Грехопадение

По крупицам. По частям. По кусочкам. Развороченную, в хлам разбитую душу Арина склеивает с упорством реставратора — хотя, казалось бы, там и собирать больше нечего. Даже пофигист и взяточник Тельцов теперь на собственном фоне не кажется ей таким мерзким. С успешным грехопадением, Арина Ильинична. Арина зажмуривается до боли и невнятно-смазанные кадры не то яви, не то кошмара пытается вытравить из памяти, жалея, что вообще проснулась в то чертово утро. Да лучше бы Джокер оставил ее в том проклятом подвале, чем… Чем помнить и знать.

---

Это так дико — чувствовать. Чувствовать такое. Джокеру не раз приходилось ввязываться в драки. Приходилось едва ли не собирать себя по частям, сцепив зубы и тренируясь держать удар. Бить прицельнее и точнее, уворачиваться и не пропускать. Так какой же гребаный удар он все-таки пропустил, что сейчас внутри кровавое месиво? Он никому не позволял причинять себе боль. Ни физически, ни как-то еще. Бить первым — самое главное правило. Бить первым, чтобы стать победителем… Вот только что-то нихрена он себя не чувствует победителем. Скорее мудаком распоследним, который воспользовался ситуацией там, где нельзя. По фактам, не правда ли? Он перешел черту. Зашел за красную линию, проскочил на красный сигнал светофора, протаранил на предельной скорости запрещающий знак. Для него никогда не существовало условностей и запретов — так какого же хрена его так колбасит сейчас? Какого хрена с ним вообще происходит? Нет ответов. И это к лучшему.

---

Если бы Рыжов нарочно хотел придумать для нее самую изощренную пытку, он вряд ли бы смог превзойти то, что происходит сейчас. Отвратительный день плавно перетекает в отвратительный вечер. Она успела вдрызг разругаться с Тельцовым, выслушать тонну жалоб от недовольных граждан и получить нагоняй от Завьялова за то, что снова влезла куда не просили. Настроение не то что стремится к нулю — уходит в минус. И окончательно падает ниже плинтуса, когда Арина видит знакомую вывеску. «Шлотбург». Добро пожаловать прямо в ад. Гордеева вцепляется в ручку двери, не в силах тронуться с места.       — Дим, отвези меня домой, я устала…       — Не-не-не, Арин, возражения не принимаются, — радуется чему-то Рыжов, буквально вытаскивая ее из машины. И расписывает что-то еще в том духе, что заказал самый лучший столик, музыканты сегодня играют отличные, а ей не помешает выпить немного вина… Что ей точно не помешает — бежать со всех ног отсюда, не дожидаясь встречи с Комоловым. Ну не железная же она, в самом деле. Помяни черта. Джокер возникает будто из-под земли рядом со своим черным джипом. А вот и главный демон явился. По ее душу, видимо. Пялится беззастенчиво, скалясь своей обычной кривой усмешкой.       — Добрый вечер, Арина Ильинична. Замечательно выглядите. Да чтоб ты провалился. Прямиком в преисподнюю, где тебе самое место.       — Я знаю, — роняет Арина невозмутимо и покрепче стискивает руку Рыжова, который как-то сразу же подбирается и расправляет плечи, гордый то ли собой, то ли ее присутствием рядом. Еще секунду назад она готова была бежать без оглядки. А сейчас царственно выпрямляет спину и проходит в гостеприимно распахнутые двери ресторана, не сбившись с шага. Пусть он не думает, что она уничтожена. Пусть он не надеется, что получилось ее сломать. Она не должна ему проиграть. Только не ему. Только не проиграть.

---

Когда Комолов видит их танцующими возле эстрады, в груди противно надламывается что-то. Когда ладони Гордеевой ложатся на плечи Рыжова, Джокер мысленно чертыхается, сам отказываясь понимать бурную химическую реакцию вспыхнувшего внутри протеста и ярости. А уж когда руки Рыжова с талии Арины Ильиничны неотвратимо сползают вниз… Перед глазами — красное зарево. Больше всего хочется сейчас подойти, взять Рыжова за шиворот и вышвырнуть из ресторана к чертовой матери. Желательно еще и руки ему оторвать перед этим, чтобы не лез куда не надо.       — Джокер, ты чего? Шрам, не дождавшись ответа, отслеживает взгляд босса и хмыкает едва слышно.       — Че тебя так плющит-то? Ну подумаешь, тискаются… — Встречает дикий взгляд и вздыхает. — Че, может объяснить ему «политику партии»? Это мы с пацанами запросто… Джокер нервно дергает рукой, отмахнувшись. Парадоксально — в волнах подступающей ярости он готов закопать Рыжова хоть здесь же, но меньше всего хочет выглядеть перед Гордеевой отморозком, ебанувшимся от собственной вседозволенности. Как будто она и так ни о чем не догадывается. Комолов ухмыляется криво и тормозит официанта, выходящего в общий зал. В конце концов, пора о себе напомнить, да и оценить по достоинству бенефис сладкой парочки будет не лишним.

---

Взгляд Джокера жжет каленым железом. Но сбежать сейчас — равно признать поражение. Она доиграет этот спектакль до конца — и уйдет под руку с Рыжовым с гордо поднятой головой под бурные аплодисменты внутренних демонов. Кажется, тщеславие штука заразная. Половым путем передается, ага. Когда они вновь оказываются за столом, Рыжов недоуменно рассматривает появившуюся бутылку шампанского. Качественного и весьма дорогого — обычному работнику Жилкомсервиса явно не по карману. Очень тонкий намек, ну очень.       — Простите, мы не заказывали, — Дима с интересом крутит в руках бутылку, пока Арина холодеет от неприятного предчувствия, сковавшего изнутри.       — Это вам. От вон того столика, — официант кивает в сторону вип-кабинета, и у Арины враз сводит зубы. Не нужно даже оборачиваться, чтобы понять, чья это выходка. Но она все-таки оборачивается. Джокер со своей фирменной кривой ухмылкой ловит ее взгляд и картинно салютует бокалом. Желание запустить злополучную бутылку в его больную голову накрывает похлеще цунами. Гордеева прикрывает глаза, считает до десяти, глубоко вдыхает и выдыхает. Становится чуть-чуть легче. Но не настолько, чтобы выдержать здесь еще хоть немного. В любом спектакле самое главное — эффектная финальная сцена. Вот и не будем затягивать.

---

Опять они. Везде они. Как же вы задолбали!..       — Дим, не подкинешь до дома? Кофе угощу… Джокер замирает как от пощечины. Медленно переводит взгляд в сторону автостоянки, где возле аварийки переминаются все те же попугайчики-неразлучники. Судя по тонкому намеку Гордеевой — расставаться не собираются вплоть до завтрашнего утра. Комолов сжимает челюсти так, что зубы скрипят. Демоны в голове заходятся трехэтажным матом. Какого хера вот сейчас происходит, а? Почему слышать этот гребаный щебет так больно? Почему перед глазами — предсказуемые сценарии того, что произойдет, едва эта сладкая парочка свалит наконец со двора? И почему, почему, черт возьми, он на грани того, чтобы подойти сейчас к ним, схватить Гордееву в охапку и отобрать, увезти с собой, утащить в свое логово, наплевав на последствия?.. Вместо этого мажет по ним нарочито пренебрежительным взглядом и дергает дверцу «гелика», раздраженно торопя зависшего Шрама:       — Ну че встал? Поехали!       — К девочкам? — понимающе ухмыляется Виталя, бросая взгляд в зеркало заднего вида. Джокер на грани кипения — и выпустить пар не просто необходимость, а мера предосторожности. Иначе так рванет, что мало никому не покажется.       — Нет, блин, к мальчикам! — предсказуемо взрывается Саша, хлопая дверцей. Одна мысль о том, чтобы пустить в свою постель какую-то прожженную шлюху, которую драли неизвестно сколько мужиков только за сегодняшний день, отзывается подступающей тошнотой. — Домой отвези, спать хочу. Устал как собака. И когда ты успел таким разборчивым стать? Джокер прикрывает глаза, моментально в памяти оживляя то, что по-хорошему следовало забыть. Вот только не забывается. Не так уж и много было в его жизни чистого, искреннего и светлого. Антагонистам и не положено. А Джокер, переметнувшийся на светлую сторону — уже и не Джокер. Вот только канонные хорошие девочки на темную сторону ни ногой. И что тогда остается? Либо ее потерять, либо себя самого. Отличный, мать вашу, выбор.

---

На лестничной клетке, возясь с ключами, Арина чувствует на себе взгляд Рыжова — но внутри не откликается почему-то совсем ничего. Если только неловкость напополам со жгучим стыдом. Пугающее осознание пробирает мертвенным холодом. Она не имеет права на все это теперь. Теперь — после всего, что было. Было не с ним. Оборачивается, выдавливая слабую улыбку и пряча глаза.       — Дим, я тут подумала… Поздно как-то для кофе. Ты извини, и… давай в другой раз… Что-то голова разболелась. Рыжов читается как открытая книга — или это она так хорошо успела его изучить? Разочарование и недоумение срисовываются в долю секунды — но Дима маскирует их нарочитой улыбкой, кивнув понимающе:       — Да ладно, чего там, в другой так в другой. Отдыхай. Улыбается, махнув рукой на прощание, и направляется вниз по лестнице. Арина толкает дверь квартиры и с облегчением выдыхает, очутившись в сумрачной тишине. Кажется, она едва не сделала ужасную глупость. Кажется, она снова обидела Диму. Кажется, она совершенно запуталась. Щелкает выключателем, сбрасывает туфли и без сил опускается на банкетку, не в силах пошевелиться. Настойчивый дверной звонок заходится трелью.       — Дим, ты? Что-то за… — Распахивает дверь, не глядя в глазок, и спотыкается на полуслове, будто немея. От его наглости, скорее всего. — Ты?! Джокер молча внедряется внутрь, бесцеремонно оттеснив ее от порога. В прихожей лишь — тусклая лампочка, но ему и этого света хватает с лихвой. Твою ж, какая она… Только сейчас он видит ее так близко. Не в общем зале, не на улице на расстоянии нескольких метров — а рядом совсем, любуйся сколько угодно. Такая строгая и трогательная одновременно. С этими чопорно заколотыми волосами — точь-в-точь английская леди; в этом сдержанном темном платье, не раскрывающем лишнего — элегантная, как кинозвезда… Но почему-то окончательно добивает, когда Джокер опускает глаза и видит ее босые ступни — надоевшие шпильки успела скинуть, едва очутилась в квартире. Такая… Блять, это же невозможно просто!..       — Иди ко мне. Приказывает и умоляет одновременно. Он точно рехнулся. Окончательно и бесповоротно. Сталкивается взглядом с ее растерянными глазами цвета продрогшего мая — и все внутри обрывается. Трещит по швам, идет прахом, рушится с грохотом. Наклоняется, в секунды стискивает ее запястья железной хваткой и впивается в губы с болезненной жадностью. По мозгам снова, совсем как тогда — электрическим разрядом в тысячу вольт. В десятки, сотни тысяч вольт. Хлипкие доводы разума сгорают дотла, а пепел разносится майским ветром. Внутренние демоны с цепи сорвались. И, видит бог, он даже не будет пытаться их останавливать.