Останься до рассвета

— Господин Дилюк, почему Вы ещё не закрыли дверь на балкон? Отойдите оттуда, пожалуйста! — А... Хорошо, Аделинда... Она немного отодвинула его в сторону. Аделинда закрыла балконную дверь, задернула шторы в его спальне и поспешила восвояси. Дверь он не закрыл, потому что во все глаза наблюдал, как тяжелеют в небе черные тучи, и как капли дождя бьют по навесам, укрывающим виноградники. Аж спать расхотелось. Вспышка молнии прервала его разговор с мамой. Он спрашивал, не одиноко ли ей там, в Селестии, не скучает ли она по семье. Дилюк с папой очень скучают. Но, может, маме удалось завести на небе друзей, и ей есть, с кем поговорить. Ему вот особо не с кем. Поговорить он мог разве что с папой, слугами, работниками винокурни, домашними учителями, детьми Спрингвейла или с кем-нибудь в церкви. А по душам — только с папой. Тот сказал, что Дилюк может пойти в школу при церкви, и учиться с другими детьми, если захочет, а не на дому, но Дилюк сам не знал, как лучше поступить. Учителей папа ему подобрал хороших, и все они ему нравились, а вот некоторые сестры в церкви, которые вели занятия в школе — не очень. Да и пришлось бы каждое утро ни свет ни заря добираться от поместья до церковной школы... Но в школе учились другие дети, и с ними можно было подружиться. С сельскими детьми из Спрингвейла дружба у Дилюка как-то не сложилась. Иногда они играли вместе, но Дилюк не понимал их игр и шуток, а сельские, кажется, считали его выскочкой просто потому, что он жил в поместье. В лицо обычно не дразнили, боялись. Просто косо поглядывали и не брали с собой в компанию. Папа говорил не расстраиваться из-за тех, кто этого не стоит, но получалось плохо. Может, скоро у Дилюка выйдет завести друзей — а лучше одного настоящего и самого верного друга, — когда он всё-таки станет пажом и начнет тренироваться при Ордене, чтобы пополнить ряды рыцарей. Папа будет им очень гордиться. Он тоже старался почаще играть с Дилюком, порой частично передавал дела винокурни управляющему Эльзеру, чтобы побыть рядом. Но папа был слишком взрослый, и казалось, что игры Дилюка он считал для себя ещё одной работой, а не развлечением. Он не умел играть с бутылью ловца ветра, не помнил известных считалочек, и не мог наперегонки с Дилюком попрыгать на одной ноге, потому что у него болели колени. С папой они отдыхали по-другому, тихо и без прыжков. Он учил Дилюка играть в шахматы, в карты, в домино. Вместе они разглядывали толстые энциклопедии с цветастыми иллюстрациями или молча сидели вечером у камина, читая каждый свою книгу. Аделинда заваривала им чай, и рядом с Дилюком папа хоть на час забывал о своих виноградниках… Не успевает Дилюк выйти из комнаты и спуститься к папе, как слышит за спиной грохот. Он в страхе оборачивается и понимает, что это гремит за окном — наверное, молния. Хотя звук был такой, будто кто-то поскользнулся и упал... Он тянется к дверной ручке и не оборачивается, когда вновь слышит грохот в небе, но его останавливает еле слышный стон. Что-то очень похожее на стон. Там... там человек? На балконе? Или снова показалось? Да как туда мог забраться человек?! А Дилюк ведь и сам спускался с балкона по колоннам... но какой безумец полез бы на чужой балкон в непогоду? Он сглатывает. Наверное, надо позвать горничную. Папа всегда говорит их звать, если происходит что-то странное, а его нет рядом. Но Дилюк не хочет, чтобы было как в прошлый раз, когда в ночи он принял за призрака луч, преломленный рамой зеркала, а Моко и Хилли с этого смеялись ещё неделю у него за спиной. Он должен убедиться, что это не молния, не какое-то природное явление, о котором он ничего не знает, вроде «преломления света». Дилюк крадется к шторам и крепко цепляется за них. Новых звуков не слышно, но ему начинает казаться, что за стеклом он слышит чужое дыхание, хотя это невозможно, и Дилюк отдергивает шторы, пока это не свело его с ума. Там, за стеклом — не человек, а птица, маленькая и коричневая, с хохолком на голове. Она лежит в неестественной позе, откинув голову, и из неё что-то торчит. Окровавленное брюхо прерывисто вздымается. Дилюк в испуге открывает дверь балкона вспотевшими ладонями, он зовет Аделинду, он затаскивает птицу внутрь, хотя боится навредить ей ещё сильнее, но под дождем ей точно оставаться нельзя, и как она вообще залезла на балкон, если летать толком не умеет... Он понимает, что звал Аделинду через закрытую дверь со второго этажа. Дилюк отворяет её и кричит снова, как дурак, а сам не может отойти от птицы. Теперь видно, что из её глаза торчит стрела. Кажется, что у Дилюка в комнате вот-вот умрет маленькое создание, которое принесло ему столько радости; которое встречало его в лесу и на пороге дома; позволяло себя кормить и ластилось к рукам. Оно не заслужило так страдать... Это сделали охотники? Или их глупые дети? Какие ещё придурки пошли бы стрелять птиц перед грозой?! Дилюк слышит, как Аделинда кричит ему в ответ, как её башмаки стучат по лестнице, и она охает, когда заходит в его комнату. — Святой Барбатос! Господин Дилюк, что здесь происходит?! — Она забралась ко мне на балкон раненная, я не мог её оставить... Аделинда, помоги достать стрелу! — Сейчас, ждите здесь, я принесу воду и полотенца! Только не трогайте её, хуже будет! Дилюк очень хочет помчаться за ней, чтобы помочь, но всё ещё не может оставить птицу. Вдруг она от боли начнет метаться по всей комнате, или ещё как-то поранится о мебель... Он склоняется над ней и осматривает внимательнее. Крупные алые пятна на брюхе и перьях выглядят странно — непонятно, откуда текла кровь. Точно не из глаза, но не могла же кровь быть чужой?.. Похоже, ранен только правый глаз. Птица вздрагивает и смотрит на него здоровым, черным глазом. Дилюку кажется, что на миг тот синеет, но это наверняка обман теней. Больше пугает другое. Когда он чуть поворачивает голову птицы, чтобы разглядеть место, где стрела вошла в глаз, то видит, что оно покрыто коркой льда. Что? Поэтому птица выжила?.. Лед словно затормозил стрелу, и она повредила глаз, но не голову. Только откуда эта корка? Ведь не может быть, чтобы птица... Не успевает Дилюк подумать об этом, как ледяная корка тут же тает, а позади них снова слышатся шаги. Аделинда вернулась вместе с отцом. — Мне тут рассказали, что у моего мальчика уж слишком доброе сердце, — говорит он, заходя в комнату. — Папа, прости, я не хотел тебя беспокоить... — Пустяки. Сейчас разберемся со стрелой, не впервой вытаскивать их после охоты. — Господин Дилюк, отодвиньтесь, пожалуйста, мы всё сделаем. Он отодвигается ровно на столько, чтобы не мешать Аделинде и отцу. Она притащила старое полотенце, графин воды, аптечку и какую-то корзинку. Дрожащую птицу аккуратно обтирают, перекладывают на сухое. Дилюк очень боялся, что птица просто умрет от боли, пока папа будет доставать из неё стрелу, но тот сказал, что ей очень повезло: наконечник едва вошел в плоть, задел только мягкие ткани, да и держался неясно на чем... Стрела почти упала папе в руку, осталось только рану обработать. Прямо-таки чудеса выживаемости, как он сказал. Может, птица ещё и не совсем ослепнет после такого. Но папа хмурится, когда смотрит на неё всю, на её перья и хлипкое тельце. — Это случайно не птица той странной породы, про которую ты меня спрашивал? — Она самая, я её уже четвертый раз вижу! А её сородичей, кажется, ни разу не видел... — И правда похожа на фазана, но это не он. Наверное, она отбилась от своей стаи, и поэтому еле может добыть себе пропитание в одиночку. Слишком тощая, смотреть жалко... и перья выцвели. Не трогай её, она может чем-то болеть. — Но она же просто... — Аделинда, унеси её в пристройку, пожалуйста. Пускай за ней присмотрит Эрнест. На блюдце ей можно насыпать зерна, ягод или хлебных крошек. Воду тоже не забудьте. Дилюк цепляется за рукав его рубашки. — Нет, папа, пожалуйста, пускай она побудет тут, или я не буду спать, а всю ночь просижу в пристройке! Ты же сидишь у моей кровати, когда я болею! — Дилюк... — Ей тоже плохо и больно! Я не буду её трогать, обещаю, только пускай она останется здесь! — Ей может стать хуже ночью, а ты этого даже не заметишь. Нужна помощь опытного человека, понимаешь? — Х-хорошо, но... пожалуйста, можно мне побыть с ней? Папа переглядывается с Аделиндой. Он мотает головой, а та сверлит его взглядом. Потом папа вздыхает. — Только недолго... и под присмотром Эрнеста. Ты же доверяешь ему? — К-Конечно... — Вот и хорошо. Одевайся теплее, снаружи мокро и холодно. Дилюк послушно вскакивает, бросается к шкафу, достает свой плащ и теплые вещи. Аделинда спешит выйти из комнаты, папа тоже идет за своим пальто и зонтом для них. Уже через несколько минут они стоят снаружи, под темным и тяжелым небом, по щиколотку в грязи и слякоти. Корзинку с птицей несет папа — Дилюку её тронуть так и не разрешили. Аделинда находит Эрнеста, и когда они все вчетвером собираются в пристройке, ему объясняют, что произошло. Дилюк не совсем понимал, зачем нужна пристройка. Это было большое теплое помещение, что-то среднее между сараем и складом, где хранили разное оборудование. Ещё можно было подняться на большой чердак и худо-бедно переночевать там или вздремнуть днем. Изредка работники пользовались этой возможностью. Эрнест помещает корзинку на солому, достает ещё одно покрывало, чтобы птица не замерзла, и зажигает рядом с её корзинкой лампу. Дилюк кутается в плащ и садится на подушку, которую ему стелют рядом, а Аделинда приносит для птицы немного еды и воды. Та успокоилась, задышала ровнее. Папа перевязал ей глаз марлей с целебной мазью. Аделинда уходит, чтобы закончить дела на кухне, папа хочет вернуться к работе с документами. Он просит Дилюка поскорее возвращаться в поместье, заманивает назад горячим шоколадом и вафлями, но тот заявляет, что останется в сарае. Папа с тяжелым вздохом возвращается назад. Птица клюет еду так, будто добавки ей не дадут больше никогда в жизни. Дилюк обнимает свои колени и радуется её аппетиту, а Эрнест сидит вразвалку на табурете в углу. Они молчат до тех пор, пока Эрнесту не надоедает, и тот не подходит ближе. — Странно всё это, господин Дилюк... — говорит он, обходя корзинку с разных сторон, — с чего вдруг к Вам фазан на балкон нагрянул, ещё и в грозу? Или какой-то родственник фазана... — А такое бывает очень редко? — Видите ли, фазаны хоть летать и умеют, но очень этого не любят... скорее побегут, чем полетят. Полеты у них припасены на случай крайней опасности. Но раз у этой птахи стрела в глазу была, значит, какие-то изверги на неё охотились перед грозой... Умудрилась же выжить. — Может, её благословил Архонт! — Разрешите-ка, я на неё взгляну получше... Эрнест склоняется над корзинкой, и птица шарахается от него. Тот не тянет к ней руки, но Дилюк думает: если бы его изучали таким внимательным взглядом, он тоже отшатнулся бы. — Судя по окрасу, это всё же мальчик... Я сначала решил, что это дождь его так потрепал, но теперь вижу, что дело в другом... — Эрнест задумчиво чешет подбородок, будто сомневаясь, стоит ли говорить дальше. — Смотрите: его обтерли насухо, а перья у него всё равно на мокрую тряпку похожи, поредевшие и ломкие... У птенца явно истощение. Не знаю, как его ещё ветром не сдуло. Даже хохолок поник, и на клюве у него какие-то странные пятна... — Он голодный, ему плохо! И если он болеет, мы ему поможем! Ты же это умеешь, Эрнест?! — Ну, вы́ходить-то можно, только вот эта рана... — Он неловко сцепляет пальцы. — Знаю, птаха Вам приглянулась, но должен предупредить: Вы не слишком надейтесь на неё, господин Дилюк. До рассвета может не дожи... Он резко поворачивается к Эрнесту. — Если ты только и можешь, что плохое говорить, уходи, пожалуйста. Это его правда разозлило. Дилюк хмурится так сурово, как только умеет: пытается вспомнить, как это делал папа. Эрнест извиняется и отступает, но спешит напомнить, что он полжизни провел на ферме, и уж в животных знает толк — он ведь добра желает, чтоб не пришлось потом расстраиваться зазря. Дилюку всё равно. Он строгим голосом приказывает принести птице ещё еды с кухни. Эрнест мнется, но он вынужден уйти из пристройки. И правда, ну что такого особенного в этой птице, откуда эта привязанность?.. Всё из-за тоски по маме, от отчаянного желания завести друзей, или хотя бы зверушку? До смешного жалко. Птица как птица. Приглянулась и всё тут, разве это так странно? Она сама к нему ластилась, бродила у их дома, значит, и ей это место приглянулось. Вот бы ещё она прилетела днем, а не на ночь глядя, здоровая и без ран... Его страшно клонило в сон, пока он не услышал грохот на балконе, и тут — такое событие. Он жалкий, и птицу тоже жалко. На глазу, наверное, останется шрам... Она и правда такая маленькая и тощая, что неясно, сколько ей осталось, как она вообще выжила... Сердце щемит. Надоело терять. Надоела смерть. Кажется, у Дилюка текут слёзы, потому что мама умирала так же: бледной, тощей и больной, дрожащей от озноба, как эта несчастная птичка; и с горя он тянется обнять её, потому что не мог обнять маму напоследок, пока она ещё дышала. Птица почему-то не дергается, почему-то она позволяет прижать себя к груди — даже не верится, что настолько привыкла к людям, ведь они недавно пытались её убить. Или привыкла к Дилюку. А могла ли... могла ли мама спуститься с Селестии и превратиться в птицу, как Веннесса когда-то превратилась в сокола?.. Это всё чепуха, сказка какая-то, но ему слишком горько и обидно, чтобы в неё не верить. Наверное, тонкие перья птицы снова намокнут — уже от его слёз. Она издает слабые звуки, но в них нет недовольства. — Живи, — бормочет он сквозь всхлип, — пожалуйста, хоть ты живи... Я не дам тебе умереть... Он боится, что сейчас войдет Эрнест, застанет его в таком виде, и будет очень стыдно, но Эрнест всё не приходит и не приходит. Вдруг он вообще пошел домой? Темно уже, весь дом давно бы спал, если бы не гроза и не птица. И Дилюк бы спал... Может, птицу тоже клонит в сон после еды и погони, поэтому она уже ничему не сопротивляется. Он как будто убаюкал её... Раньше это его баюкали, а теперь он может ответить тем же, тоже подарить добро, и это приятно. Глаза закрываются. — Останься со мной хотя бы до рассвета, — говорит он почти неслышно, проваливаясь в сон. Под веками у него размытая картинка с утёсом Звездолова и маминым силуэтом. — Нет, останься насовсем... Пожалуйста, я буду беречь тебя, только не уходи, м... — Правда? — Да, — отвечает он, и только после этого спрашивает себя, кто с ним говорит. — Знаешь, мне бы тоже этого хотелось. Голос звучит ровно и тихо, но болезненно. Голос мальчика, как будто его ровесника. Он отодвигает от себя птицу, и ему кажется, что это говорила она. Дилюк точно спит, иначе быть не может. Только что он видел перед глазами маму, а теперь слышит нечто невероятное. — Ты... — У него с десяток вопросов о том, что происходит, а это значит, что он заснул неглубоко, просто задремал. Это значит, что волшебство сна может мигом развеяться, а он хочет сохранить его ещё ненадолго. — Что мне сделать, чтобы ты осталась... остался со мной? Птица мычит совсем как человек, и во сне её маленькие черные глаза синеют. На этот раз Дилюк отчетливо видит, как птица открывает клюв. — Хм... Если я останусь, значит, ты будешь моей семьей? Моим домом? — К-конечно, — выпаливает он. Дилюк хотел бы начать с гостеприимства и дружбы, но если для птицы всё было так серьёзно... Хозяев и питомцев можно назвать и друзьями, и семьей, верно? Она ласково смотрит на него ледяными глазами. — Тогда обещай, что мы всегда будем вместе, несмотря ни на что... всегда будем связаны, словно кровью, и никогда не отвернемся друг от друга ни в горе, ни в счастье. Это всё, о чем я прошу. Повтори обещание, если согласен. Она говорила медленно, словно это было не обещание, а заклинание, и она хотела убедиться, что все слова произнесла верно... произнес. В голове не укладывалось, что птица говорит голосом мальчика. Дилюк прокашливается. — Я... обещаю всегда быть с тобой, несмотря ни на что, никогда не отворачиваться от тебя ни в горе, ни в счастье, и быть связанным с тобой, словно кровью... — Кажется, он ничего не забыл. И правда, эти слова — будто заклинание, сон во сне. — Какое хорошее обещание. — Голова птицы снова льнет к его рукам, и он осторожно гладит её. — Мы скрепим его чуть позже... Ладно? — Только выживи, только будь со мной... пообещай в ответ... — А если однажды мне придется уйти? — Ты свободная птица! Я буду счастлив, если ты пробудешь со мной хотя бы один день... Пахло сеном и сыростью, свет лампы отбрасывал тени на деревянную стенку. Впервые за долгое время Дилюк видел, как его тень обнимает чужую. Если приглядеться, она и правда больше походила на силуэт мальчика, нежели птицы... — Я обещаю выжить и остаться с тобой. Птичья лапка уперлась ему в живот, будто рука. Кажется, он слышал, как вошел Эрнест, но Дилюку было всё равно. Он спал и видел, как во сне сбывается его мечта о настоящем друге. *** Наутро Дилюк просыпается в своей кровати. И просыпаться не хочется, если честно. Конечно, всё это был сон: и гроза, и птица, и волшебство... Он потягивается, запускает руку в спутавшиеся волосы и находит там пару соломинок. Не сон? Он правда был в пристройке? Дилюк наспех одевается и спускается вниз, чтобы найти хоть кого-нибудь, кто расскажет ему о прошлой ночи. Он несется на первый этаж, и его топот слышит Аделинда, стоящая у подножия лестницы. — Доброе утро, господин Дилюк, я уже хотела будить Вас на воскресную мессу... С Вами всё хорошо? Вы бледный... — Д-доброе утро, Аделинда! — Он цепляется за перила. — Скажи, что было вчера? Что с птицей? Аделинда отводит глаза. — Я... не знаю, господин Дилюк. Наверное, она улетела. — Она же б-была слабая и раненная, разве она могла улететь куда-то? — Эрнест присматривал за ней и за Вами, пока Вы не уснули в пристройке. Он отнес Вас в кровать, а когда вернулся, птицы уже не было. — Ерунда какая-то! Он что, и... избавился от неё?.. — Что Вы. Это невозможно, господин Дилюк. Я против жестокого обращения с животными, поэтому проверила лично, не натворил ли Эрнест чего... но её правда не было в пристройке. Ни следа не осталось. — Я сам хочу посмотреть! — После мессы, — она мягко улыбается ему, будто он капризничает. — Идемте завтракать. Дилюк бы взбунтовался, убежал бы в пристройку, но папа не обрадуется, если будет искать его по всему поместью, и они опоздают на мессу. Аделинда поправляет воскресный костюм на Дилюке и ведет его в обеденный зал. Папа уже там, читает утреннюю газету. Дилюку он рассказывает ту же историю, что и Аделинда. Всё сходится. Всё, кроме того, что раненная и голодная птица исчезла посреди страшной грозы. Дилюк думает о ней половину мессы и сам не понимает, почему. Этот его сон... Что это значило? Он молился о друге, он мечтал, чтобы кто-то был рядом с ним всегда-всегда, и вот, чем всё обернулось? Сном с говорящей птицей? — ...но кто же ты, человек, чтобы задавать такие вопросы Архонту? — зачитывает дьякон Далий. Его голос звенит среди собора чисто, как колокол, и будит сонных прихожан. — Ведь не спрашивает же глиняный горшок у горшечника: «Почему ты создал меня таким?» И разве глина не подвластна воле горшечника, когда он превращает кусок глины в особый сосуд или в простой кувшин? Папа говорил, мессы нужны за тем, чтобы извлекать для себя уроки на будущее — это всё равно, что посещать занятия по богословию, только здесь нет учителя, который будет толковать за тебя писания великих последователей. Нужно дойти своим умом, как применить наставление в повседневной жизни. Поэтому эти уроки — самые сложные. Они возвращаются домой после мессы, и за обедом папа по привычке спрашивает, готов ли Дилюк к завтрашним занятиям. Он отвечает не сразу. — Опять не сделал математику? — Просто отложил... — Что ж, время вышло. Дилюк поджимает губы. Уж точно не математикой он хотел заняться после обеда, он хотел проверить, в своем ли он уме, и не наврали ли ему взрослые-живодеры, но под строгие взгляды папы и Аделинды он вынужден отправиться к себе, чтобы доделать задание. Ну ладно история, ладно география, словесность, военное дело — это ещё интересно, но математика?! Да чтоб ей пусто было. А учитель по ней, как назло, самый строгий и увлеченный своим предметом: ему прямо-таки доставляет удовольствие сидеть и часами разбирать дурацкие примерчики с неизвестными переменными. Над дурацкими примерчиками, заданными к занятию, Дилюк корпит куда дольше, чем хотелось бы, почти до самого вечера. Попросил бы папу помочь, но как-то стыдно — в последнее время он и так часто к нему обращался за помощью, доставлял хлопот... Как будто у папы своих дел мало. Когда он закончил упражнения, уже стемнело, и снова пошел страшный дождь, как вчера. Хорошо, что он всё доделал, а то рокот молний и барабанный стук капель по окну отнюдь не располагали к вычислениям. Дилюк хочет гордо пойти к папе и заявить, что сам во всем разобрался, но папы в кабинете нет. На первом этаже раздаются шум, возня, оханье. Только сейчас Дилюк замечает, что горничных на втором этаже тоже не видать. Он спускается вниз по лестнице и видит, что все стоят в главном зале, а его папа ведет кого-то к камину. Это маленький мальчик, закутанный в большое полотенце, принесенное горничными. Дилюка никто не замечает, и он тихонько идет следом за всеми. Папа усаживает мальчика на диван перед камином и тихо заговаривает с ним. Моко передает мальчику кружку, и он тут же вцепляется в неё, хочет выпить залпом, но вдруг его передергивает. — Не торопись, горячо же, — говорит Хилли. — Я принесу тебе воды, если хочешь пить, а чай для того, чтобы согреться. — У... угу... — Раздается всхлип. — Ну-ну, не плачь, всё хорошо, — папа осторожно хлопает мальчика по спине, — ты в безопасности, можешь переждать грозу у нас. Так куда делся твой папа? — Он... — снова всхлип, — он... — Что здесь происходит? Все оборачиваются на голос Дилюка, и мальчик тоже. Блестящие от слёз синие глаза смотрят прямо на него. Нет, только один глаз. Второй скрыт за куском белой марли, неуклюже обернутой вокруг головы. Дилюку кажется, что поджатые губы мальчика на миг растягивает ухмылка. Папа переглядывается с Хилли, делает ей какой-то знак, и она берет Дилюка под руку, чтобы увести его подальше. Хилли тихонько объясняет ему, что случилось, что в свете молний Аделинда заметила за окном ребёнка, бродящего у винокурни, и сообщила господину Крепусу. Она думала, это соседский ребёнок, и он вот-вот побежит домой, прочь от непогоды, но мальчик слишком долго стоял под дождем. Оказалось, он потерялся. Его отец ушел куда-то несколько часов назад и до сих пор не вернулся. Мальчик весь дрожал от холода, всхлипывал через слово, поэтому расспросить его толком не удалось. Господин Крепус приказал отогреть его, накормить и напоить. Мальчик переждет грозу в поместье, и тем временем они попытаются разузнать, где его отец. Дилюк слушает её вполуха, а сам всё смотрит в сторону камина, где вновь объявился кто-то с раной на глазу, кто-то загнанный и тощий, застигнутый грозой врасплох. Кто-то со спутанными грязными волосами и синими глазами. Хилли отводит Дилюка назад в спальню и оставляет его восвояси. Наверное, думает, что в гостиной он будет только мешаться, для него это слишком неожиданная новость, вот он и впал в ступор. Она ничего не знает. Дилюк не зажигает в комнате свет. Он падает коленями на коврик, на котором молился каждую ночь перед сном, сцепляет руки и смотрит в потолок с таким ужасом, будто на нем зажглась звезда. *** Мальчика зовут Кэйа. Он не знает наверняка, сколько ему лет, но выглядит как ровесник Дилюка. Кэйа говорит, что свою фамилию не помнит — точнее, фамилия у него определенно есть, но она какая-то сложная, выговорить её он не может. «Рагнвиндр» тоже выговорить не может, аж стыдится этого и снова всхлипывает. Поэтому папа разрешает ему называть себя «господин Крепус» вместо «господин дяденька». Гроза всё не стихает, и для Кэйи готовят гостевую комнату. Служанки находят для него старую одежду Дилюка. Ещё они беспокоятся, как бы рана на глазу Кэйи не загноилась, но тот говорит, что всё в порядке, его глаз полностью зажил несколько недель назад, не надо его трогать. Он самостоятельно меняет себе повязки и мажет шрам мазью, которую ему предлагают. Отец так и не возвращается за Кэйей: ни в ту ночь, ни днем, ни на следующий день, ни на следующей неделе. В Спрингвейле и Мондштадте развешивают объявления о потерянном ребёнке с фотографией Кэйи и скудными описаниями его отца, но никто на них не отзывается. Папа обращается за помощью в Департамент по делам граждан, и там тоже разводят руками. Если родители так и не нашлись, мальчика можно пристроить в приют при церкви. Кэйе об этом они говорят не сразу: сначала папа заходит в комнату Дилюка одним тихим вечером и спрашивает совета. Действительно, можно объяснить Кэйе, что о нем как следует позаботятся в приюте. И всё же приют — не лучшее место для ребёнка... Так что им делать? Спросить Кэйю, не хочет ли он остаться у них в качестве слуги? Но использовать детский труд — это как-то... — Он всё равно может остаться у нас, — перебивает Дилюк. — Просто так. — Просто... так? Разве ты не будешь против? — Нет, папа. — Дилюк качает головой. — За эти недели я узнал его получше. Думаю, Кэйа хороший, хотя и очень тихий... И это хорошо, что мы его приютили. Я расстроюсь, если он попадет в приют или будет мыть полы в нашем доме. — Всё-таки у тебя слишком доброе сердце, — папа вздыхает и берет его ладони в свои. — Ты точно осознаешь, что это значит? Если его отец так и не объявится, потом мы не сможем попросить Кэйю, чтобы он ушел, это будет неправильно. Он останется с нами насовсем. У него будет своя комната, как у тебя. Мы станем есть все вместе, ходить на мессы, он будет учиться и тренироваться вместе с тобой. Ты готов к этому? Готов делить с ним то, что имеешь, и стать для него будто старшим братом? Наверное, папа не заметил, но руки у Дилюка похолодели. Эхо его сна: «Обещай, что мы всегда будем вместе, всегда будем связаны, словно кровью». — Я готов, — отвечает он, глядя папе в глаза. — Обещаю! Папа спросит об этом ещё не раз — это должно быть взвешенное решение, говорил он, — прежде чем сообщить Кэйе новость за обедом. «Я хотел бы обсудить твое пребывание здесь», начинает папа, и Дилюк замечает, что Кэйю передергивает, губы у него дрожат. Он роняет вилку на стол и просит не выгонять его. — И не думали, — папа спешно машет руками, — напротив, я хочу сказать, что ты можешь оставаться у нас, сколько захочешь, пока твой отец не вернется. Мы как бы станем... твоей гостевой семьей. — Я уже не верю, что он вернется... — бормочет Кэйа. — С-спасибо за Вашу доброту, господин Крепус, спасибо Вам большое-пребольшое! — Благодари Дилюка. Это он предложил. Отец что, нарочно его выгораживает, чтобы их подружить?! Дилюк тут же утыкается лицом в тарелку, чтобы не видеть взгляда Кэйи, но взгляд у того слишком счастливый. — Спасибо Вам, господин Дилюк! Я не подведу, обещаю, я не буду вам обузой, я всё буду делать, как вы скажете! — Просто Дилюк. Сказал же, не называй меня «господином»... — Х-хорошо... Впервые он видит Кэйю таким оживленным. Прошло почти две недели с тех пор, как тот появился в их доме, но за это время Дилюк так и не понял, что Кэйа за человек. Говорил он мало, ходил по комнатам с большой осторожностью, со всеми был чересчур вежлив. Горничные отгоняли его от спальни Дилюка, потому что Кэйа часто подходил к ней, когда у того шли занятия, а в другое время Дилюка под каким-нибудь предлогом отгоняли от комнаты, где поселили Кэйю. Непонятно, почему так. Все переживали, что они наговорят друг другу чего-нибудь обидного? Папа, видимо, и вовсе считал, что Дилюк не потерпит чужака в их доме. Папа не знал про обещание. Не знал, как Дилюк умолял небеса о друге. Не знал о пророческом видении, которое Барбатос послал ему в дождь вместе с птицей. Во всех писаниях, которые зачитывали дьяконы на мессах, птицы всегда передавали какие-нибудь послания. Должно быть, к этому посланию птица готовила его с первой их встречи у винокурни, и после, в лесу. Она признала Дилюка, когда позволила себя накормить. С появления Кэйи он перестал класть в кормушку зерно для других птиц — этим занимались служанки. Ведь не просто так Кэйа объявился на пороге их дома ровно на следующую ночь, такую же дождливую; не просто так походил на птицу из сна и потрепанным видом, и синими глазами, и белой повязкой. Кэйа утверждал, что глаз потерял в недавней потасовке: во время странствий на них с отцом напали бандиты. Даже кожа у него смуглая, будто темное оперенье. Не зря же в видении он был птицей, которая не встречается в краях Мондштадта! Кэйа с отцом родом откуда-то издалека. А что же означала ледяная корка на ране птицы? Оказывается, у Кэйи есть Крио Глаз Бога — об этом Дилюк узнаёт случайно, когда они гуляют у реки неподалеку от поместья. Кэйа неловко запинается о камень и едва не падает в воду, но вместо этого его тело приземляется на тонкий лёд. Дилюк наблюдает за этим со стороны, разинув рот. — Ай-яй-яй... — Кэйа потирает ушибленный локоть и пытается встать. Дилюк не может очнуться от ступора, чтобы ему помочь. — Т-ты в порядке? Это ты лёд наколдовал?! Наконец его отпускает оцепенение. Дилюк идет подать Кэйе руку, но тот почему-то отворачивается от него. — Я, — тихо отвечает Кэйа и снова пытается встать сам. Он поднимается на ноги, но едва не падает снова: видимо, лёд очень скользкий. — Теперь всё, да? — Что «всё»? — Совсем всё. Мне тут больше не рады, да? Только не говори пока господину Крепусу, пожалуйста, я вот так сразу не смогу придумать, куда мне уйти. — Ты о чем вообще? — Дилюк сердито складывает руки на груди. — Это же круто, что ты сам себе лёд наколдовал! Я вот так не умею, а хотел бы! — Да зачем тебе это проклятие Селестии? Лучше быть свободным от него... С берега Кэйа глядел на тающий по волшебству лёд так, как никогда бы не взглянул Дилюк: с отвращением, будто Глаз Бога — это на самом деле какой-то Глаз Демона. — Слушай... ты, наверное, чего-то не понимаешь. Ты вырос где-то далеко от Мондштадта, так? Может, там вы Глаза Бога и принимаете за проклятие, но здесь мы считаем их благословением, которое дают только избранным. — «Избранным»? Разве?.. — Конечно. — Дилюк многозначительно кивает: приятно, что он сказал такие правильные слова, и что ему поверили. — Никто не прогонит тебя из-за того, что ты особенный. Уж точно не я и не папа. — С... спасибо тебе, Дилюк. Спасибо вам обоим. — Почему ты вообще прятал свой Глаз Бога? Он у тебя где-то в кармане, да? Кэйа кивает. Из глубокого кармана шорт, которые когда-то носил Дилюк, он достает Глаз Бога и показывает ему. — Извини, что сразу не сказал вам. У нас принято их прятать. Если показываешь Глаз Бога — значит, ты готов драться. Вдруг вы решили бы, что я хочу на вас напасть. Глаз Бога у Кэйи светло-голубой, и когда Дилюк заносит над ним руку, её обдает холодом. Он ещё никогда не видел Глаз Бога так близко. — Кэйа... Никогда не бойся и не стыдись того, кто ты есть. Ты всё можешь мне рассказать, — произносит Дилюк и несмело хлопает его по руке. Папа говорил, что он должен быть для Кэйи словно старший брат: почему-то ему казалось, что старший именно так и сказал бы. Кэйа смущенно кивает. — А «у вас» — это где? Откуда ты всё-таки родом? — ...мы с папой пришли с востока. — Я не очень хорошо знаю карту. Ты про Инадзуму? Кажется, это на востоке от нас. — Наверное. Я вот совсем не знаю карту, — Кэйа пожимает плечами. — И о папе думать не хочу, пока он за мной не вернется. А он не вернется. Кэйа наспех прячет Глаз Бога в карман шортов и шагает вперед. Под ботинок ему попадается камушек, и он со злостью пинает его. — Вот мой папа обязательно вернулся бы за мной, — говорит Дилюк, — а твоему с чего бы не возвращаться? Вдруг Кэйа резко останавливается и замолкает. — Может, он уже умер. — Эй, да почему ты так говоришь?! Это очень страшные слова... — Не знаю, почему. Просто. — Кэйа стоит к нему спиной, а когда поворачивается, на его губах Дилюку чудится извращенная ухмылка. — Для меня так точно умер. Да нет же, показалось. Вот губы Кэйи дергаются снова, точно от горечи. Если бы папа вот так бросил Дилюка у чужого дома в грозу, ему бы тоже было очень горько и обидно — он даже представить не может, насколько. Конечно, тут и не такие слова сорвутся с языка. — Он придет за тобой, слышишь? — Дилюк берет Кэйю за плечи и заставляет посмотреть ему в глаза. — А если не придет, если ты ему не нужен... то и он тебе не нужен, теперь ты будешь с нами. Мы тебя не бросим, Кэйа! Я тебя не брошу! Он вздрагивает в его руках, как хрупкое маленькое создание, и будто ищет что-то в лице Дилюка. — Какое... хорошее обещание. Хватка Дилюка на его плечах слабеет. Кэйа улыбается и сам весело хлопает его по плечу, а потом предлагает Дилюку порисовать что-нибудь палочками на песке или поиграть с камушками. Архонты уже поиграли с их судьбой.