Останься до рассвета

— Вставай, — острый клюв задевает его щеку, но не царапает её. — Пора идти. Они просыпаются к закату. Кэйа явно очнулся раньше, потому что рядом с их лежбищем Дилюк обнаруживает горстку ягод и закатников. Съестные запасы из сумки Дилюка им тоже пригодятся. — Примерно так ты питался, пока не встретил меня? Павлин трясет хохолком. — Да. До сих пор падаю со смеху, когда вспоминаю, как ты пытался меня кормить в детстве. Я хотел разворошить кормушку, а ты мне зерно на листочке подсовывал. — Я тогда вообще думал, что ты странная курица, — обиженно отвечает Дилюк. — Потом Эрнест сказал, что ты, наверное, фазан. И только после твоего появления я узнал про неких «павлинов». Уже тогда было подозрительно. — Да-да, конечно, ты всё знал с самого начала, только долгие годы не мог застать меня за превращением. А ещё мне повезло, что ты такой верующий. Меня на мессах едва не тошнило, пока папенька радовался за троих, какая у нас благочестивая семья. — Не смейся. Я до сих пор не верю, что Барбатос и другие архонты могли совершить... то, о чем ты рассказываешь. — Правды уже не узнать, меня там не было. Остались лишь предания, которые передаются из поколения в поколение. — Кэйа бьет крылом по его ноге. — Идем уже, пока ещё больше хиличурлов не вернулись с охоты к ужину. Дилюк поднимается с травы. Идти и стоять стало чуть легче — теперь хотя бы ноги не подкашиваются. — К ужину?.. У них что, такой же распорядок дня, как и у людей? — Да, выглядят как нелюди, а распорядок дня совершенно людской. Как и у любого племени. Они продолжают идти меж деревьев, но уже по склону, который возвышается над ущельем. Отсюда и правда видно, как по тропинкам хиличурлы возвращаются с охоты. Мелкие особи тащат за собой белок и хорьков, покрупнее — несут за плечами по небольшому кабану. Один хиличурл подбегает к соплеменникам чересчур робкой и женственной походкой, помогает разгрузить добычу — может быть, это... чья-то жена? — А смогли бы мы... вылечить и их? — спрашивает Дилюк. — Лечить не от чего, — низко говорит Кэйа. — Если я родился человеком, то они появились на свет уже... такими, это нормальное состояние их организма. Вероятно, ещё не родился тот алхимический ум, который смог бы вернуть им человеческий облик. Вторую Золото мир пока не видывал. Хотя поговаривают, что она успела передать свои знания ученику, но правда ли это — никто не знает. Самый распространенный слух гласит, что это ещё одно её искусственное отродье, только с человеческим лицом. Прятаться оно может на Драконьем хребте, где покоятся останки Дурина. Дилюк сбавляет шаг. — Стой. В ордене с недавних пор ходит байка о Драконьем хребте... Думаю, ты и сам слышал. Рыцари туда редко заявляются. Обычно там проводят тренировки на закаливание для новичков, которым от переохлаждения и не такое почудится... В последнее время рассказывают, будто порой они видели в горах странного человека, точно не путника, но ни разу не смогли подобраться к нему близко. Когда пытались, он исчезал во льдах. И якобы пару раз на хребте находили следы брошенного алхимического лагеря... Фатуи таким обычно не занимаются, но мы всегда думали на них. А теперь, когда ты заговорил про Золото... Нет ли тут связи? Кэйа качает головой. Его перья отливают бирюзой среди зелёной травы. — Кто знает. Даже если предположить, что этот ученик существует... Если он и показывался людям, то лишь за тем, чтобы их изучить. Может, исследование хребта ему уже наскучило, и он устал любоваться ледяными пещерами? Ещё и прятался так долго, что о нем стали ходить байки... Должно быть, это очень древнее существо. — Но я уверен, мы справимся силами орденских алхимиков. Если бы не Хильда... — Ну, твои совиные черты скоро должны пропасть, тяжелее всего в первые дни. Потом мы дождемся, когда вернется отец, и ты пойдешь к магистру, объявив всем, что в ущелье Дадаупа на нас напали хиличурлы, и мы заразились во время путешествия. Тогда уж никто не запрёт нас в алхимическом корпусе ордена для исследований... побоятся последствий. — Удивительно, что ты обращаешься павлином, а не змеей, — Дилюк усмехается. — Спасибо за комплимент. А я не удивлен, что ты стал совой. Он редко видел Кэйю таким, как этой ночью: тот всегда был колким на язык, и свое мнение у него было, но он оставлял его при себе, держал лицо верного товарища и услужливого подчиненного. Высказывался лишь тогда, когда Дилюк советовался с ним или готов был принять неправильное решение. Половина того, что он знал о Кэйе — неправда. Образ товарища посыпался на глазах: не столько верный, сколько умеющий держать язык за зубами; не столько услужливый, сколько изворотливый. Дилюк и раньше замечал в нем эти качества, но лишь изредка; они прятались глубоко внутри и почти не давали о себе знать... до сегодняшнего дня, когда Кэйа рассказал, как жил во лжи всё это время. Его хитрость должна была отвращать. Превыше всего Дилюк ценил рыцарскую честь и благородство, а не умение всех обмануть и выкрутиться, но почему-то... в Кэйе его это не отталкивало, лишь восхищало. Хотелось переиграть его и посмотреть, чем ещё он сможет удивить. Такого духа соперничества он не чувствовал между ними с детских лет. Это походило на страсть. Чушь какая. Он проводит языком по искусанным губам и шагает дальше, вслед за Кэйей. К ночи они добираются до Спрингвейла — почти во всех домах уже погасли огни, но им всё равно лучше держаться подальше от деревень. До винокурни осталось идти совсем немного. Они заваливаются в поместье, как в свое укромное убежище — здесь ни хиличурлов, ни любопытных глаз, ни природных аномалий. Не успевает Дилюк отдышаться, как Кэйа взлетает на второй этаж, к себе в комнату. Выходит он оттуда уже человеком, да ещё и в штанах. — Я как-то отвык летать голышом по лесам и полям, — громко отвечает он, когда Дилюк долго смотрит на него. — Не самое приятное ощущение. — А по дому ходить голым тебе нравилось, пока никого нет, — подкалывает Дилюк. В прихожей он расстегивает походный плащ и стягивает с себя ботинки. — Это другое! Да и видел меня только ты, а не все хиличурлы Дадаупа напару со зверьем и деревенскими, — ворчит Кэйа и снова исчезает в своей комнате. Они приходят в себя после долгой дороги, переодеваются и ужинают наспех жареным мясом с картофелем. Дилюк спрашивает, не принести к столу ли зерна на листочке, и Кэйа едва не протыкает его руку вилкой. В тот момент очень хотелось схватить пальцы Кэйи и поцеловать, но это было неуместно — они ели. Дилюк сам не понимал, что на него нашло. После ужина они отправляются в библиотеку. Дилюк хочет показать Кэйи записи мамы, но обнаруживает, что тот глядит на них слишком скучающе, будто из вежливости. Когда он спрашивает об этом, Кэйа признается, что когда-то уже тайком заглядывал в её записи, но едва мог разобрать почерк, а когда разбирал — не находил там нечего интересного. История одного убийства и куча алхимических формул. В записях Дилюк показывает Кэйе места, которые показались ему наиболее интересными. С алхимией Кэйа всегда был не в ладах, и в ней Дилюк понимал немного больше него. И потому, что был сыном алхимика, и потому, что чаще общался с алхимиками в силу своего положения в ордене. — Она несколько раз заменяла вот эти части формулы, — он сосредоточенно водит пальцем по листу, но кажется, что Кэйа всё равно ничего не понимает. — Пробовала разные варианты. Я так понимаю, остальное работает стабильно, проблему прежде всего стоит искать в этом месте. А теперь представь, что будет, если мы покажем эти записи кому-то толковому. Кэйа пожимает плечами. — Я не повторю ошибок отца. Экспериментов на себе ставить не позволю, и на тебе тоже. Дилюк барабанит пальцами по столу. Сам он готов на эксперименты, но ему тоже не хотелось бы закончить, как мама. — А другие каэнрийцы... если бы они согласились? Или ты встречал земляков только однажды? — ...нет, — нехотя отвечает Кэйа. — Я знаю пару мест с их поселениями. Но если однажды создадут лекарство, я пойду к ним один. Не смейте их трогать. — Кэйа, я и не думал... — Прости. — Он резко вдыхает. — Давай просто не забегать так далеко. И уже очень поздно, вообще-то... Голова пухнет от формул. Дилюк закрывает книгу и встает, чтобы положить ее на место. Кэйа встает вслед за ним, гладит по плечам, будто извиняясь, и Дилюк отлично понимает, что так его успокаивают перед сном. Когда он чистит зубы, из зеркала на него всё ещё смотрят жёлтые глаза, но уже не такие яркие. Чернота на коже спустилась от предплечий к запястьям. На них ложатся смуглые руки с уже подстриженными ногтями, и Кэйа шепчет ему про усталость, ведет Дилюка в постель. Совсем недавно они лежали в ней совершенно счастливые, без обмана и откровений. Так казалось. Дилюк ложится первым. Кэйа сидит на кровати, и он повернут к нему спиной. Кажется, что сейчас его кожу снова разорвут белые перья с красными глазами, и они будут смотреть на Дилюка всю ночь, пока тот не свихнется, но этого не происходит. — У тебя какой-то... безумный взгляд, — говорит Кэйа, заползая к нему под покрывало. Дилюк сглатывает. — Я думал, отец убьет меня за то, что я касался брата... а теперь думаю, что это ещё пустяк. Особенно по сравнению с заразой, которая заставляет людей терять рассудок... становится нелюдями. — У меня наоборот. — Кэйа разглядывает свои руки. — Раньше думал, меня выгонят, когда узнают, что я такое. Теперь думаю, что выгонят из-за тебя. — Я не позволю. — Если алхимики и запрут нас, то вместе? — Вместе. — Дилюк хватает его за запястье, и Кэйа поворачивается к нему лицом. — Что бы ни случилось. «Покуда ты будешь моим щитом, я буду твоим мечом». — Это всё замечательно, но оружие у нас отберут первым делом. — Теперь у нас есть когти. — Он показывает ему руку. — Не поможет. — Тот отпихивает его. — Ты такой наивный, Люк. Ещё ни дня не прожил в шкуре беспомощной птицы. — Надеюсь, этого и не будет. Да и в облике белого павлина ты отнюдь не выглядишь беспомощным. — Ну, в этой форме я куда лучше контролирую свои способности Крио. Дай угадаю, больше всего тебя напугали красные глаза в хвосте? — Да, — говорит он и нехотя пялится на красный глаз Кэйи с черной склерой. — Будто из самой Бездны смотрят. — А, у меня такое же ощущение. Правда, я точно не знаю, кто это смотрит. Может быть, души или элементальные останки тварей, которых когда-то поглотили мои предки. Дилюк ждет, когда Кэйа засмеется, но он не смеется. — Если это шутка, то никудышная. — Не бойся, тебя я не съем, братец. Не сегодня. — Он заползает на него сверху и кладет подбородок на грудь Дилюка. Красный и голубой глаз смотрят на него, не моргая. — Знаешь, больнее всего было, когда ты сказал больше не называть тебя братом. А может... давно пора перестать. С братьями так не поступают. Дилюк не может понять, о чем он говорит — об их связи или об обмане, но это неважно. Он касается руки Кэйи, в очередной раз жмется шрамом к шраму. — Нет, это я вспылил. Всё равно мы братья по оружию и по духу, даже после... всего этого. Клятва слишком многое значит для нас обоих. — Да уж... — Грудь Кэйи прижата к его, и Дилюк скорее чувствует, чем слышит, как в ней гудит смешок. — А клятву возлюбленных я пока не готов дать. — Есть и такая? Каэнрийская, что ли? — Да. Если тебе так интересно, попробую перевести. — Он недовольно прокашливается. — «Клянусь тебе, любовь моя... и сердцем, и душой, что буду твоим, и всё, что я есть, вверяю тебе. Впредь ты мое счастье и мое горе, моя погибель и мое спасение: всё разделю с тобой. Не солгу, не предам, не прелюбодействую. Клянусь чтить тебя как дар свыше, служить тебе верой и правдой. Перед ликом жизни я связую свою душу с твоей. Да не разорвет эту связь ни одно ненастье». Все каэнрийские клятвы так сентиментальны? Звучит ещё поэтичнее, чем их клятва кровного братства. Голос Кэйи дрогнул на «не солгу, не предам». Хоть он и сказал, что не готов дать такую клятву... зачитывал он её уж слишком серьёзно, словно это была тренировка, за которую ему ничего не будет. Так оно и есть: Дилюк не против. — Хм. «Моя погибель»? — Он цепляется за слова. — Да ты романтик, раз попросил выгравировать такое на кинжале. Mi muhe ye. — У тебя ужасное произношение. Больше ни одной каэнрийской клятвы тебе не скажу. — Он сползает с него и плюхается на спину. Выразительным жестом Кэйа закрывает рукой глаза, будто стерпел страшное оскорбление. — И я не просил о гравировке. Я тайком хранил кинжал со дня, когда попал в ваш дом. Его мой отец подарил матери на свадьбу. Тоже считал, что мама должна защитить себя в случае опасности, даже если она будет исходить от отца. Иногда мама отдавала кинжал мне — он был у меня и в тот день... Порой я думаю о том, что с ним она могла бы выжить, но это уже неважно. Теперь он твой. Дилюк не может посмотреть Кэйе в глаза, но замечает, что его грудь вздымается чаще. — Кэйа, нет. Это же всё, что у тебя от неё осталось... — Мне не нужны вещи, чтобы её помнить. — Дилюк вспоминает свой памятный альбом в ящике стола и невольно вздрагивает. — Она бы обрадовалась, что я нашел новую семью. Всегда обнимала меня, когда было совсем тяжело, и умоляла: «только выживи». Я послушался. «А если однажды мне придется уйти?» «Ты свободная птица! Я буду счастлив, если ты пробудешь со мной хотя бы один день...» Он целует плечо Кэйи. — Выживи... и позволь нам избавиться от болезни, которая погубила твою семью. Она заберет ещё многих каэнрийцев, если её не остановить. — Не хочу, чтобы кто-то из них принимал участие в экспериментах. Пускай хоть на хиличурлах это лекарство тестируют, но... — Вместо поцелуя Дилюк царапает его плечо зубами. Есть в этом какой-то звериный порыв, и он подчиняется ему. Кэйа недовольно дергается. — Ладно, я как-нибудь наведаюсь к ним и спрошу, хочет ли кто-то помочь исследованию. Это должен быть их выбор, не мой. Точно такой же выбор твоя мать дала моему отцу. Он умер не обезумевшим зверем, а свободным человеком. — Так ты не считаешь, что моя мама убила твоего отца? — Лучше не спрашивай... но на будущее обойдемся без таких происшествий. — Он отводит взгляд, и Дилюк кивает. — Прости за всё это. Прости, что испугался и заразил тебя. Не знаю, можно ли это вообще простить, но... — Мы справимся вместе, — перебивает он, ведь действительно не знает, можно ли простить такое. Кэйа ничего ему не отвечает, только обнимает крепче. Простить, но не забыть, вернее так. Кэйа не сможет забыть, что Аврора Рагнвиндр по ошибке приблизила смерть его отца. Не сможет забыть, как полжизни боялся, что Дилюк и отец его раскроют. Дилюк не сможет забыть ложь Кэйи и его жуткий облик под маской человека. Руки Кэйи обернуты вокруг него плотным кольцом, и Дилюк снова думает: вот, сейчас они всё-таки задушат его, покроются перьями, и когти отрастут заново, чтобы распороть ему горло, отомстить за всё. Но сегодня руки у Кэйи необычайно теплые: наверное, он согрел их у Дилюка на груди. «Останься со мной хотя бы до рассвета». Об этом он просил в детстве, об этом он просил много лет спустя, но уже совсем по-другому. Не хотел спать и просыпаться без Кэйи. Ужасно то, что теперь он готов проснуться с расцарапанным горлом, почерневшими руками и желтыми глазами, лишь бы рядом с ним. Так ли он отличается от страшного создания, что сжимало в руке деревянную фигурку, засыпая в объятиях другого чудища? «Ходи по путям сердца твоего и по видению очей твоих; только знай, что за всё это Селестия приведет тебя на суд небесного порядка». Он не знает, что их ждет завтра, и как они проведут дни до приезда отца: скоротают ли их в тревоге или попробуют насладиться ускользающей свободой. Он только знает, что Кэйа остался до рассвета тогда, остается и сейчас — это единственное, во что можно ненадолго поверить. *** Через две недели отец возвращается из поездки: к его приезду Кэйа учит Дилюка сдерживать зов крови. В первые дни после обращения было особенно тяжело, как Кэйа и говорил — тело совсем не слушалось. К счастью, Крепус ничего не заподозрил. До его возвращения приступы Дилюка прошли, и он вполне владел собой. Отец отругал их только за то, что они запустили дом и виноградники. Кэйа и Дилюк не успевают придумать, с какой историей им пойти к отцу, алхимикам и магистру, как объяснить свое жуткое состояние. В ордене происходит неожиданная перестановка кадров: Хильда уходит с поста главы исследовательского подразделения. Со слов очевидцев, в один ужасно прекрасный день она просто подписала заявление о своей отставке. Попросила рассмотреть возможность её досрочного выхода на пенсию в связи с выслугой лет. В последнее время она неважно себя чувствует. Стала многое забывать — для главы подразделения это недопустимо, — появились провалы в памяти. Порой события вчерашнего дня не может вспомнить... Эмоции с годами тоже выходят из-под контроля: подчиненные нередко жаловались на её скверный характер. Пора уйти на заслуженный покой и заняться собой, своим здоровьем. Все очень удивились её уходу с поста, которого она так долго и упорно добивалась, но Хильда не стала ничего объяснять: ушла тихо и мирно. Правда, поговаривают, что через несколько дней она ворвалась в орден, будто сама не своя, кричала, что она ничего не подписывала, всё это чья-то подстава или мерзкая шутка, ей обязаны вернуть пост. Стражники, помня о её провалах в памяти, вошли в положение Хильды и вежливо сопроводили её до выхода. Вела она себя действительно странно. Может, кто-то и захотел бы разобраться в этой ситуации глубже, сопоставить все причины и следствия, и Хильду бы восстановили в правах... да только мало кто в ордене горел желанием снова увидеть её на этом посту. Уже есть кандидатура получше, сообщили Кэйе и Дилюку, едва они поинтересовались новостями. Когда Хильда подавала заявление об отставке, то взамен себя предложила одного способного юношу, прямо-таки гениального. Это подтверждалось её поручительством и его рекомендательным письмом, которое Хильда передала в отдел кадров. Составлено и подписано оно было самой уважаемой искательницей приключений Тейвата — Алисой. Магистру новый главный алхимик приглянулся куда больше Хильды, особенно с такими рекомендациями. Звали его Альбедо. С первого же дня он погрузился в работу со всем знанием дела, чем заслужил уважение ассистентов; в сравнении с крикливой Хильдой говорил негромко и вкрадчиво, а ещё не любил спешки. Он приговаривал, что ему важно «запечатлеть мгновения жизни», пускай даже при помощи бумаги и карандаша, и что только так «можно познать истину мира» и «суть людской натуры». Не проходит и трех недель, как Альбедо объявляет руководству, что ему требуется оборудовать лабораторию на Драконьем хребте. Она нужна для некоторых особенно... деликатных экспериментов, которые не проведешь в стенах ордена. Формально руководство с ним согласилось. Неформально — важно зашептало о том, что такому гению, разумеется, нужна свобода от мирской суеты, уединение для великих дум. Как иначе он сможет сделать свой неоценимый вклад в науку Мондштадта? Кэйа рядом, когда Дилюк впервые встречает нового главного алхимика. Они заговаривают в углу темного коридора после одного из заседаний Главного совета ордена. Альбедо представляется им, в знак почтения коротко пожимает ладонь Дилюка. А потом говорит что-то странное для человеческого слуха: — Искренне рад знакомству с Вами и Вашим братом, капитан Рагнвиндр. Вы поистине... интересные экземпляры. Удивлен, что мы не встречались раньше. Аура у вас знакомая. Кэйа тоже протягивает Альбедо руку. Их рукопожатие — излишне долгое и крепкое, почти интимное: Кэйа слишком пристально смотрит Альбедо в глаза, но тот невозмутим. Потом тот откланивается, а Дилюк требует объяснений. Кэйа шепчет ему на ухо, касаясь своей повязки: — Его форма зрачка выдает, этого нелюдя. Такая же, как у меня: привет с нашей общей родины. Если не приглядишься вот так, никогда не поймешь, кого встретил. Они и правда ни разу не встречали Альбедо в такой близи. Поговаривали, от него всегда веяло холодом, даже до того, как в ордене прознали о его любви к заснеженным горам — и это при том, что ему подчинялась стихия Гео, а не Крио. Альбедо уходит, его светлая фигура исчезает в стенах коридора. Такая светлая, что в снегах он бы показался лишь тенью, незримым наблюдателем. Однажды Дилюк ощутил, как подобная тень следила за ним на Драконьем хребте, пока он бродил в поисках Кэйи. Он до сих пор чувствует элементальные следы, как и тогда: за Альбедо тянется шлейф черной дымки. Мог ли он тоже видеть их след? Иначе к чему та странная фраза про «ауру»? — Он свой, — шепчет ему Кэйа. — Да ещё и в биоалхимии отлично разбирается. Возможно, для нас не всё потеряно. Альбедо сможет... доработать лекарство? Ему Кэйа доверил бы те записи? Конечно, это не гарантия спасения. Всё может снова пойти не так, или пройдут годы, прежде чем они отыщут верное решение, но всё-таки... В темноте коридора не видно, как переплетаются их пальцы в перчатках. От черноты на коже Дилюка остались лишь крошечные пятна, которые изредка дают о себе знать, но скоро и его может настигнуть тот же цикл превращений, что и у Кэйи. Когда Кэйа говорит: «для нас не всё потеряно», он имеет ввиду и его, и себя, и Каэнри'ах. Это самое непривычное. Дилюк и представить не мог, что однажды станет своим для одного из тех, о ком учебники истории излагали пугающие предания. «Всё, что я есть, вверяю тебе. Мое счастье и мое горе, моя погибель и мое спасение: всё разделю с тобой». Однажды он скажет это Кэйе, если сам не дождется от него похожих слов. Однажды кто-то из них не совладает со своей сущностью, и эти слова будут произнесены над лезвием кинжала? Однажды они оба исцелятся и забудут о превращениях, будто о страшном сне — как и выжившие каэнрийцы? — Альбедо... действительно способный алхимик, — заговаривает Дилюк, когда Кэйа молчит слишком долго. — О да. В конце концов, его имя означает «очищение» и «возрождение». Почему бы не для целой нации? Интересно, как они жили во времена до падения королевства. Должно быть, руины их столицы поныне украшают самые величественные коридоры Бездны. Дилюк закусывает губы, разминает пальцы. Его рот до сих пор помнит раны от острых зубов Кэйи. Ладони — рану от лезвия ножа, которым они когда-то распороли себе руки. Старый шрам гудит, отзываясь на прославление Каэнри'ах, которую Дилюк видел только во снах. Её песнь так же жива в его крови, как и память о матери.