here we go again

у хенджина волосы отрасли. сынмину удобно их держать, пока тот сгибается пополам над туалетом. хенджину интересно, нравится ли он ему в такие моменты: когда он вскакивает с дивана, стакан переворачивая, и сбегает, а сынмин находит его возле унитаза, тощие коленки красные от холодного кафеля. любит ли младший его, напоминающего дикое животное, загнанное в угол, с красными глазами, что слезами невыплаканными и паникой наполняются, а с пухлых губ надорванное дыхание слетает. «джинни, ты как? съел что-то плохое?». хенджину хочется ответить «да, еду». вместо этого он позволяет младшему присесть рядом по волосам пригладить. хенджину стыдно немного — грязные, давно их не мыл. да и себя тоже. очень стыдно на самом деле — из него вырываются сдавленные стоны и грубый кашель, когда снова накрывает. радует только, что он додумался не блевать, ведь даже дверь запереть не успел. сынмин до сих пор не знает и, хенджин надеется, что не догадывается о его самой мерзкой… об одной из многих мерзких сторон. сынмин ведь со звездочками в глазах ему готовит, язык любви такой. пустая трата времени. и любви. хенджин вздыхает. в кругу друзей — какой же аморальщиной нужно быть, чтобы блевать в чужом доме, в доме феликса, праздничный торт которого он еще полчаса назад уплетал за обе щеки. с днем рождения, ликс. хороший торт был, даже в горле не застрял. хенджин неплохо так держался последние два месяца. умничкой был. 55 уже догоняли его, в затылок дышали, но он оказался быстрее: перед глазами вдруг темно стало, а когда образумился, понял, что добежал прямиком до 3000, а то и 4000. молодец, спортсмен. интересное это дело — ты как бы отдаешь себе отчет, что сжираешь прогресс, потом, слезами и кровью добытый, но в то же время тебе все равно. мозг настолько офигевает, что забывает в колокола бить. а когда тарелка пустеет — ловит триггер, вот и спасайся теперь, кто может. или хочет. хенджин вот не хочет, а спасать его некому. потому что все смотрят на его могучий корабль с белоснежными парусами, даже не догадываясь, что тот постепенно идет ко дну. красиво звучит, пафосно. «что-то плохое съел, да». «ты переел». да, да, да, еще, не останавливайся, скажи еще что-то, что прямо в хенджиново гнилое яблочко попадет. «не расстраивайся. у меня такое случилось на вечеринке чана». «правда?» у тебя тоже случилась отключка мозга и ты жрал как в последний раз? будто боялся, что еда навсегда пропадет? будто хотел обогнать само время? «правда, джинни. такое с каждым случается». почему ты отказываешься говорить мне правду? «почему не хочешь говорить, что думаешь? я же по глазам вижу — врешь. я слабый и безвольный, уродливый, жирный. ты меня не любишь. разлюбил. никогда не любил вовсе. мы были глупы, наивны, перепутали дружбу с любовью. думали, что способны на большее. во взрослых играли». хенджин смывает предательские слезы в унитазе. даже в его воображении сынмин самый лучший и любимый, а он — истеричка, портит все и вся. а еще немалыми проблемами с башкой попахивает — кто вообще представляет себе любимых людей во время очищения? смешно, если бы не было так грустно. тук-тук. третий за прошедшие десять минут. «у тебя точно все хорошо?» — феликс. с днем рождения еще раз. «все окей. живот прихватило». хенджин никогда не забывает запереть дверь. иногда хочется. чтобы кто-то нашел, заметил, увидел его грязный секрет. может быть, тогда все это закончится. а сынмин даже не заметил его отсутствие. на кухне сидит, чипсы ест, смеется и разговаривает, живет, пока хенджин черт его знает чем занимается. хенджин к нему не идет. отчасти потому, что все еще блевотой несет. что он чувствует? садится на диван. кто-то заботливый вытер им пролитую колу. что я чувствую? облегчение? обиду? боль? гнев, ненависть? все это, но в то же время ничего. пустоту. голод.