Sveti Ivan na pučini

«Мой маленький друг, я успокаиваюсь, чтобы отдохнуть, Но там, снаружи, чьё-то лицо вырисовывается за окном. Когда жестокие штормы бушуют И чёрная буря начинается, Я зажгу пять свечей И отгоню тени сумеречной зимы» Старинная исландская колыбельная

      Видавшая виды радиостанция выдавала однотонный треск помех. Лука не умел управляться с ней, но последовательно, кусая губы, крутил верньеры по всем частотам, на которых стояли метки. В лодке Ивана было радио — он точно помнил — однако связаться с этой лодкой или Ровинем оказалось не более реально, чем с Антарктидой. Вместе с прожектором были обесточены все помещения, генераторы не работали. Смартфон не показывал ни одной палочки связи. Мир снаружи одинокого маяка исчез.       Выругавшись длинной тирадой из репертуара Субашича, Лука оседлал единственный в башенке стул, упёрся ладонями в раму окна, вгляделся в снежную ночь, наступившую среди бела дня.       «Маяки не бегают по всему острову, выискивая, какую бы лодку спасти, они просто стоят и светят» — гласила надпись вдоль окна. Вихри снега вальсировали за стеклом в темноте, которую уже не разгонял неработающий маяк, завораживали своим кружением…       …Лука и не заметил, как голова свесилась на грудь, веки устало слипались, его охватило желание заснуть, заснуть и видеть сны, быть может…       Он вздрогнул с резким вдохом: прямо за окном проскользнуло нечто чёрное, чернее ночи — и сразу пропало. Птица?       — Нельзя спать… не зря же смотрители маяков никогда не ставили кровати. Блядь, я должен что-то сделать для него!

***

      Иван лежал в траве долго-долго, лицом вниз, на мягкой подушке асфоделей. Спешить было некуда, в его распоряжении имелось всё время мира. Цветы умиротворяюще пахли, трава шептала ему.       Вот в тумане плывут бесчисленные награды: озарённые прожекторами славы кубок Примеры, кубок Лиги Чемпионов, Золотой Мяч, аплодисменты миллионов и сулящие блаженную жизнь цифры банковских счетов… и за всеми ними просвечивает рука, держащая футбольный золотой череп.       Вот град снарядов, пуль, огня над городами в джунглях, степях, снегах… но против всех оружий непреодолимым заслоном поднимается щит в шахматную клетку, и любой человек, зверь или птица за ним остаётся невредимым.       Вот движется по-над миром острая, тончайшая, прозрачная как лёд, коса в костяной руке, а другая рука сеет болезни и разрушения, чтобы собирать урожай мертвецов… но сверху проливается благодатный дождь, от которого тает жадная ледяная коса и её жертвы открывают глаза.       … — Включи свет.       — Тебе ближе, включи сам.       — Мммм…       — Тебя же самого зовут «свет», Лука… Люсия.       Прошлёпали босые ноги, щёлкнул выключатель. Ночник у кровати осветил туристический номер у подножия древнего маяка и склонившуюся над Иваном взъерошенную голову. В углу комнаты блестели игрушки на маленькой ёлке, ждущей завтрашнего сочельника.       Сонно ухмыляющийся Модрич ласково дёрнул Ивана за ухо:       — А твоё имя переводится как «божья милость», «божий дар». Кто немилосердно съел последнюю клубнику, а?       — Ночной дожор! Иди ко мне, голодный ворчун, — Иван протянул руки.       Свет погас.

иди ко мне

      Он открыл глаза, приподнялся на руках, сдул с губ прилипший лепесток асфоделя. Перед ним лежали и ждали его выбора три дара таинств: череп, щит и сосуд с водой.       Стоило ему взять в руки выбранный предмет, как футбольное поле меж мирами растаяло, и Иван очутился снаружи, у чёрной двери в скале, на которой нарисованные человечки играли в футбол отрубленной головой. Теперь — запертой двери.       Сумерки, полные пронизывающего ветра, заставили его закутаться в куртку и спешить обратно к лодке, пока не начался шторм. Оставаться здесь не хотелось ни минуты.       Моторка бесследно исчезла с островка. На её месте приминал гальку потемневший от старости деревянный чёлн с парой вёсел в уключинах, узкий и длинный.       — Похоже, мою жизнь пишет какой-то идиот… — начал Иван и осознал, что ещё переменилось.       Маяк на горизонте больше не горел.       — Пап, сейчас будет что-то страшное? — Алтея, завёрнутая в одеяло, сидит на его коленях и взволнованно обнимает апельсинового шпица. — У них тоже наступает сочельник, всё ведь должно хорошо кончиться, как в порядочных рождественских сказках?       — Да, принцесса, «да» на оба вопроса.       Впереди и позади простиралось чёрно-серое ничто. Была тяжесть дара за пазухой, были горько-солёные брызги на лице, было напряжение рук, ворочающих вёсла, был внезапно разразившийся снегопад, среди которого Иван грёб на северо-запад, в сторону маяка и побережья Истрии… пока помнил направление.       Плыть казалось всего ничего, он отчётливо различал маяк прямо с острова, когда попал туда, но теперь было ощущение, что он пытается пересечь океан, как древние викинги на немногим более прочных, чем его чёлн, судёнышках.       Злое течение воды и злые течения воздуха схлёстывались, ревели, начиная сражение между собой или же стремясь слиться воедино.       — Модрич, да где же ты там? Почему я ничего не вижу? — в отчаянии шептал он в раскачивающемся, крутящемся, теряющем всякую цель среди растущих волн челноке.       Низкий, нутряной, бессмысленный стон пучины под Иваном был единственным ответом.

***

      Стекло на двери посыпалось с жалобным хрустом. Лука ударил ещё раз локтем, просунул руку мимо осколков и открыл замок в домике смотрителя изнутри. Снаружи бесновалась буря, где-то там был его Иван, и сейчас стало не до соблюдения законов.       В этом жилище, притулившемся у стены маяка, не нашлось ни запасного радио, ни работающего по кабелю телефона. Подумав, он стал копаться в темноте, подсвечивая себе смартфоном, рассчитывая отыскать в кладовке мощные фонари. Почему-то там лежал лишь большой старинный фонарь с чашечкой для керосина. Бронзовое плетение внутри образовывало изящные сложенные ладони с язычком пламени. За керосин сошло дизельное топливо для лодок — по крайней мере, оно не взорвалось в руках, когда Лука осторожно зажёг фонарь.       Он бежал по острову, пробиваясь сквозь стену ветра и снега с драгоценной ношей — с единственным источником света, который он мог дать Ивану. Что-то дёрнуло сзади за капюшон, и Лука растянулся в свеженаметённом сугробе, едва уберегая фонарь.       Прихрамывая, он поднялся на вершину маяка и по внешней лесенке начал карабкаться наружу, на круглую обледенелую поверхность сломанного прожектора.       Казалось, все демоны бури гневно кинулись к нему, когда он поднял фонарь с колеблющимся языком огня предельно высоко над головой — так плывущий Иван увидит с любой стороны — и уцепился другой рукой за шпиль маяка, чтобы не сдуло вниз.

***

      Пучина под челном жадно колыхалась, лицо онемело от игл ветра, а тело взмокло под курткой от тяжкой гребли. Иван крутил головой во все стороны, стремясь уловить в ночи хоть какой-то ориентир. Казалось, он борется со стихией целую вечность.       — Какой смысл в этой штуке, если я утону… — пробормотал он, не в силах коснуться занятыми руками предмета, который унёс с острова фантазий. — Нахрена мне этот дар божий, для кого, для чего?..       Тёплый лучик прорезал вдруг тьму, неяркий, но непоколебимый, упёрся в его глаза. Радость заставила судорожно втянуть ртом ветер вместе со снегом. Иван закричал бессвязно и счастливо, как в миг своего решающего пенальти на чемпионате мира, и с новыми силами налёг на вёсла…

***

      Правая рука устала держать тяжёлый фонарь над головой, и Лука перехватил его в левую. Шпиль маяка, за который он хватался для страховки, зловеще скрипел под ударами ветра. Яркий огонь дрожал в защищающих бронзовых ладонях фонаря, дрожал, но не гас.       Что-то снова потянуло сзади за капюшон куртки и сбросило его с головы Луки. Ветер со свистом, подобным смеху, заледенил уши, встрепал волосы. За спиной у Луки была пустая крыша маяка, и он, сжав зубы, строго приказал себе не оборачиваться, не смотреть, никогда и ни за что не смотреть, кто же это там напоминает о себе уже в четвёртый раз.       Что-то давно стояло за ним и ждало, на самой границе поля зрения, и было оно чернее ночи, но Лука назло ему вглядывался только вперёд, в зимнее море.       — Иванко, ну где же ты? Иди ко мне! Плыви на свет! — закричал он.       Что-то коснулось спины. Ветер снова перешёл в зловещий смех…

***

      Искорка живого, спасительного, огненного света. На несколько секунд она замигала и пропала, вызвав у Ивана приступ паники, но возникла снова, ещё ближе. Он грёб и всматривался в неё так жадно, боясь, что свет вновь исчезнет, если отвести взгляд, что не заметил, как быстро преодолел расстояние до невидимой суши — пока левое весло не сломалось об отмель.       То был их остров — Sveti Ivan na pučini. Огонь горел на вершине неработающего маяка, который возвышался мрачной тенью.       — Л-у-у-у-ка!       Он бежал по камням, размахивая руками: умница Лука нашёл выход, выручил, и уже через несколько минут Иван завалится, хохоча, вместе с капитаном в тёплое жилище, рассказывать про всё это безумие и отмечать наступающее Рождество.       Он осмотрел с фонариком тёмные и пустые гостиничные апартаменты внизу, взбежал в наблюдательную комнату на верхушке маяка. Чуть не наступил на книжку сказок, небрежно брошенную возле радиостанции. Книга была открыта на изображении святой Люсии, которая подавала сигнал потерявшемуся мужу в ночь, когда разгулялась нечистая сила.       Почуяв страшное, Иван бросился в люк, ведущий к наружной лесенке и, оскальзываясь, взобрался на обледеневшую крышу прожектора.       Нет… Этого не может быть… Этого не может быть, потому что не может быть никогда — кричал он мысленно, подбегая к лежащему наверху телу и падая рядом на колени.       «Если мы не выберемся куда-нибудь на праздник, то моя башка взорвётся и улетит, как в мультиках про Тома и Джерри».       «Глупо умирать во имя веры. А вот выручая любимого — другое дело».       Никогда на свете не могло быть того, что русая голова Луки лежит отдельно от тела, пока рука сжимает ручку всё ещё горящего допотопного фонаря.       Иван не помнил, сколько пролежал на вершине бесконечной штормовой ночи, ни жив, ни мёртв, обнимая Луку и желая лишь одного — замёрзнуть здесь насмерть рядом с ним. Что бы ни умертвило Модрича, оно, увы, бесследно ушло, получив свою добычу, получив хотя бы одну жертву в ночь разгула нечисти, а спасённый моряк остался...       Во внутреннем кармане обожгло холодом сквозь свитер.       Обагрёнными не своей кровью пальцами Иван неуверенно достал хрупкий прозрачный фиал с талой водой из ледяной пещеры, где его чуть не пронзили острия огромных сосулек. Именно эти растопленные острия являлись божественным или дьявольским даром, который, который…

тает жадная ледяная коса и её жертвы открывают глаза

      Нельзя было не попытаться.       Живая вода коснулась окровавленной линии разреза на шее Модрича, смочила застывшие приоткрытые губы в форме сердца — и тут Ивана нагнала-таки окружающая тьма…

***

      — Просыпайся, спящая красавица, — прогудел родной низкий голос.       Иван застонал и вжался в матрас ноющим от усталости телом. Воспоминания возвращались медленно. Рассудок трещал от небывалой нагрузки.       — Я съем весь ужин, если ты не проснёшься.       Он рывком взлетел с кровати в их номере, освещённом радужной гирляндой. Сгрёб склонившегося над ним Луку в объятия, закружил…       — Осторожно, ёлка!       — Лука, ты жив, чёрт тебя побери!       — А что, не должен быть?.. — рассмеялся Модрич ему в ухо тёплым дыханием.       На столе источали пар разогретая рождественская утка с яблоками и кувшин ромового пунша. За окном, чуть окаймлённым снегом, стояла ясная звёздная ночь. Через ровные промежутки времени её рассекал электрический прожектор маяка.       — Стоп. Ты лежал там, на куполе и… твоя голова, господи… что-то убило тебя!       Лука обхватил его лицо ладонями, прижался лбом ко лбу:       — Тебе показалось, горе-путешественник. Мне тоже много чего мерещилось в эту бурю…       — С тобой всё точно в порядке, солнце моё? — Иван нехотя поставил его на пол и ощупал со всех сторон.       Зеленовато-карие глаза, окружённые морщинками, были безмятежны и сияли каким-то незнакомым, необычным даже для Модрича внутренним светом жизненной силы. Лука лениво потёр шею и уверенно сказал:       — Всё хорошо, Иванко. Ничего не было. Ты взобрался туда, наверх, и потерял сознание, да ещё раздавил своим телом какую-то бутылочку — я боялся, что ты поранился. Подарок ты мой праздничный…       — Давай встречать Рождество, а потом расскажем друг другу всё. Мы должны узнать…       — Твоя забота для меня важнее, чем все познания в мире, — произнёс Лука, продолжая загадочно смотреть ему в глаза.       Алтея спит, положив голову на плечо отца, не дослушав сказку до завершения — что ж, оно и к лучшему, с добродушной усмешкой думает Иван. Он аккуратно укладывает девочку, накрывает одеялом, шепотом командует Энцо «лежать» — и шпиц устраивается спать в ногах хозяйки.       Иван выходит в гостиную, наливает себе на два пальца и садится смотреть в огонь камина, увешанного разноцветными носками.       Без минуты полночь в камин сыплется сажа. Иван победно улыбается и ставит на столик второй стакан.       — Ты сегодня за рождественского эльфа? — спрашивает он, нетерпеливо раскрывая объятия, когда навстречу ему из огня материализуется невысокая фигура в свитере, украшенном красно-белой шаховницей и с набитым мешком за плечами.