Грехопадение

С четверга на пятницу ему снится Гордеева. Непозволительно красивая в свадебном платье и такая счастливая, что аж больно. Лица вокруг — сплошь смазанные пятна, импрессионисты нервно курят в сторонке. Да он и не видит ничего, говоря откровенно. Лишь чувствует на себе ее взгляд, и тихий радостный голос в голове разносится эхом:       — Да. Да, Дим, я согласна… И лишь тогда Джокер видит: между ними — Рыжов. Хотя секунду назад его там еще не было — а сейчас он рядом с Гордеевой, в смокинге и почему-то спецовке поверх. Улыбается по-дурацки широко и к Гордеевой разворачивается, заслоняя ее спиной. Какого хера? Это он должен сейчас стоять рядом с ней. Это ему должно предназначаться гребаное «да», звеняще-счастливое. И это он должен ее целовать… И тогда Джокер стреляет. Прямо в широкую спину в красно-серой спецовке, не сбившись с прицела. А секунду спустя Гордеева рушится на отполированный пол, и на белом-белом платье бордовой кляксой растекается кровь. Джокер знает даже во сне — этого быть не может. Ее не было на линии огня, и по всем законам физики и здравого смысла — эта пуля не для нее. Но именно Гордеева лежит сейчас распластанная на мраморных плитах пола — и осознание неотвратимости рвется из горла мучительным не то шепотом, не то хрипом.       — Нет… — Срывается на крик, почти задыхаясь: — Нет!.. И наконец просыпается.

---

Если такие сны вещие, то это самая хреновая явь, которую могло подкинуть ему подсознание. Джокеру давным-давно не снятся кошмары. Человек такая сволочь — ко всему привыкает. И он привыкает: угрожать, запугивать, прессовать. Идти в рукопашную, не боясь боли, не боясь захлебнуться кровью — ни своей, ни чужой. Привыкает догонять, стрелять, убивать. Привыкает не быть человеком. Потому что люди в этой гонке не выживают. Наверное, именно поэтому Гордеева так необъяснимо его раздражала. Она была человеком. Не одной из их стаи — «криминальным элементом», как принято выражаться. И не ментом, заскорузлым в своей циничности, узколобости и равнодушии — рядом с Вороном Джокер насмотрелся на всяких. Тупой продажный алкаш Тельцов — низшая форма ментовской жизни. Дуболомы Окунев и Скворцов — винтики, шестеренки, шестерки системы, способные только выполнять приказы и не готовые посмотреть чуть дальше УК и распоряжений начальства, именно поэтому часто проебывались в своих версиях, регулярно вешая дела не на тех. И таких, как Завьялов, Джокер тоже наблюдал не единожды — сытые полковники и генералы, высиживающие очередные звездочки в кабинетах, попутно за круглую сумму закрывающие глаза на то, чего мог не заметить только слепой или тупой. Гордеева была другая. Категорически. Клинически. С этой своей жаждой справедливости, с этим совсем не бабским упорством, с этой порой бесившей привычкой лезть куда не просят вопреки гневу начальства и неоправданному риску, который даже не будет оплачен… Он такого просто не понимал. Молодая симпатичная девчонка в казенной форме вместо фирменных шмоток. Не в ночном клубе и не в дорогом ресторане, а в грязных подворотнях, убитых заброшках, темных подвалах, на местах преступлений. И круг общения соответствующий — наркоманы, бомжи, уголовники, да еще этот мутный Рыжов с его вечными поисками правды и справедливости. Видимо, на том и сошлись. Сладкая парочка, мать их! Джокер привык не бояться боли. Но почему-то сейчас ему страшно. Представлять, догадываться, додумывать. И вспоминать. Больно. Он привык забирать то, что ему хочется. То, что ему нравится. Кто сильнее — тот прав. Но самое противное, нечестное, убивающее — ее он никогда не получит. Плохих девочек можно взять харизмой, наглостью, «мужскими» поступками, за которыми зачастую — простое мудачество. Хороших девочек можно уболтать, обаять, сыграть в галантного принца на черном «гелике» и маску «пай-мальчика» носить до последнего. Пока не надоест притворяться. С Гордеевой не прокатит. Умные девочки не западают на мудаков — железное правило. И вся байда про притяжение противоположностей здесь не канает. Умные девочки выходят замуж за хороших парней, рожают им детей и живут предсказуемо долго и счастливо. Все как в сказке. А хэппи-энды — не для мудаков.

---

В глазах Гордеевой — малахитовый лед. Джокер встречается с ней взглядом — и запоздало жалеет. Так страшно и холодно. Он заставил себя забыть. Потому что было слишком прекрасно и больно. Потому что это делало его слабым. Потому что он начинал что-то чувствовать. И потому что они — несовместимые. Но в малахитовых отблесках — как упоенно совмещались на ее широкой кровати в безмолвной бархатной полутьме. И если бы кто-то сказал ему раньше, что он сто раз пожалеет — он сделал бы это снова. Не в качестве ответки Рыжову; не в качестве компенсации «убытков», вычтенных Вороном из его зарплаты; не в качестве вот такой невольной ее благодарности за случайное спасение, когда оказался в нужное время и в нужном месте — причем уже дважды… Просто потому что. Он не смог остановиться. Она и не думала останавливать. Но как бы дорого он отдал, чтобы с ее пересохших губ вместо гребаного «Дима» срывалось совершенно другое имя… Мечтать не вредно. Но порой очень больно. Уверенный стук каблуков замирает в нескольких метрах. Чем она ближе — тем Джокеру сильнее не по себе. Какой-то месяц они не виделись даже мельком. Какой-то месяц судьба милостиво разводила их в разные стороны. Видимо, для того, чтобы столкнуть лбами в самый неподходящий момент.       — Так, граждане бандиты, а вы че тут забыли? Казенная форма. Неприязненно-жесткий тон. В лице — ни намека на дружелюбие. А у Джокера перед глазами — совсем другая она. Без этих чертовых погон, без этой холодной стали в голосе, без этого враждебного прищура… Без ничего. Раздраженно дергает головой, пытаясь кадры прошлого переключить на реальность. На ту реальность, где они друг напротив друга во всех смыслах слова; где стоящий рядом Шрам усмехается криво; где дворик у опорника для них троих слишком тесный.       — Товарищ капитан, у нас свободная страна, передвигаемся где хотим, — Шрам скалится по привычке, реакции друга и босса так и не дождавшись.       — Именно возле опорника? Или вы с чистосердечным? Что на этот раз натворили?       — Как можно? Мы законопослушные граждане, уголовный кодекс чтим как маму родную! — картинно ужасается Шрам, явно наслаждаясь этим спектаклем. Гордеева насмешливо выгибает бровь.       — Понятно, опять Тельцов. Может, мне УСБ вызвать? Пусть с ним наконец разбираются. А там и ваша очередь подойдет. Или сами все-таки свалите?       — Слушаюсь, товарищ начальница, — ухмыляется Шрам, театрально отдавая честь.       — К пустой голове руку не прикладывают, — не остается в долгу Гордеева и разворачивается, не попрощавшись.       — Вот язва, а! — выдает Шрам, проводив ее взглядом. Комолов медленно отводит глаза от захлопнувшейся двери опорника, косясь на друга неодобрительно и дергая дверцу машины:       — Хорош трепаться, поехали. Одна незначительная мимолетная встреча равняется катастрофе. Лобовое столкновение. Аварийная остановка сердца. Какого хрена с ним происходит, а?

---

Шрам знает Джокера хренову тучу лет. Столько не живут — с их профессией так уж точно. Но что сейчас с ним происходит — не понимает решительно. Вот уже месяц Джокер бухает вечерами как не в себя. В спортзале остервенело выколачивает из груши пыль, в драках костяшки сбивает почем зря и на стрелках под прицелами стоит с видом шизанутого камикадзе. И смазливых девочек даже не пытается склеить, глядя куда-то сквозь и стекленея глазами. Месяц назад они по чистой случайности вытащили Гордееву из очередной истории, сами того не желая. И с того дня — вернее, ночи — все покатилось к херам. Шрам — боец, телохранитель, водила и кто угодно еще, но вовсе не идиот. А дважды два может быть только четыре. И закономерный вопрос сам собой возникает:       — Слушай, а че ты в тот раз полночи у Гордеевой делал? Джокер заводится с пол-оборота. Одно упоминание Арины Ильиничны — соль на открытую рану. Не заживает.       — Че делал, че делал! Бродского, блин, читал!       — А, так вот как это теперь называется? — Шрам уже неприкрыто ржет. — И как тебе внеклассное чтение? Комолов закатывает глаза, выдыхая сквозь зубы.       — На дорогу смотри, юморист фигов, а то свои стендапы будешь жмурам в морге читать! Шрам выкручивает руль, ловко лавируя в бесконечном потоке машин. Униматься даже не думает.       — Слушай, ты случайно не запал на нее?       — Очень смешно! Джокер привычно пренебрежительно фыркает. Только взгляд замерзает будто, мертвеет в секунды. Шрам протяжно свистит, осознавая масштаб пиздеца.       — Да ты не запал. Ты попал! Комолов отворачивается к окну, не собираясь оценивать игру слов.       — Отвали, и так тошно.

---

В глазах Арины по-прежнему — малахитовый лед. Рыжов лезет из кожи вон. Арина никак не оттаивает. Лучший друг. Верный помощник. Напарник в сыщицком деле. Галантный кавалер, наконец. Все мимо. Она все будто ждет чего-то. Слов, действий, признаний. За красную линию опасливо не заходит и дистанцию держит как часовой на границе. Ровно до того момента, когда:       — Дима… не уходи… Сдается безоговорочно. А утром, едва живая от вчерашних приключений и разбавившей кровь наркотической дряни, на соседней подушке слышит незнакомый парфюм. Слишком дорогой, слишком пафосный, слишком не для Рыжова. Потом, рассматривая свое отражение в ванной, замечает на коже недвусмысленные красные пятна — почти как волчьи укусы. Но окончательно немеет в ту секунду, когда под кроватью находит пару перчаток, небрежно сброшенных в спешке. Все внутри леденеет. Она знает только одного человека во всей Охте, кому это может принадлежать. И это — увы или к счастью? — совсем не Рыжов. В малахитовых зрачках замерзает отчаяние.