here we go again

блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, он же этого хотел, не так ли — пустоты в голове, чтобы мысли ужасные пропали, как и голос, гнусный, ненавидящий, ведь еще одной секунды — одной, малюсенькой, единственной секунды — хенджин бы не пережил, точно бы за лезвием полез. но, по каким-то волшебным причинам, у него хватает ума этого не делать. жалко будет, если пять месяцев насмарку пойдут. поэтому он делает то, что умеет лучше всего — лезет в холодильник. странно это работает, очень-очень странно, но жутко закономерно: он знает — еще до того, как мысль эта зарождается в его воспаленной голове знает —, что это плохая идея, что будет ненавидеть себя после, что будет бороться с собой, все за и против взвешивая, «блевать или не блевать» — вот в чем вопрос. чтобы в результате проиграть, как всегда делает. всегда, мать его, проигрывает — жизни, людям, самому себе, да даже чертовой еде, которая даже будучи неживой умудряется рушить его жизнь. может, в этом и вся причина — что еда неживая, не может убежать, обозвать, ранить, обидеть, нет, все это она может, и делает, делает, делает уже на протяжении нескольких лет, смотрит на него своими огромными черными глазищами и ждет. просто ждет, ведь знает, что хенджин сам прибежит, сам трястись над ней будет, она ведь единственное, что у него осталось. в этот момент, по крайней мере, но откуда ему это знать — шоры мешают, которые он добровольно на себя цепляет, а потом жалуется, что глаза щиплет. ему хочется написать сынмину, отправить смешную картинку с котами, чтобы представить родную улыбку и спокойной ночи пожелать, но хенджин даже ногой не дергает, в отличие от рук, которые жадно загребают все, что под пальцы дрожащие попадается. «красивый» — услышал бы хван это слово из уст младшего снова, увидев бы тот его таким? хенджину внезапно становится страшно тревожно, грустно и одиноко, а еще он ненавидит себя, даже больше еды ненавидит, ведь сам виноват, что эта чертовщина с ним происходит. и какое право он вообще имеет на поддержку, если сам, сам причиняет себе этот вред? никакого. очень стыдно признаться самому себе, что даже если сынмин в этот момент магическим образом появится в дверном проеме, хенджин и слова не скажет, до последнего отнекиваться будет. а он умеет. мастером в отговорках стал, никогда еще не ловили. даже когда глубокой ночью он нависал над унитазом, а голос за дверью спрашивал, что происходит и чем он занимается. чем-чем — подавился. и вообще у него горло першит, заболел возможно. лжец. лжец и трус. к тому же слабый. и толстый. живот болит. хенджин чувствует себя как никогда отвратно и грязно, тяжело, будто гравитация наглоталась стероидов и тянет, тянет его куда-то вниз, куда-то, откуда нет спасения. и все равно он не останавливается. хенджин, если что-то ему в голову взбредет, редко когда дело до конца доводит, но если дело касается боли — все усилия предпримет, чтобы ее добиться. какой же он лицемер. если не лезвие, то переедание до застывших в глазах слез. и это правда больно. но хенджин хочет больнее. поэтому в кровать идет, на бок переворачивается и в стенку смотрит, увидеть что-то пытается. может, смысл во всем этом, но видит лишь, как и всегда, лишь черную пустоту с редко мелькающими в ней тенями. видит и думает, что завтра, когда осознание случившегося окончательно остепенится в его больной голове, точно рыдать будет. рыдать и ненавидеть себя, а еще жалеть, хоть и не заслужил. а днем как ни в чем не бывало за порог переступит, шагая в мир, с которым он совершенно не справляется.