жениха, — произнесла я мрачно. — Уже бывшего. Глаза Лесяны округлились. — Неужели бросил? — Нет, — отозвалась я, глядя в скатерть. — Утром застукала его с любовницей… Поэтому и бывший. На секунду повисла тишина, я посмотрела на соседку, а она вся какой-то колючей сразу стала, и глаза будто искрятся. — Ненавижу изменщиков, — чуть ли не выплюнула она. — Хочешь, проклянем? Могу сделать так, чтоб у него до следующего полнолуния не стояло. Или чтобы только и делал, что стоял, это тоже весело. О! — воскликнула Лесяна. — Я тут недавно такой наговор прочитала, закачаешься! Можно сделать так, что только он о женщине подумает, как у него волосы на зубах расти начнут! Теперь округлились глаза у меня. — Да ты не переживай, я все красиво сделаю, тебе никакого ни отката, ни последствий, — подмигнула Лесяна все с теми же искрами в глазах, поняв, видимо, по-своему мою оторопелость. — А таких, как он, надо наказывать. Да так, чтоб всю жизнь мучился, вспоминая, — добавила она, потирая руки. — Так что, делаем? От тебя только согласие нужно, я все сама наворожу. Нет, я конечно злюсь на Андрея, но это уже как-то… Слишком, наверно. Даже если допустить, что вот это все есть. Наговоры и проклятья. Так что я замотала из стороны в сторону головой, а Лесяна пожала плечами. — Ну и правильно, — кивнула она, и искорки в ее глазах погасли. — Зачем на душу темень брать? Оно, конечно, и дурным словом можно беду навлечь, да только зачем, если ему и так еще две жизни счастья не найти? — В смысле? — не удержалась я от вопроса. Соседка улыбнулась. — Да я видела этого твоего как-то, когда вы из квартиры выходили. На нем уже столько всего понавешено, — Лесяна махнула рукой. — В одной жизни не разберется, в следующую потащит. А уж что там схватит, даже богу неизвестно. Как-то это все было… слишком. Я моргнула, потом еще раз, пытаясь собрать разбегающиеся мысли в кучку. Разбегающиеся — потому что пытались разом все обдумать и понять, но не получалось. Все, в смысле, слова соседки, которая говорила про эти все свои проклятья и жизни так, будто для нее это обычное дело, будничное очень. Я понимаю, если бы она говорила с каким-нибудь пафосным завыванием или таинственным шепотом, но нет, Лесяна даже виду не подала, что это что-то необычное. И от этого становилось как-то жутенько, если честно. Сектантка, что ли? — Я чего зашла, — продолжила она, пока я сохраняла музыкально-ошарашенную паузу. — Мне помощь нужна. — Двести тысяч за ночь, — повторила я ее слова рассеянно, все еще пребывая в культурном шоке после заявления про проклясть. Я как-то никогда не задумывалась, кем же работает моя соседка, потому что нельзя же вопли бабок у подъезда с проститутошными инсинуациями считать за достоверную информацию? Они и меня так вслед обзывали, пока я с Андреем их не познакомила. Видимо, снова начнут. Но, может быть, это был тот самый случай, когда бабкинская разведка донесла все правильно? Где еще такие оплаты за часы работы-то есть? Лесяна белозубо улыбнулась. На ее лице горело веселье, будто она знала, о чем я думаю. — У нас сегодня прием торжественный в честь Нового года, — произнесла она, — будут очень важные… гости. Знатные, богатые и могущественные. — Почему-то слово «гости» она произнесла с заминкой, а когда оно прозвучало, сморщила губы в смешке. — Мероприятие очень серьезное и важное, мы его полгода готовили, но одна из моих девочек сегодня утром слегла со стригущим лишаем во всю физию, представляешь? Я в ужасе покачала головой, потому что стригущий лишай очень даже представляла, у нас как домой кто котенка притащит со свалки, так сразу кто-нибудь подхватывал. А уж на лице… — Да не, — махнула рукой Лесяна, глядя на гримасу, — не переживай, послезавтра уже и следа не останется. А вот то, что мы без хостес остались, вот это уже проблема. В голове будто щелкнуло. — Хостес? — переспросила я. — Именно, — с усмешкой произнесла она. — Я бы из запасных кого-нибудь привлекла, но одна умудрилась забеременеть, и сейчас уже на шестом месяце, а наше начальство резко против использования беременного труда в полевых условиях, а вторая свинтила на Лысую гору, поганка, и трубки не берет. А потом вспомнила про тебя! — воскликнула Лесяна, направляя указующий перст с маникюром в мою сторону. — Меня? — подняла я брови. — Тебя и твою фотографическую память! — закивала она. — Ты понимаешь, какое дело, — она чуть понизила голос. — Если бы демоны не прибывали, мы бы вообще не парились, просто зельями бы закидались, и все, но у демонов свои понятия о гостеприимстве и вежливости, и они все наши зелья и скатерти-самобранки считают неуважением, типа, хозяин не постарался, сам не сделал, значит, не уважает. Будто в каменном веке живем, ей-богу, — фыркнула, закатывая глаза, Лесяна. — И черт даже не знает, как, но они все это чувствуют. И если на улучшение внешности им плевать, сами не без греха, то вот все остальное должно быть идеально. Зал, кухня, музыка, обслуга — важно, чтобы все было натуральным, понимаешь? У нас главный сам демон, из высших, поэтому и в нашем мире свободно тусуется. Представляешь, какой зверь? Я… Я не представляла. И как сбегать буду от Лесяны, которая не то сказок перечитала, не то в фентези уверовала, тоже. Какие демоны? Какие зелья? А она еще и говорила это все так, будто это типичный рабочий день: ну, подумаешь, демон, зверь как зверь. Прием как прием. В окружении моей совершенно нормальной кухни с белыми стенами и белыми тумбами, тикающими на стене часами и шумящим миром за окном, в котором кто-то запустил очередной салют, это звучало совершенно, абсолютно ненормально. Мама, я, кажется, готова тикать к тебе под крылышко. Но Лесяна моих сложностей с восприятием ее слов не заметила. — Я все утро голову ломала, как нам быть. Отменить, сама понимаешь, никак, у нас все рассчитано и расписано, да и позиция такая, что без человечка никак. И вроде дел не так чтоб много, всего-то надо всех встречать, приветствовать по имени и провожать к гардеробу и показывать путь в приемный зал. Но ведь всех гостей надо знать, и в лицо, и по имени! А там такой талмуд, что я сама его учила месяц только. Я уже думала, что все, капут мне, начальство уроет. И тут, — на лице Лесяны появилась торжествующая улыбка. — Я вспомнила про тебя! У тебя ведь фотографическая память. Да и, — состроила она хитрую мордашку, — ты ведь все равно наша. Тут я не удержалась. — В… В каком смысле — ваша? — спросила растерянно. Лесяна улыбнулась шире. — От макушки до самых пяточек, — произнесла она довольным голосом. Брови сами собой взлетели до волос. — Влада, ты ведьма, — вкрадчиво сказала Лесяна тоном Хагрида из «Философского камня». И вот это уже звучало как полный, просто полнейший бред. Особенно на моей белой обыкновенной кухне. — Правда, дара в тебе почти нет, — тут же продолжила Лесяна, пока я молча на нее смотрела с искренним на лице сомнением в ее здравомыслии. — Скорее всего, у вас кто-то в предках был с магическими силами, вот в тебе и проклюнулось. Тут она заметила, что смотрю я нее, мягко скажем, с желанием вызвать психиатра. — Что, не веришь? — усмехнулась она. — Не верю, — ответила. — И ты меня не переубедишь. — Ой не говори гоп… — хихикнула соседка и щелкнула пальцами. Едва в воздухе раздался щелчок, как свет просто взял и… И потух. Совсем. А потом вдруг зажегся огонек прямо передо мной — на ладони Лесяны! Кривоватое зеленое пламя танцевало по ее голой коже, больше напоминая голограмму. Я протянула руку — а оно горячее! Я даже палец сунула, не думая особо. И тут же отдернула с воплем! Потому что обожгла! А Лесяна снова щелкнула пальцами, только на другой руке, и свет включился. А огонь на ладони остался, и теперь, при включенной лампочке под потолком, казался одновременно и более реальным, и более страшным. Я ущипнула себя за локоть, не отрывая от него глаз, и почувствовала легкую боль в том месте, где защипнула кожу. Палец, сунутый в этот огонь, продолжало жечь. Часы на стене все так же тикали, на улице гремели салюты и гудели машины, а я… Я смотрела во все глаза на Лесяну, понимая, что мой мир, кажется, готов перевернуться. Неожиданно, но я как-то даже сразу перестала переживать из-за измены Андрея. Она показалась такой незначительной в масштабе, если сравнивать вот… Вот с этим. Тем, что магия, кажется, существует. А моя соседка, кажется… — Ты… — произнесла я, глядя на нее, мельком только переводя глаза на огонек на ее ладони и снова возвращая их. — Ты… — Ведьма, — подсказала она, явно веселясь. — Взаправдашняя? Не удержавшись, спросила я, и сама услышала, как жалобно это прозвучало. С надеждой, что это все-таки какой-то трюк, и Лесяна решила меня просто разыграть. Потому что, знаете ли, очень неожиданно обнаружить в двадцать четыре года, что детские фантазии вовсе не фантазии и совсем не детские. — Всамделишная, — хихикнула Лесяна, кивая. — И ты тоже. Я сразу начала качать головой, еще до того, как поняла, что, собственно, делаю. — Ну, смотри, — закатив глаза, произнесла соседка и подняла вверх руку, пламя на которой тут же погасло с сухим шипением. — Чудеса в жизни случались? — спросила она. Чудеса… Ну, в целом да, случались, но скорее потому, что их родители устраивали. Совпадений, таких, чтобы прям назвать громко ЧУДОМ, скорее не было. Не считать же чудом, например, когда бежишь, опаздываешь, а на остановку подъезжает маршрутка, в которую тебе удается впихнуться? — Ну, случались, конечно… — произнесла я, и Лесяна оборвала, не дав закончить, своим торжествующим: — Вот видишь! — воскликнула. — А родственники странные есть? В голове сразу всплыли картинки наших семейных застолий, где после пары рюмок беленькой не то, что странные, тут как бы покрепче слово не использовать, какие родственники появляются. И этот мамин шабаш с тетками и сестрами, которые вцепляются в потенциальных продолжателей рода и не выпускают из лапок, пока те на продолжение рода не согласятся… — Нет, ну, есть, в принципе, — кивнула я, опять же, желающая продолжить, но Лесяна и тут не дослушала — громко щелкнула пальцами, отчего в воздухе затанцевали искорки, и я забыла, что хотела сказать, глядя на них. — Ну, а я о чем говорю, — улыбнулась она с победным видом. — Я, конечно, тестов не делала, кровь твою не проверяла, да и времени сейчас на это нет, но давно уже подозреваю, что ты наша. У тебя и имя подходящее, древнее, наверняка ведь у вас дома так принято, а почему — никто и не скажет, да? — Я кивнула. Лесяна пожала плечами, будто бы говоря, что этого и следовало ожидать. — Так что, — она сложила руки на столе и чуть наклонилась вперед, опираясь на локти и глядя на меня очень так проникновенно. — Поможешь мне? Когда Лесяна убрала с ладони зеленоватый огонь, сразу стало казаться, что его и не было вовсе, что он мне показался, потому что я вина напилась и вообще в расстройстве. Вот только палец, обожженный, все еще болел, а рядом не было ничего, во что я могла бы его сунуть, чтобы обжечь. У меня даже плита электрическая, так что сослаться на временное помутнение рассудка и то, что я забыла, что обожглась о газ, не получится. Странное это все-таки чувство: когда ты головой, вроде как, все понял, но не осознал. Или сердцем, тут уж не знаю, что первым надо убежать. Я в магию с детства, как и всякий ребенок, верила, и Деда Мороза ждала, и была уверена, что в печке живет домовой, а в колодце — водяной. А потом перестала, когда повзрослела. Любить фэнтези, правда, не перестала, до сих пор в читалке процентов девяносто — книги про волшебство. Но одно дело книги, а другое — настоящая жизнь. И вот так вот взять и поверить, что оно есть, что это не шизофрения ко мне пришла в вечернем платье… Вроде как, верю. А вроде как и нет. И ладно бы она просто заскочила порадовать, что вот, мол, Влада, так и так, у меня для тебя новости, ты только не падай, но магия настоящая, я ведьма, да и ты можешь быть тоже. Тут только это надо переварить и обдумать, потому что — а как иначе? Столько вопросов в голове ведь! А Дед Мороз-то существует? А чупакабра? А вампиры? Про демонов она говорила, так что, наверно, они есть, но вот что они? По какой мифологии их воспринимать? А оборотни? И они как, они в городах тоже живут? А не в полнолуние превращаются? И помогает ли от вампиров чеснок и серебро, или это тоже дезинформация? Да и про ведьм… Как оно, на самом деле? А Баба Яга — она тоже ведьма? Или это какое-то отдельное существо? Или ее вообще нет? Мне бы сейчас лечь под плед с учебником каким… Или с энциклопедией. Столько всего осмыслить надо. Я открыла рот, чтоб отказаться, и… И закрыла его. Сама не зная, почему. Почему надо отказаться — знаю. Понять бы еще, почему не получается. А Лесяна будто почувствовала мои затруднения и еще чуть-чуть наклонилась ко мне, понижая голос до загадочного полушепота: — Соглашайся, Влада, — произнесла она. — Когда еще выпадет такой шанс, сразу с головой нырнуть в самый центр этого кипящего котла приключений? Подумай только: сегодня ведь Новый год, а именно в Новый год хочется сказки. А у тебя она будет! — Лесяна заговорщицки улыбнулась. — Да и делать-то всего ничего: постоять у входа, поприветствовать гостей и проводить внутрь… А деньги обещают очень хорошие, — вкрадчиво продолжала говорить Лесяна, и ее глаза, вроде бы серые и обычные, ожили будто внезапно, засветились искорками — так и просится на язык — колдовскими. И это меня будто отрезвило. Если отрешиться от всех этих магических составляющих — за что двести тысяч-то? За то, чтобы просто постоять? Ой что-то тут нечисто. — А если все так легко, — спросила я, прищурившись, — то что ж так денег много обещают? Соседка хмыкнула, и искорки в ее глазах потухли, снова превращая их в обычные, не то серые, не то голубые. С черными волосами, кстати, очень интересно выглядит. Может, она красится? — Потому что ответственность большая, — ответила Лесяна. — Зельями и магией для улучшения памяти пользоваться нельзя. Готовить можно только вручную и без применения силы. Залы украшать — тоже только своими руками, никакой магии. И одна, даже самая малейшая ошибка может стать катализатором конфликта и поводом сорвать переговоры, которые длятся уже не первое десятилетие. Внезапно по лицу ее пробежала тень, и она зябко поежилась. Я как-то запоздало поняла, что на Лесяне только тонкое платье, а дома у меня прохладно. Не люблю, когда жарко, лучше я тремя одеялами укутаюсь. Но, как оказалось, поежилась не из-за этого. — Сама понимаешь, — произнесла она. — Если кто-то ошибется… Плохо будет. Всем. — А если ошибусь я? Лесяна передернула плечами. — Вот об этом меньше всего надо беспокоиться. Тебе. Что делать хостес, ты знаешь, а лица и имена запомнить для тебя дело плевое. — А если все-таки я ошибусь? Или что-то случится? — повторила я с нажимом. — Ответственность будет на мне, — вздохнула Лесяна. — Я тебя привела, я за тебя и отвечаю. Так что ты лучше не ошибайся. Потому что накажут тогда меня… — Убьют? — Голос как-то сам собой упал до шепота, в котором было столько панического ужаса, что мне самой стыдно стало. А Лесяна, услышав мой вопрос, застыла потрясенно. Заморгала быстро-быстро, даже рот, идеально накрашенный, потрясенно приоткрылся. А потом она вдруг захохотала в голос. — Так вот что ты о нас подумала, — сквозь смех проговорила она, сгибаясь пополам. — Ой не могу… Нет, — выдохнула она, отсмеявшись. — Премии лишат, могут штраф выписать, если что-то совсем уж из ряда вон случится, с работы, в конце концов, уволят, — проговорила, качая головой и утирая выступившие слезы. От этого движения чуть-чуть размазалась тушь, но Лесяна легонько провела указательным пальцем под глазом, и, повинуясь ее движению, чернота с кожи исчезла. Вот так я бы тоже научилась. — Ну, просто… — смутившись, произнесла я, глядя в скатерть. Лесяна отмахнулась с улыбкой. — Ой, да забей, я ж понимаю. Ты, наверно, сейчас вообще все страшилки вспомнила разом и сидишь думаешь напряженно, правда это или нет. На самом деле, нет, но когда она об этом заговорила… Увидев выражение моего лица, Лесяна снова прыснула, но быстро оборвала смех и уже серьезно повторила свой вопрос: — Так что, ты согласна? Я пожала плечами. Не знаю. Честно, не знаю. И хочется, и колется. — Решайся, Влада, — проникновенно произнесла соседка, снова наклоняясь ближе. — Когда еще тебе такой шанс выпадет? Или ты хочешь самую волшебную ночь года провести дома, в пустоте и тишине, вспоминая обо всем, что пошло не так? — И резко, без перехода, повысила голос до крика: — Давай, ну! До трех считаю! Показалось, что из глаз ее забили молнии, а уши будто услышали раскаты грома. Кожу защипало морозом, и стремно так сразу стало… — Хорошо! — воскликнула я, не особо думая и не то чтобы уверенная, но чего уж теперь. — Хорошо, я согласна!