Останься до рассвета

В такую рань в виноградниках никого нет и не может быть, но окно в спальне Дилюка открыто нараспашку, и отчетливо слышно, как кто-то копошится снаружи. Он подходит к балкону и оглядывает виноградные лозы. Солнце едва взошло. Не могли же рабочие приняться за дело ни свет ни заря? Слуги ещё в кроватях. Дилюку не спится после плохого сна, но он для себя решил: больше не побежит плакаться ни к папе, ни к Аделинде. Это не по-мужски. Он уже взрослый, ему почти десять. Папа говорил, из плаксы никогда не вырастет настоящий рыцарь. Дилюк это знал, знал очень хорошо, но всё равно много плакал с тех пор, как не стало мамы. Лишь в последнее время он спал спокойнее. Вместо снов, где мама холодеет и рассыпается у Дилюка в руках, стали сниться другие: те, где она ещё рядом, гладит по волосам, читает сказки, поет колыбельные, обнимает его и папу. Каждый раз он всё равно просыпался с комом в горле и влажными глазами. Ветка хрустит снова, уже громче. Кругом нет ни души, но Дилюк чувствует и слышит чужие шорохи. Он опирается о перила балкона, глядит в траву под собой. Краем глаза он снова замечает движение. Это не кабан, не слайм. Лесная зверушка или птица? Хорек, зяблик? Что-то непохоже. Вор?! Всё-таки очень интересно, кто там копошится. Интересно, как просыпается природа, и что творится в мире в такую рань, которую Дилюк застает впервые; что происходит вне его страшных снов. Последние полгода он часто просыпался среди ночи, но ещё не было случая, чтобы он очнулся под утро, пока спало всё поместье. Он осторожно перелезает через балконную ограду и спускается вниз по колонне на первый этаж. Папа ругал его за это, грозился запереть балконную дверь в его комнате навсегда, но Дилюк не понимал, чего он так ворчит. Неправда, что здесь опасно лазить! Сколько раз он так делал, и ни разу не поранился... Правда, пижама слегка пачкалась, когда он прислонялся к перилам и колоннам. Стыдно добавлять хлопот горничным, но сейчас Дилюк очень хочет спуститься вниз. Он приземляется. Голые ноги шлепают по гравиевой дорожке, мелкие камушки неприятно впиваются в них. Дилюк начинает думать, что разгуливать по траве босым и в пижаме — не лучшая идея, но тут ему попадаются башмаки, оставленные кем-то из работников винокурни. Большие очень. Ноги в них почти тонут. Бурая тень мелькает за углом поместья. Дилюк крадется к источнику шуршания так тихо, как может: если это всё-таки зверушка, не хочется её спугнуть. Он тайком глядит вдаль из-за деревянных подпорок и видит: под деревом напротив что-то есть. Точно есть, но оно прячется за стволом и не хочет показываться. Только перья торчат. Дилюк терпеливо ждет, когда птица шелохнется, и чувствует себя настоящим охотником в засаде. Папа рассказывал, как они с друзьями по бизнесу иногда охотились на кабана. Кабанов было немного жалко, но они портили папины виноградники, а ещё мясо у них было вкусное, и папа обещал: когда Дилюк вырастет, они смогут охотиться вместе. А для этого нужно быть терпеливым и внимательным. — Ну же, — шепчет он себе под нос, — давай... Она не двигалась так долго, что Дилюк хотел уже бросить слежку, но вдруг птица рванула к другому дереву, будто проверяла, не погоняться ли за ней — Дилюк не стал. Тогда она обернулась. Никогда ещё он не видел такой птицы. Маленькая и бурая, похожая на курицу, но со странными ногами и сине-зеленым пятном среди темных перьев. Ещё совсем птенец... Как он оказался так далеко от гнезда? Где его мама? Дилюк сглатывает. Ему нравились птицы, он хотел попросить на День рождения, чтобы папа разрешил ему завести сокола. Но только сейчас, глядя на этого несчастного, заблудшего птенца, Дилюк подумал: большого сокола ему не дадут, а просить маленького — жестоко. Его тоже отлучат от мамы. Птица смотрит прямо на него, вертит головой. Глаза у неё черные и круглые, как бусины, блестящие на свету. — Молодой господин! Дилюк оборачивается на зов Хилли. Она стоит, упираясь руками в бока, и грозно нависает над ним. Видно, что она выскочила на улицу, едва переодевшись: платье всё помятое. — Доброе утро, Хилли... — Доброе! Зачем Вы перелезли через балкон в такую рань?! Господин Крепус наказал Вам так не делать! — Я не мог спать. Прости, что разбудил, Хилли. — О архонты... пожалуйста, не сидите у виноградников в одной пижаме, Вы же простудитесь... Он указывает ей на дерево напротив. — Хилли, ты не знаешь, что это за птица? Она мне очень нравится. Это точно не дрозд. — Я не вижу никакого дрозда, господин Дилюк. Я вообще ничего не вижу. Хилли щурится, как может, глядит в пространство между деревьями, но там и правда пусто. Дилюк встает с корточек и подходит к дереву, но птицы и след простыл. Ни пера, ни отпечатка птичьих лап в грязи. — Улетела... Ты её спугнула, Хилли. — Мне очень жаль, молодой господин... Идемте в дом, пожалуйста. Дилюк виновато опускает голову. Он плетется ко входу в тяжелых, несуразных башмаках, которые почти сваливаются с ног, и думает, что он тоже не прочь куда-нибудь улететь. Особенно от строгой заботы служанок, которая никогда не сравнится с маминой. *** Через две недели он видит птицу снова. Они с отцом возвращаются из кафедрального собора Фавония с воскресной мессы. Сегодня дьякон Далий провел её интереснее, чем в прошлый раз. Близился день Весенней благодати. Старый праздник, запрещенный при тирании аристократов и снова возрожденный после её падения, напомнил дьякон. В этот день было принято восхвалять Барбатоса за то, что он дал людям: благодарить за цветение деревьев и растений, за добрые ветра, за кров над головой и покой в доме. Дьякон зачитывал отрывки писаний мудрецов и подробно рассказывал, как именно следует благодарить Анемо Архонта. Он рассуждал о ценности единения с природой и любовью к ближним, к семье. Дилюк всегда внимательно слушал, а папа всегда этому радовался. Говорил, ему приятно уже от одного вида сына, задумчиво сидящего на церковной скамейке в воскресном наряде. Раньше они ходили на мессы втроем, с мамой. Теперь на её месте всегда сидел кто-то другой. Когда наставало время вечерней молитвы или разговора по душам с архонтом, Дилюк часто спрашивал его, почему он забрал маму. Папа говорил, что она сейчас на небесах, верно, где-нибудь в Селестии — значит, архонты её туда забрали, или другие боги? Может быть, Анемо Архонт не отвечал как раз потому, что это не он забрал маму Дилюка. Но кто же тогда? Ещё Дилюк пытался писать маме письма. Аделинда всегда отправляла их в Селестию по его просьбе, и всегда со вздохом сообщала, что ответ до сих пор не пришел. Он всё равно продолжал писать. Наверное, ко дню Весенней благодати надо написать новое письмо, рассказать маме, как пройдет праздник, поблагодарить её за всё, что она для него сделала, даже если мама не ответит. Может, на небесах не разрешают писать письма на землю просто так, а только по особенным случаям. Пошлет ли мама ему письмо на День рождения? Дилюк бы написал ей, что хочет в подарок птицу, или черепашку, или другое домашнее животное. Кого-нибудь, с кем можно поиграть, ведь братика или сестрички у него уже не будет. Дети же рождаются от любви двух людей, но папа... он потерял свою любовь, а Дилюк потерял маму. Хотя дьякон Далий говорил, что близкие люди навсегда остаются в наших сердцах, даже если вынуждены нас покинуть. Папа отвез Дилюка домой после воскресной мессы. После обеда тот пошел прогуляться вблизи поместья и подумать, о чем напишет маме. Он так задумался, что едва обратил внимание на шорохи в розовых кустах. Сначала они звучали совсем тихо, а потом всё громче, чаще. Через минуту из куста показалась маленькая голова птицы с хохолком. Странно. Та же порода, которую Дилюк недавно видел у виноградников, но её названия он так и не узнал. В Спрингвейле объявился какой-то новый вид птиц? У этой птицы посреди коричневого оперения виднеются синие крапинки на спине. На них он обратил внимание ещё в первый раз. Птица дергает головой, как ненормальная. Он опускается на корточки у куста и видит, что её маленькое тельце застряло в ветках куста. Похоже, в лапу впилась колючка. Тут Дилюк понимает, что совершенно не умеет обращаться с птицами, боится сделать ей больнее — а ещё ведь хотел в подарок ручного сокола, — но и оставить птицу в беде не может. Она пугается, когда он подходит ближе, дергается ещё сильнее и норовит клюнуть его в лицо. Дилюк вслепую раздвигает ветки куста и задевает птичью лапку. Его неумелые движения и дергание птицы помогают ей освободиться. Она выпрыгивает из куста и просто смотрит на него, склоняет голову на бок. Дилюк не двигается, не пытается её поймать, только повторяет за ней, пытаясь изучить её повадки. Птица издает странный звук: вполне птичий, но Дилюк такого никогда не слышал, и он напоминает ему мяуканье. Это он повторить не решается, потому что и так чувствует себя глупо. Она пялится на него ещё несколько секунд, а потом издает другой звук, гортанный и рокочущий, похожий на смех. Птица разминает пострадавшую лапу и обходит Дилюка по кругу, будто оценивая. Такая маленькая и юркая... Он поворачивает голову, чтобы поспеть за её движениями. Она снова оказывается перед ним, пару раз подпрыгивает, машет крыльями, словно проверяя его терпение, но он так ничего и не делает. — Ты свободная птица, — бормочет он, отлично зная, что она поймет его слова не больше, чем он поймет её звуки. — Дьякон говорит, на этой земле все мы свободны волей Анемо Архонта. Сердце застучало быстрее. Было нечто почтительное в том, что животное подпустило его так близко к себе, поверило, что его не тронут, и Дилюк оправдал ожидания. Он закрыл глаза и мысленно поблагодарил Барбатоса за то, что тот сотворил природу мондштадтских земель такой, какая она есть, богатой и цветущей. В старых книгах говорилось, что некогда в этом месте царила вечная и безжизненная мерзлота. Когда он открыл глаза, птицы и след простыл. Она оставила за собой лишь маленькое коричневое перо. Дилюк улыбается и несмело подбирает его. Какая же всё-таки умная птица: на секунду захотелось поверить, что она услышала его благодарность архонту за богатство природы, и сама решила оставить ему небольшой подарок. Он принимает его и долго рассматривает на свету, представляя, как красиво перо будет смотреться в его памятном альбоме. *** После той встречи с птицей Дилюк ещё раз задумался о том, что питомца он завести хочет, а заботиться о животных совсем не умеет. Это будет первое, что припомнит ему папа, когда ко Дню рождения Дилюк заведет разговор о черепашке или о соколе. Он так и не решил, кого хочет больше, а двоих ему точно не подарят. По крайней мере, не сразу. Да и сокол — животное куда серьёзнее черепашки, он же хищный, как его ни приручай! И всё равно очень хочется, чтобы был красивый и гордый сокол, чтобы прилетал по первому зову и садился на руку, чтобы кружил над виноградниками и помогал охотиться, когда Дилюк подрастет, и папа разрешит с ним поехать охотиться на кабана или на фазана... Значит, к соколу и подготовка нужна посерьёзнее, чем к черепашке — они вроде бы неприхотливые, если верить Аделинде, питаются листьями салата, спят целыми днями и беспомощно дрыгают ножками, если их панцирь перевернется. А вот чем кормить ручного сокола... Аделинда сказала, что они питаются рыбой, мышами и чем-то ещё... якобы всякой гадостью, о которой ей вспоминать не хочется. Дилюк интересуется у неё, как можно сделать кормушку для птицы — он такие видел у крестьян из Спрингвейла, и Аделинда отправляет его в пристройку к работнику винокурни, Хартману. Папа называл его «одним из самых рукастых». Кажется, это означало, что он много всего умеет делать руками. Хартман выслушал его вопрос и пообещал изготовить кормушку в ближайшее время, но Дилюк хотел не этого! Он хотел, чтобы его научили делать кормушку, и рассказали, какую еду туда класть, чтобы птицам было хорошо. А как он поймет, если всё сделают за него?! Хартман сначала заверял, что придется работать с деревом, и Дилюк может пораниться. В ответ Дилюк напомнил, что папа вот-вот договорится о его поступлении в рыцарскую школу при ордене Фавония, где он станет пажом какого-нибудь важного и умного господина. Поэтому он не должен ничего бояться, и тем более не должен отступать перед трудностями! Мама говорила, что это первейшее правило в жизни! Хартман поворчал и сдался, сказал только, что сначала поставит в известность господина Крепуса. Дилюк победоносно кивнул. Когда Хартман вернулся с разрешением от папы, они ушли в мастерскую и принялись за работу. Он раздобыл им инструменты и доски. Изготовление кормушки оказалось делом более сложным, чем представлял себе Дилюк. Хартман разложил перед ними кучу инструментов, которые Дилюк видел впервые, и уж тем более не знал их названий. Он смотрел на непонятные железки во все глаза — трогать их не разрешали, и Дилюк слушался, — а Хартман тем временем брал их одну за другой, что-то чертил и высчитывал, примерялся к доскам. Он наказал внимательно следить за ним и слушать его объяснения, чтобы Дилюк запомнил весь процесс изготовления кормушки, а потом пересказал ему, как на экзамене. Наверное, это Хартман правильно придумал. Дилюк слышал, что рыцарские экзамены в Ордене — то ещё испытание, а как он его пройдет, если даже экзамен по кормушкам сдать не сможет?! Хартман делал кормушку долго, час-другой, аж есть захотелось, но Дилюк старался наблюдать за каждым его движением так внимательно, как только мог. Хартман сказал, что ещё дольше провозился бы, но ему не впервой делать кормушки, в его деревне они повсюду стоят. На глазах Дилюка одна деревянная дощечка соединилась с другими, и вместе они образовали маленький домик с крышей. Хартман объяснял ему, как туда можно положить зерно для птиц. Когда всё было готово, кормушку поставили неподалеку от входа в поместье, и Дилюк торжественно насыпал в неё зерно. Он спросил, как же ему теперь сдавать экзамен по кормушкам, если вторая им вряд ли понадобится. Хартман задумчиво почесал подбородок и ответил, что это надо обсудить с господином Крепусом. Кому же принимать экзамен, как не главе дома? А Хартману уже пора идти, дела не ждут. Кормушка вышла крепкая и квадратная: её поставили на длинный брусок, воткнутый в землю. Маме надо будет рассказать за молитвой перед сном, какая замечательная поделка у Хартмана получилась. Он действительно рукастый. Правда, Дилюк был не уверен, как птицы найдут кормушку и еду у них на винокурне... но ведь они как-то находят пропитание в природе? Надо только подождать. Он ждал целый день, то и дело бегал к кормушке. Внимательно запоминал, сколько в ней было зерна и как выглядела горка с ним, чтобы наверняка распознать, не копошилась ли в ней какая-нибудь птица. За целый день, кажется, ни одно зернышко не пропало. То ли из-за того, что Дилюк слишком пристально следил за кормушкой и распугал всех птиц, то ли из-за того, что они ещё не знали о новом месте прикорма. Ну ничего, может, к утру прилетят... На следующий день он сам старался не кружить у кормушки как коршун, хотя и очень хотелось. Горстка зерна уменьшилась, но совсем немного — настолько, что ему вполне могло показаться. Когда вчера перед сном Дилюк говорил с папой, тот сказал, что накормить птиц — это самая важная часть предстоящего экзамена по кормушкам. Надо вовремя пополнять запасы зерна, когда они кончаются. А они всё не кончались и не кончались, даже три дня спустя. Может, птицы просто не могли столько съесть, они ведь очень маленькие? Неужели наедаются всего несколькими зернышками? Или стоит выждать неделю, а то и больше, прежде чем расстраиваться. Ещё не все птицы прознали о кормушке. На четвертый день происходит что-то странное. Утром Дилюк обнаруживает, что кормушка полупуста. Зерна разбросаны по земле у её подножья, как будто произошла большая драка за еду, или кто-то попытался расшатать брусок, на котором стояла кормушка. А может, какая-то глупая птица разбросала зерно, когда залезла внутрь. Дилюк уже хотел пойти за новой порцией зерна, как вдруг услышал жалобный звук, похожий на мяуканье. Тот самый. Он оборачивается и замечает, что в виноградниках прячется птица. Она переминается с лапы на лапу, маленькая голова с черными глазами выглядывает из-за ограды. На спине у неё синие крапинки посреди коричневого оперения. Что ж она так полюбила бродить в окрестностях винокурни? И ходит всегда одна... Он смотрит на кормушку, на разбросанные зерна, а потом снова на птицу. Кто ещё это мог сделать? Но зачем... А. Она хоть и была маленькой, но всё же размером больше походила на курицу, а не на зяблика или голубя. Наверное, просто не смогла бы залезть в кормушку. Либо она, как и курица, плохо умела летать. — Ты что... еду достать не смогла? — неловко бормочет Дилюк и боится, как бы её не спугнул незнакомый звук. Ему кажется, что она утвердительно кивает, но наверняка это просто совпадение. А может, это какая-то крайне умная порода птиц, что-то вроде попугая. Дилюк пытался спросить папу, какая это могла быть птица, ведь папа знает всё на свете, но он сказал, что ему нужно будет почитать большую энциклопедию, чтобы ответить на вопрос точно. Доберется папа до неё нескоро, потому что у него много работы, но Дилюк обещал подождать. Бедная птица... Как же её накормить? Что-то она не спешила клевать зерна, которые упали на землю. Может, она просто их не видела, не у всех же птиц хорошее зрение? Дилюк попытался взять из кормушки небольшую горстку зерен, положить перед птицей и быстро отойти. Она сначала двинулась к горстке, а потом отошла назад. Что же ей не понравилось?.. Может, она привереда, и не хочет есть зерна, которые трогал человек. Дилюк знал, что птицы ещё и не такое едят, но сам бы он точно не хотел есть то, что уже побывало в чужих грязных руках. Была, конечно, ещё идея, как накормить её, хоть и очень глупая... но попробовать стоило. Дилюк сорвал на лужайке лопух. Он достал из кармана платок, тщательно вытер руки и ладонью сгреб кучку зерна на лист. Он снова положил еду перед птицей. Всё, больше стараться не будет, а то больно много чести для пернатой. Если ей так противно, что человек стоял рядом с едой, пускай ищет другое пропитание. Птица немного выгнула шею назад, будто удивилась его поступку, и быстро заморгала. — Приятного аппетита, — зачем-то говорит Дилюк. Снова раздался рокочущий звук, похожий на смех — вы гляньте, он ей разве что птичий слюнявчик к завтраку не подвязал, а она ещё и смеется! Дилюк уже хотел вернуться в дом вместе с уязвленной гордостью, но тут птица подошла ближе и стала клевать зерно с листа. Это был сущий пустяк, но Дилюк остался поглядеть. Он сидел на корточках и наблюдал, как крохотное существо, совсем беззащитное, клюет по одному зернышку, взятому из кормушки, которую он так внимательно сторожил; клюет с листа, который он для неё подвинул, и всё в нем перемешалось: жалость, умиление, самодовольство. Всё-таки сделал полезное дело. Он смотрел, как птица ест, двигался на корточках всё ближе — она чуть вздрагивала, когда трава хрустела под его ботинками, но не пугалась. В конце концов он придвинулся на расстояние вытянутой руки — нет, даже ближе, — и во все глаза рассматривал её перья, пока она не доела. Всё-таки неясно, что это за синие крапинки... будущие новые перья? Птица поднимает голову и снова долго смотрит на него. Дилюк думает, что она вот-вот улетит. Когда они не двигаются слишком долго, птица клювом подталкивает к его ногам лист лопуха, будто бы кланяясь в благодарность, и тихо чирикает. Он несмело тянется за лопухом, просто чтобы поверить в происходящее — да где это видано, чтобы человек на блюдце-листочке птицам зерно носил, а те за это благодарили, — и тут птица тычется головой ему в руку. Голова касается его ладони ровно на секунду, но для Дилюка это какое-то волшебство. Сама, она сама это сделала, он её вообще не трогал, и погладить не пытался, хотя очень хотелось узнать, какой у неё хохолок наощупь, и крапинки эти! Вот, что бывает, если набраться терпения! Неужели он ей так понравился?! Не успел он прийти в себя, как птица удрала: проскочила через виноградники и помчалась вдоль забора в лес. Дилюк так и остался сидеть на корточках с рукой, обожженной волшебством.