Останься до рассвета

Заходит солнце, небо темнеет. Дилюк отправляется в путь, хорошенько укрывшись плащом и капюшоном, чтобы скрыть почерневшие руки и нечеловечески жёлтые глаза. К его несчастью, перед выходом он заглянул в зеркало и обнаружил, что они светятся во тьме. В дорогу он взял с собой поясную сумку, а туда положил кинжал, карту, компас и немного еды. Думал захватить палатку, но к рассвету он должен либо вернуться в поместье, либо оказаться там, где его не увидят люди. Дилюк идет мимо виноградников, деревьев с тяжелой листвой, спускается к подножиям склонов и бродит меж оврагов. Чем незаметнее место, тем лучше для него. Тем лучше для чудищ, которые пытаются ото всех скрыться. Кэйа просто взял и улетел от него, но рано или поздно он где-то остановится. Когда он огибает Укрытую снегом тропу у Драконьего хребта, то ощущает что-то странное. Сначала Дилюку кажется, что за ним следят. Где-то в снегах мелькает светлая фигура, и тут же исчезает, но не мог же это быть Кэйа? Дилюк бросается к месту, где видел наблюдателя, но обнаруживает следы не птичьих лап, а обычных ботинок. Тогда он скорее уходит прочь: встреча со случайным путником ему сейчас точно не нужна. Он продолжает ощущать на себе чужой взгляд, словно за ним наблюдает не человек, а древнее око, пробудившееся ото сна. Оно хочет изучить его вдоль и поперек, заглянуть в самое нутро и узреть истину. И Дилюк думает: не в его природе отторгать зов этого ока, уже нет; он бы ответил, если бы только смог понять, кто его зовет. Пробирает дрожь — совсем не от холода. Сколько бы он ни метался, гадкое ощущение не исчезает, лишь ненадолго слабеет. Дилюк напрочь забывает о нем, когда вдруг замечает под ногами черноту среди снега. Она явно ненастоящая, существует только для его глаз. Это похоже на чувство стихий, о котором он столько слышал. След такой явный, что почти рисуется перед глазами дымкой — черной, как зараженная кровь. След совсем слабый, то возникает, то пропадает — Кэйа останавливался здесь? Он замирает, чтобы прислушаться к новому зову. Это полная ерунда, такого не бывает, но Дилюк нутром чувствует, как его тянет на восток, будто там он отыщет часть себя. Он замечает, что у него обострилось не только это странное чутье, но и вообще все чувства. Теперь он слышит шорохи ящерицы в траве, а листва для его уха шумит так же громко, как шумела бы толпа людей. В далеких огнях, которые раньше казались размытыми, он узнает костры путников, и обходит их лагерь. Дилюк только молится, чтобы из его рук не начали прорастать перья. Неужели это испытывал Кэйа всё это время? Напрасно он его жалеет — стараниями Кэйи Дилюк стал таким же демоном, и только Кэйа скажет ему, как вернуть человеческий облик. Что бы сделал отец, если бы увидел его таким? Тоже закричал бы и прогнал его? Дилюк испугался. Он до сих пор не понимает, что происходит, а Кэйа наверняка не понимает, почему он себя так повел. Если бы они только нашли друг друга снова... На самом деле Дилюк боится другого: даже если он встретит вместо Кэйи безжалостного демона, то дрогнет перед ним. Сможет ли он отказаться от Кэйи? Их клятва, их детство, юношество и вера друг другу — неужели всё ложь? «Ты бесконечно прав». Кэйа мог соврать даже в этом. Тело просит передышки, немеют ноги, но Дилюк старается не делать долгих остановок. К тому времени, как темное небо озаряют первые проблески солнца, он выходит к ущелью Дадаупа. Двигаться надо осторожно: тут полно хиличурлов. Парочке из них Дилюк перерезает горло, когда они замечают его — иначе поднимут тревогу. Он слышит каждый их шорох, их сопенье и шепот в ночи. Зрение же обострилось настолько, что даже на заляпанном черной кровью кинжале он может разобрать надпись на чужом языке: «Я стану твоей погибелью». Черной кровью? И правда, ведь... они же... «Вполне возможно, хиличурлы являются потомками каэнрийских чудовищ». С каждым новым доказательством возможность становится всё реальнее. Почему именно ущелье Дадаупа? Здесь остались целые племена хиличурлов — живут себе мирно, поэтому рыцари и путники не смеют сюда соваться. Патрулировать и исследовать здесь нечего. Тогда в чем дело... Ещё шорох. Дилюк оборачивается и видит вдалеке маленькую хижину хиличурлов: там их двое, всё видно сквозь окно. Один играется с деревяшкой, а другой — другая? — падает и сворачивается вокруг товарища калачиком. Они не говорят, но второй хиличурл издает недовольный звук, тянет первого за локоть. Тот бросает деревяшку и ложится спать рядом. Если бы Дилюк всё ещё видел обычным, человеческим зрением, он бы не придал этому значения — деревяшка как деревяшка. Половину их работы в ордене занимало уничтожение хиличурлов, времени разглядывать их никогда не было. Лишь сейчас он видит, что в руке у хиличурла была самодельная фигурка лошади. У них есть сознание — была такая гипотеза, и биоалхимики ордена всегда воздерживались от её подтверждения. Они способны к творчеству. Они тоже хотят иметь кров над головой и засыпать в объятиях ближнего. Дилюк убирает кинжал и шагает мимо хижины быстрее, пока его не заметили. Невидимый след, направляющий его к Кэйе, ведет к мысу Веры. Кэйа всегда следовал за ним по пятам, всегда был опорой и поддержкой, верным товарищем — его зеркало, его тень. Не гнушался грязной работы, сомнительных авантюр, ударов врагу исподтишка: он был всем, чем не мог быть Дилюк. Не в его положении капитана и наследника знатного рода, который не имел права на бесчестие. Не имел права подвести. Подвел ли он Кэйю? Подведет ли отца, если купится на уловку чудища? Пока он шагает, пальцы оглаживают рукоять кинжала. Кэйа должен быть где-то рядом, совсем близко — или то, что от него осталось. С каждым шагом зов крови звучит всё громче, след темнеет и копотью тянется под ногами. Он обрывается у края мыса. Среди предрассветного мрака Дилюк видит белую фигуру вдалеке. Когда он замечает, куда направился павлин, то вспоминает, что это за жуткое место, мыс Веры. Назывался он так потому, что в давние времена некая пара возлюбленных поклялась друг другу в верности на этом самом месте, как гласила легенда. Название обманчиво. Влюбленные резко разлюбили это место, когда несколько лет назад тут обнаружили аномалию, повисшую в воздухе — что-то вроде колдовского портала, который алхимики ордена прозвали «червоточиной». Никто так и не посмел сунуться в неё и узнать, куда же она ведет: по слухам, то ли в самое опасное подземелье Тейвата, полное несметных сокровищ, то ли в коридоры Витой Бездны. За ними — полчища чудищ и древние безжизненные руины, где способны выжить лишь безумцы. Сейчас аномалия повисла совсем низко над землей. Павлин неспеша направляется в её сторону, и Дилюк окликает его. — Кэйа, постой! Куда ты идешь? Хвост павлина в испуге раскрывается, и тысяча красных глаз оборачиваются на Дилюка. Между ним и Кэйей расстояние в десяток шагов. — Туда, откуда пришел: в Бездну. — Голос гремит металлом. Он похож на голоса митачурлов, но его речь звучит разборчиво. — Ты ясно дал понять, что у меня больше нет дома. Значит, вернусь в старый. — В Бездну? Что за бред, как эта аномалия может... — Зачем ты пришел? Или перефразирую: куда ты всадишь мне кинжал? Кинжал действительно спрятан в ботинке Дилюка, только он не подает вида. Когда он смотрит на такого Кэйю, внутри всё дрожит, его всё ещё берут страх и злость, но он не может им поддаться. Не за эти качества его назначили капитаном. — Поговори со мной, — с трудом отвечает он. — Я виноват, что вспылил. Мы оба напуганы. — Нет, в том-то и дело, — павлин рокочуще смеется, — ты сейчас в ужасе, а я совершенно спокоен. Все эти годы я знал, что так будет, и не ожидал ничего другого. — Что ты со мной сделал? — Дилюк раскрывает плащ, показывает Кэйе свои почерневшие руки с птичьими когтями. — Заразил меня? — Ты носил в себе болезнь с тех пор, как мы поклялись на крови, но она не могла развиться: в тебе её было слишком мало, скажем так. Когда ты кинулся на меня с кинжалом, я всего лишь защищался... и твоя болезнь развилась. Теперь мы действительно одной крови. Ведь ты нашел меня по её зову? Кэйа спокойно указывает белым крылом на его черные руки. Они дрожат. — Стой... — Дилюк едва может вдохнуть. — Я понимаю, сейчас ты защищался, но... зачем ты заразил меня ещё в детстве? — Пытался себя обезопасить, уж прости. Тогда я видел в вас чужих людей и врагов, а не свою новую семью. Но я остался здесь именно потому, что ты мне приглянулся, ты был добр ко мне, ещё когда я был павлином... и я хотел забрать тебя с собой, если бы однажды твой отец изгнал меня. Разве это не братство? Ты признал меня своим ещё в ту грозу, когда лежал в обнимку с раненной птицей. На его глазах он издевательски оборачивается обычным павлином, и теперь Дилюк замечает его шрам на глазу, который некогда задела стрела охотника. Тот же шрам сохранился на глазу белого павлина. Тот же шрам остался на глазу Кэйи, но он никогда и никому не показывал его. «Только выживи, только будь со мной». Холодный ветер с моря дует в лицо, и Дилюк съеживается. Так он съеживался в детстве на кучке соломы, обнимая хрупкое существо, в котором угасала жизнь. — Я думал, мне это привиделось... — бормочет он себе под нос, но Кэйа слышит. — Ты так верил в божественное провидение... — Голос изменился вместе с обличьем: теперь он больше напоминает обычный голос Кэйи, но с нечеловеческими интонациями. Тот голос, который Дилюк услышал от раненной птицы много лет назад. — Ты так верил в своего ненаглядного Барбатоса, который принял участие в уничтожении моей родины, что я не стал тебя разочаровывать. Все в выигрыше. Дилюк вскидывает голову. — Барбатос... уничтожил твою родину? Что? — Ах, прости! На уроках истории такого не рассказывают, и ни в одной книге нет записей об этом. Ты ослышался. — Зелёно-синий хвост переливается в лучах блеклого света. — Разумеется, Каэнри'ах пала из-за горделивости её жителей и грехов алхимика Золото. Совсем не из-за Селестии, что не могла допустить существование нации без их бога, который бы её контролировал. Нужна невероятная сила воли, чтобы не потянуться к кинжалу в ботинке. У Дилюка она есть. — Т-ты из Каэнри'ах?.. Эта надпись на кинжале, который ты мне подарил... — Да, там написано: «Я стану твоей погибелью». Красиво, правда? Если и умирать от твоей руки, то только так. Однажды я подумал: раз уж я всё это время имел оружие против тебя, правильно будет подарить оружие и тебе. С тех пор, как нам пришлось сблизиться, я считал дни до того, как ты меня раскроешь. Дилюк думал, пока Кэйа болтает, он сможет незаметно приблизиться к нему, сократить расстояние между ними шаг за шагом, но ему стоит больших трудов не отшатнуться. — П... «пришлось сблизиться»? — Помнишь бал? После него ты зашел ко мне с очередным серьёзным разговором и выбивал из меня откровения. Ну, чтобы я признался: «Да-да, Дилюк, это я тот самый заколдованный павлин, ты меня раскрыл»! Я подумал: не будет этого. Уж лучше я признаюсь тебе в чувствах, лишь бы ты не возвращался к этой теме. В груди что-то сжимается, словно это в неё вонзили кинжал, и воздух кажется таким холодным, что обжигает легкие. С тем же успехом Кэйа мог проткнуть Дилюка ледяными иглами. Он не выдерживает столько откровений за раз. Дилюк хочет упасть на колени, взвыть, вцепиться себе в волосы — нет, он хочет подбежать к Кэйе и затрясти его, ударить, закричать, но он уже пытался, и поэтому они сейчас стоят здесь. Ещё одна ошибка, и тот больше ничего ему не скажет. Какой бы ни была правда, Дилюк хочет её слышать. Он хотел правды годами. Сейчас же он готов прыгнуть в Бездну и отдаться на растерзание её чудищам, лишь бы не слышать этих признаний. — Так ты всё это время притворялся? — спрашивает он дрожащим голосом, и замечает в нем те же пугающие тона, что и у Кэйи. — Видел во мне врага со дня, когда переступил порог нашего дома? Ты целовал меня, Кэйа. Архонты, ты спал со мной. И всё это было против твоей воли? — Нет, — павлин наконец смотрит на него. — Это единственное, в чем ты можешь не сомневаться. — Тогда зачем тебе всё это? — Это называется выживанием. Причина болезни, «проклятия», если угодно — изменение генетического кода каэнрийцев и их потомков. Так небесный порядок наказал нас за «преступления против богов». Некоторые лишились человеческого облика вовсе, как хиличурлы... Да-да, рыцари всё это время убивали бывших людей. Некоторые обратились в ещё более страшных чудищ — потомки тех, кто остался в глубинах подземного Каэнри'ах и был близок к самому сердцу Бездны. Потомки людей, державшихся ближе к поверхности, превращались в зверей частично или полностью. Я в их числе, Дилюк. Птичьей лапой он пинает камушек на земле; разговаривает так, словно объясняет ребёнку, почему небо голубое. Дилюк всё же садится на ближайший камень и хватается за голову. Он не хотел в это верить, это могла быть очередная ложь Кэйи, но он и сам не раз задумывался о странных особенностях хиличурлов. Он вспоминает деревянную фигурку лошади, зажатую в черной руке, и снова смотрит на свои руки. В чем разница? — Разве это не значит, что тебе нужно держаться подальше от Бездны? — Да. Она — источник болезни. Моя мать была обычным человеком, но чем дольше мой зараженный отец жил вдали от Бездны, тем хуже ему становилось. — Кэйа встряхивает крыльями. — Назад он вернуться не мог: мама не выдержала бы жизни в подземельях без солнечного света, а моя унаследованная болезнь бы усугубилась, ведь я в Бездне никогда не был. Отец хорошо научил меня сдерживать зов крови, и я благодарен ему за это. Как ты мог заметить, обращался я всего лишь раз в год, обычно на одну-две ночи, когда поток артерий земли менялся особенно сильно. Сам отец протянул на поверхности около десяти лет... Вот и мое время, кажется, подходит к концу. Дилюк думал, птицы не умеют улыбаться, не умеют выражать эмоции — только не демонические птицы, но эмоция в черных глазах Кэйи вполне человеческая. Годами он носил всё это в себе, не рассказывал даже Дилюку... и лишь сейчас решил заговорить об этом. У самого Дилюка эмоции меняются с каждым его новым признанием. Уже не хочется кричать и лезть в драку, хочется обнять Кэйю и молить о прощении, но всё не так просто. Он потерял его доверие, и должен снова заслужить его — даже если сам не вполне уверен, что всё ещё доверяет Кэйе. Это какой-то бред: самое нелогичное, о чем Дилюк думал за последнее время, но этот бред ему подсказывает не разум, а сердце. Поэтому он кажется истиной. — Это не конец. — Он всё-таки находит смелость встать и сделать шаг-другой навстречу Кэйе. — Я... я не понимаю, но послушай, хоть ты и превратился в... это, выход есть. Почему ты не рассказал мне всё раньше? Ты не обязан справляться с этим в одиночку! Моя мама была биоалхимиком. В её записях описывается очень похожая болезнь и лекарство от неё, мы... Кэйа снова находит, чем нанести ему ответный удар. Узор глаз на его сине-зелёных перьях опасно переливается красным. — Ах да, госпожа Аврора Рагнвиндр, убийца моего отца. И слышать не желаю. Её лекарство бесполезно, моему отцу оно уже «помогло». Им твоя мать его и сгубила. Одно только упоминание матери заставляет Дилюка повысить голос. — О чем ты?! Она не могла, быть этого не может! Она никогда бы не сделала... — Всё из благих побуждений, разумеется, — перебивает Кэйа, и Дилюк едва не рычит. — Ведь мондштадтцы просто обожают выходцев из Бездны и желают им лишь добра. После этого лекарства отец окончательно сошел с ума, сожрал мою мать у меня на глазах, а твою ранил, но она успела убежать, как и я. Меня отец почему-то пощадил, и я остался жив... Наверное, почувствовал родную кровь. Мама угасала медленно, день за днем. Дилюк почти ничего не помнит — лишь однажды он увидел её почерневшие руки, но тогда папа сказал, что это ему почудилось в темноте спальни. Кэйа лишился матери в одночасье. На вопросы об отце отвечал так, будто тот умер — по крайней мере, для него, и теперь Дилюк понимает, в чем причина. — А твой отец... он сейчас..? — Мертв. Много лет спустя, когда мы с тобой уже были в ордене, рыцари отправились исследовать подземелье рядом с ущельем Дадаупа. Я был с ними. Там мы нашли черный труп, не то человеческий, не то звериный — на удивление хорошо сохранился в заморозке. Глаза у него были синие, как у меня, с таким же необычным зрачком. Я узнал отца. Видимо, он уполз умирать в ближайшее подземелье, когда пришел в себя и понял, что убил маму. Ему тоже недолго оставалось. — Как и ей... — Наверное, Кэйа не поймет, о ком он говорит. — Кэйа, моя мама умерла от заражения... Неужели ты хотел и меня убить? — Нет. Уже бывали редкие случаи, похожие на твой, и никто ещё от этого не умирал. С твоей матерью было по-другому. Я удивлен, что она вообще ушла живой — мой отец нанес ей смертельные раны. А ты хоть и заразился, но смертельных ран тебе никто не наносил. Разве что словами. Дилюк сжимает кулак. — К-когда твой отец обезумел... что с тобой стало? Птица шагает перед ним из стороны в сторону. — Бродил где ни попадя. Обращался павлином, пытался добыть пропитание. Однажды я наткнулся на каэнрийцев, которые вышли из Бездны на поверхность, и какое-то время жил с ними, но потом они вернулись обратно, чтобы усмирить зов крови. Я не мог пойти с ними, снова стал слоняться по огородам... пока не встретил тебя. К несчастью, ты оказался отпрыском женщины, которая лишила меня семьи, но в этом я убедился уже после того, как пришел в ваш дом. Всё-таки замечательные у вас фамильные портреты. Через пару лет после смерти мамы её портрет окончательно вернулся в гостиную. Вот, почему Кэйа так смотрел на него, когда проходил мимо. Но они не отвечают за грехи своих родителей, своих предков. Может, Кэйа и каэнриец, но ещё — его брат. Дилюк старается думать о настоящем, а не о прошлом, хотя продолжает сходить с ума от того, что слышит. — ...мы не будем принимать то же лекарство, что убило твоего отца. — Он шагает ещё ближе, и Кэйа не отшатывается. — Мы можем обратиться к алхимикам в ордене, нам помогут! Я не позволю Хильде запереть нас для изучения, и отец не позволит. Я готов пойти к самому магистру и просить его покровительства. Лекарство можно доработать... Какого черта ты решил уйти в Бездну сейчас?! Неужели хочешь сгинуть, как твой отец? От злости Дилюк так машет рукой, что застежка на его плаще раскрывается, и тот летит на землю. Он не успевает его подобрать: павлин тут же ныряет под ткань. — Бездна — единственное место, где ты меня не достанешь, — бурчит Кэйа. Фигура под плащом приобретает человеческие очертания. Лишь тогда Дилюк вспоминает, что Кэйа ушел из поместья нагим. — Я думал, что смогу обрести в Мондштадте дом. Думал, я обрел семью, которая примет меня, несмотря ни на что. Ты доказал, что это невозможно. Лекарство, ха... Хочешь, чтобы теперь я поверил тебе? Да ты убьешь меня при первой же возможности. Кэйа сидит на земле, закутавшись в плащ, и глядит на Дилюка злыми глазами. Рана на его руке тоже затянулась черной коркой. Он нарочно откидывает пряди от лица, чтобы наконец показать Дилюку глаз со шрамом, который всегда был либо закрыт, либо спрятан за повязкой или волосами. Та же черная склера и красный зрачок, что и в обличье белого павлина. Дилюк снова чувствует укол страха, но не такой острый — не теперь, когда видит испуг на родном лице. Он едва не тянет к нему руку, но сдерживается. — Я просто испугался. Я думал, что все эти годы ты был не жертвой обстоятельств, а самым настоящим демоном, который использовал нас... Ты даже не пытался это отрицать! — Что отрицать, Дилюк? Так оно и есть. Наверное, ты сейчас пытаешься придумать, как спасти мою заблудшую душу, но она не заблудшая, а самая обычная. Просто отличается от твоей. Наверное, тебе понадобятся годы, чтобы переварить мое вранье, поэтому я пока отдохну на родных просторах. Встретимся однажды в очередном подземелье у Дадаупа. Похоронишь меня на винокурне. Прямо у него на глазах Дилюк вытаскивает из ботинка кинжал, и Кэйа отползает назад. Кинжал летит в сторону и с грохотом ударяется о камни. — Я не дам тебе уйти. Ты не останешься один. — Ха! Погонишься за мной, пока ты не превратился в демоническую... сову? Филина? Если Кэйа обманывал Дилюка ради его благого неведения, то и Дилюк вправе ответить тем же. — В том, чтобы спуститься в Бездну... есть смысл. Ты сам сказал, теперь мы одной крови. Неужели нарушишь нашу клятву всегда быть вместе? Никогда не отворачиваться друг от друга ни в горе, ни в счастье? Он медленно приближается к порталу, оглядываясь на Кэйю. Это должно его образумить. А если нет... неужели «единственное, в чем можно не сомневаться» — тоже ложь? Всё равно ли ему, что станет с Дилюком? — Я... ты не можешь спуститься, твой отец... Он вскакивает, прикрываясь плащом, и хватает Дилюка за рукав. Значит, хотя бы в одном Кэйа не соврал. — Отец переживет, за него не волнуйся. Ты был счастлив в нашем доме, был счастлив со мной, а я с тобой. — Дилюк хватает ладонь, сжимающую его рукав. Она тоже почернела. — Ты сказал, это единственное, чему я могу верить, и я верю. Веди меня, Кэйа. Жестом Дилюк указывает на портал — до него всего несколько шагов. Огромная черная дыра висит в воздухе, гудит, как сложный механизм: внутри неё будто воронка, в которой заперто звёздное небо. Каждую секунду звёзды меняют свое положение, заманивая путников в ловушку. Они могут войти туда и провалиться в кромешную тьму, в кипящее озеро, в безжизненные земли, которым нет ни конца ни края — никто не знает. На каждом шагу их будут подстерегать кровожадные создания, которые не потерпят чужаков в своем пристанище. — Ты в конец рехнулся! — Кэйа тянет его на себя, подальше от портала. — Не смей, я же сказал... — Тогда как ты смеешь оставлять меня? Кэйа заносит над ним руку, будто бы для удара, но вместо этого он хватает Дилюка за ворот рубахи. — В твоих глазах я демон, грешник, отродье Каэнри'ах! Ты боишься меня до ужаса, так с чего бы... — Да, — Дилюк хватает его за плечи, — и я хочу смотреть своему страху в глаза. Я не могу снова потерять часть семьи. Хватка Кэйи на его вороте ослабляется. — Семьи? Какая я тебе семья после этого? Губы дрожат. Глаза у него уставшие, влага на них блестит в первых лучах солнца. Наверное, в последний раз Дилюк видел Кэйю плачущим, когда он только попал в их дом — и даже тогда тот притворялся, что плачет от счастья, а не из-за того, что его бросили. Это не повторится. — Ты для меня больше, чем семья, но я не знаю, как это назвать. — Дилюк отводит взгляд. — Говорить о любви тебе никогда не нравилось. — Потому что это чушь полная из твоих ненаглядных сказочек про рыцарей! Как ты можешь любить того, кто... Дилюк целует его, чтобы Кэйа заткнулся — тот кусает его губы чуть ли не до крови, пытается отстраниться, но ему не позволяют. Одной рукой Дилюк придерживает его за голову, другой — за пояс. Кэйа жмется к нему, голый и замерший под тканью плаща, и Дилюк чувствует, как заходится его сердце, обычное и человеческое. Оно не изменится, даже если почернеет; даже если его питает проклятая кровь грешного рода. Примерно год Дилюк свыкался с мыслью о том, что и сам грешен, что его чувства к брату совсем небратские. Свыкнется и со всем остальным, наверное: теперь он всего лишь убежден, что Кэйа такой же грешник, если не больший. Дилюк всё ещё ненавидит чудовищ, но только не его, и даже в своей ненависти к чудовищам он уже не уверен. По словам Кэйи хиличурлы, эти мерзкие отродья... тоже проклятые каэнрийцы? Зубы всё-таки прокусывают Дилюку губу — кажется, что они стали острее, но он не останавливает Кэйю, а лишь отвечает тем же. Он продолжает гладить его спину, и через минуту Кэйа успокаивается в его руках, обнимает за шею. Его тело дрожит. — Я н-не пойду с тобой к рыцарям, — бормочет он Дилюку в шею. — Значит, я пойду один. — Не пойдешь. — Кэйа шумно выдыхает. — Но мы что-нибудь придумаем. — А как же другие каэнрийцы? Разве они не хотели бы излечиться? — Хотели бы, но я уже ни во что не верю. Никому не верю. — Он слишком крепко сжал его шею — почти так, словно готов был задушить или перерезать ему горло, но Дилюк не дрогнул. Он удивляет сам себя. Отец сказал бы, что он размяк, потерял хватку, бдительность или голову. Отец бы лишил их всего. Раньше мысль об этом пугала. Теперь Дилюк в страхе думает: наверное, если сейчас Кэйа всё-таки убедит его войти в портал, он шагнет без колебаний. — Не веришь даже мне? Неужели ты не хочешь помочь своему народу? Да и я тоже нахожусь под воздействием болезни. Кэйа отстраняется и заглядывает ему в лицо. — Хочу. Но ты... — Он осторожно касается его лица, стараясь не поранить когтями. — Ради тебя я сделаю всё. Шутка в том, что я же тебя и заразил. Понятия не имею, почему ты оставил меня в живых после такого. — Если бы я оказался в доме женщины, чья «помощь» погубила моих родных... На твоем месте я бы тоже не смог довериться людям, в которых видел врагов, и поступил бы точно так же. — Большой палец Дилюка тоже ложится под черным глазом Кэйи. Видимо, давным-давно болезнь поразила его рану. — Но сейчас мы стоим здесь из-за того, что ты не захотел мне довериться, а я не захотел слушать. Не сразу, по крайней мере. Кэйа льнет к его ладони. — Ты отвратительный рыцарь, — бормочет он. — Целуешься с чудовищами вместо того, чтобы их убивать. — Ты не лучше, — Дилюк фыркает ему в губы. — Из года в год улетаешь по ночам, а я гадаю, к кому и от чего. — От вас, конечно же. Я знал, что ты будешь орать, бросаться острыми предметами и перебудишь весь дом. Нам ещё повезло, что сейчас мы остались одни. — Одни... — Дилюк крепче сжимает его, пытаясь согреть жаром от своего тела. Уже светает. — Кэйа, ты вернешься со мной домой? — Пешком? Ещё чего. Я полечу, а ты как хочешь. Всё равно чем дольше пробуду в этом обличье, тем дольше потом смогу оставаться человеком. Он снова обращается обычным павлином, и плащ падает к ногам Дилюка. Кэйа издевательски пытается приземлиться ему на руку, но его птичья тушка слишком тяжелая, а когти царапают Дилюку руку. Он идет, укрывшись плащом, а Кэйа плетется рядом с ним. Они точно не успеют домой до того, как солнце взойдет полностью и начнут просыпаться люди, но попробуют не попадаться на глаза никому, кроме хиличурлов. Перед тем, как покинуть мыс, Дилюк всё же подбирает свой кинжал. Тело до сих пор болит из-за перемен в нем, просит отдыха. Пока они направляются прочь от мыса к ущелью, Дилюк жалуется на головную боль после пробуждения, которая лишь усилилась, когда Кэйа рассказал ему сразу и про свою семью, и про болезнь, и про Каэнри'ах. Он задает ему ещё сотню вопросов, а потом задумывается, как странно они выглядят со стороны: говорящий павлин что-то рассказывает подозрительной личности, с ног до головы укрытой плащом. Пока они плетутся по ущелью, Дилюку снова кажется, что за ними кто-то следит, и Кэйе тоже. Оба чувствуют чужой элементальный след — неужели их почуял какой-то каэнриец? — но они никого не видят. Это незримый наблюдатель, то самое око: оно прячется в шорохе листвы, на верхушке дерева, у подножия скал. Его след нигде и всюду: не успевают Кэйа и Дилюк приблизиться к нему, как черный дым тает в воздухе. Кто бы это ни был, он никак не обнаруживал себя, не желал им зла. Солнце заходит слишком высоко, чтобы безопасно продолжать путь среди местности, где им могут встретиться люди. Да и идти они больше не могут, слишком устали. Даже если за ними кто-то следит, нужно остановиться и устроить привал... но не терять бдительности. Они находят место среди гущи деревьев, подальше от лагерей хиличурлов. Здесь темно, прохладно, а самое главное — безопасно. Можно отдохнуть и немного поспать, хотя Дилюк и не представляет, как — не после рассказов Кэйи. Трава немного колет кожу, но Дилюк несколько раз засыпал на колкой соломе в пристройке, и такие неудобства ему уже ни по чем. Кэйа забирается к нему на руки. Даже в полудреме Дилюк думает, о чем он его не спросил, и что ещё им предстоит — он должен показать Кэйе записи мамы; расспросить его о прошлом и о Каэнри'ах, особенно теперь, когда между ними едва ли остались запретные темы; узнать, как Кэйа скрывался все эти годы, как проводил те ночи, когда болезнь давала о себе знать... Вместо этого он лишь обнимает птицу в своих руках, как когда-то, и вздыхает с чистой совестью. Они оба исполнили обещание.