Бой курантов

Когда Катю бросила её первая любовь, она сжала волю в кулак и перетерпела. Когда жених сбежал из-под алтаря, она сжимала в кулаке уже остатки от былой воли. Когда и новый мужчина аккурат под начало новогодней суеты решил променять Катю на прошлогоднюю школьную выпускницу Леночку, то воли не оставалось вообще. — Козлина, — лишь протянула про себя женщина, а после покачала головой и подула на горячий кофе, стакан с которым она держала замерзающими торчащими из митенок пальцами. Вспоминать было больно. Да и чего уж: времени прошло совсем ничего. Кате оставалось лишь тяжело вздохнуть, а после сделать глоток и выругаться: кофе до сих пор был слишком горячим. Двадцатиградусный мороз сводил Смирнову с ума, замораживал всё её нутро и душу, но вот с чёртовым картонным стаканчиком кофе справиться не мог. Он как был слишком горячим, так и оставался. — В каком это смысле козлина? — вдруг раздалось из-за спины. — За что Вы так жестко, Екатерина Валерьевна? — А? — женщина, покраснев уже не от стойкого мороза, обернулась. Ну точно. Куда же без него. — Константин Палыч, ну Вы чего? — с долей неловкости улбынулась она. — Я так. На кофе. — Не остыл? — Ага, — кивнула она. Орлов Константин Павлович был всегда рядом. И когда был нужен, и когда глаза б его не видели. Порой он помогал Кате, но чаще — надоедал. Их свела в своё время школа: Орлов уже преподавал физику, когда Смирнова только пришла со своей историей. Костя, конечно, уродом не был, но женщина его всегда считала сопливым и юным. А как иначе? Высокий, худой, моментами инфантильный, а среди учеников — свой. Класс, который он вёл, считал его лучшим, а остальные молча завидовали. Ещё бы! Молодой, юморной, азартный и весёлый. А ещё с уроков отпускал. Иногда. Только никому об этом нельзя было рассказывать. Но знали, конечно же, все. Катя же пришла работать в эту школу после того, как решил сбежать её жених. Сменила город, подстриглась, покрасилась. Но часики тикали: она уже не была молодой Катькой, а становилась Екатериной Валерьевной. Годы брали своё: появлялись морщины, лишний вес становилось всё труднее скидывать, а недавно, в свои тридцать три, она и вовсе нашла седой волос. Сама нашла. До этого этим промышлял лишь её парикмахер. А Костя? Совсем молодой. Щегол. Катя даже едва заметно улыбнулась от нахлынувшей мысли. — Константин Павлович, Вы меня преследуете? — улыбнулась она, вдохнув аромат кофе. Ещё не остывшего кофе. — Нет, — покачал головой в ответ мужчина, а после и сам улыбнулся. — Разве что немного. — Как некрасиво с Вашей стороны, — хихикнула в ответ Катя, а после выдохнула, резко став серьёзнее. — Ну и зачем Вам это? — Слежка? — неловко улыбнулся Костя. — Я. Она была категорична, ведь действительно его не понимала. Не понимала, зачем ему, молодому и весёлому оптимисту, такой ком депрессивности, пассивности и скукоты. — Ну… — Орлов замямлил. Женщина едва заметно улыбнулась. Понятно. — Константин Павлович, — Катя выдохнула. — Вы сами не можете сказать, на кой ляд я Вам сдалась, но бегаете за мной. Зачем? Вам проще найти нормальную девушку. К тому же… — Я Вам безразличен, — горько улыбнулся в ответ мужчина, пожав плечами. Кате стало стыдно. Она сама не понимала, почему, но стыд от этого никуда не девался. Женщина прекрасно понимала, что не была виновата в том, что Константин питал к ней чувства, не была виновата в том, что не могла ему ответить взаимностью, но всё равно винила в этом себя. И это, чёрт возьми, было неловко. Иногда даже слишком. Она замялась, поставила кофейный стаканчик на широкие перила, выдохнула. Горячий пар изо рта словно разбил крупицу устоявшегося мороза. А после женщина призналась: — Да. У Кости явно весь его мирок разбился. Он горько улыбнулся, глядя на женщину полными грусти глазами. Катя этого выдержать не могла. Могла лишь считать себя полной сволочью. — Костя, — вздохнула вновь она. И он взглянул на неё уже другим взглядом. — Ты никогда меня так не называла, — будто объяснился он. — И мне даже неловко от этого как-то. — Пойдём. — Куда? — Просто пойдём. Кофейный стаканчик так и остался стоять на перилах, когда они отходили в сторону пешеходной дорожки. Костя плёлся за женщиной как побитая собака, а она, в свою очередь, лишь раз за разом тяжело вздыхала, размышляя над тем, во что она ввязывается. Когда Катя открыла дверь и завела мужчину в прихожую, которая мало чем отличалась от шика конца девяностых, он сразу заметил календарь. Тридцать первое декабря. А он один. И она одна. С самого утра эта мерзкопротивная дата Смирнову буквально изнутри выжигала. Она ничего не могла: ни найти себе компанию, ведь была в этом городе совсем чужой, ни отмотать время вспять, чтобы прошлая компания не сбегала от неё ни к каким Леночкам. Матерных слов у Кати на эту Леночку не хватало. Ну, и на того чудака на букву «М», конечно же, тоже. — А у В… тебя здесь уютно. Костя замялся. Они никогда не общались на «ты». Но она начала первой проявлять к нему эту неформальность. — Ага, — усмехнулась в ответ Смирнова, скрывая своё лицо. Непонятно, от чего горели её щёки: от мороза или от ощущения неловкости и какого-то странного стыда. Но глаза выдавали женщину. И она это понимала, за что простить себя не могла. — Я как въехала в эту квартиру, так ничего и не меняла. — Я тоже снимаю, — пожал плечами Костя, помогая хозяйке жилища избавиться от верхней одежды. Катя этому жесту даже удивилась. Мало кто был так вежлив. Или она не умела выбирать? — Да? — обернулась она. Ох уж эти щёки. Красные щёки. — Ага, — кивнул мужчина, улыбнувшись. Он и сам буквально горел от неловкости. Млел, словно был на первом свидании. — Недалеко, кстати. Тоже можно назвать квартиру приветом из девяностых. Но как-то из-за этого в ней даже душевно. Даже вентилятор есть потолочный, представляешь? — Да ну? — Катя засмеялась, разуваясь. — Ага, — снова кивнул Орлов. — Он даже включается. А когда работает, звук издаёт страшный. Хр, хр, хр, — Костя улыбнулся. — Я так и не разобрался, почему эта хрень со мной разговаривает. Катя вновь улыбнулась, проходя на кухню, а после, уже у прохода, обернулась на стоящего практически у двери Костю. — Проходи, — кивнула она в сторону обители еды, чая и самой тёплой в доме батареи. — Чего застыл? Костя что-то в ответ промямлил, якобы он задумался, а после всё-таки проследовал за женщиной. От улыбки она буквально молодела, что не могло не заставить Орлова улыбаться. Уже через минут десять они пили друг напротив друга чёрный чай из пакетиков — Катя купила его специально для нового года. Для разнообразия. Праздничная белая коробка, двенадцать разных вкусов. Оба выбрали клубнику. И, судя по всему, не зря. Ещё десять минут, и их общение постепенно начало терять неловкость. Но длилось это ровно до Катиного вопроса: — А с кем ты год встречать планировал? Наверняка тебя ждут. — Ни с кем, — Костя даже поймал себя на том, что глаза спрятать пытается, но быстро это желание поборол. — Один. — Я тоже, — сама не понимая зачем, честно призналась женщина. — Может тогда вместе? — робея, предложил сразу же Орлов. Ну вот. теперь было отчетливо ясно, что краснеют щёки Кати ну никак не от мороза. Она была по цвету как варёный рак, не иначе. Внутри женщины вообще был какой-то хаос: она вроде как и не хотела этого, а вроде и хотела. Оставаться одной, пострадать, поплакать — это было в её планах. Костя туда точно не вписывался. Но она улыбнулась, взглянула ему в глаза и ответила: — А почему бы и нет? А когда Костя отлучился, весь такой из себя радостный, Катя сотню раз, точно не меньше, успела себя в поспешном решении обвинить. Что правда, чувство вины само собой куда-то испарилось, когда Орлов вернулся с коробкой и пакетами. Спустя время, пролетевшее совершенно незаметно, квартира изменилась. Изменилось и настроение. Всё блестело. Костя притащил четыре длинные гирлянды, мишуру, шарики и искусственную небольшую еловую ветку. И мандарины. Три килограмма ярких больших мандаринов с такой рыхлой воздушной кожурой, которые просто не могут быть не сладкими. Всё это время на фоне работал телевизор. На улице уже давно стемнело. Катя и Костя друг с другом шутили, кидались друг в друга лёгкими пластиковыми шариками, серебристой блестящей мишурой, смеялись. Но резко застыли, когда из телевизора начал доноситься голос, который традиционно вещает уже не первый год за несколько минут до боя курантов. — Ого, как время-то пролетело, — лишь почесал затылок Орлов, а после взглянул на Катю. Катя едва не плакала, глядя на президента в телевизоре. Все её отношения были каким-то кошмаром. Она не знала порою, зачем вообще жила. А тут появился Костя. Как снег на голову свалился. Притащил мандарины, украсил квартиру. А она и сама не заметила, как с ним время пролетало. Не только быстро пролетело, но и хорошо. Он заставил смеяться, улыбаться, рассказывать что-то о себе. Рассказывал и сам. О себе, о детстве, о том, как мечтал когда-то стать не школьным учителем, а гонщиком, врачом или полицейским — в зависимости от степени взросления, разумеется. И она почему-то это запоминала, откладывала в подсознание. Бой курантов, а Катя плакала. Ревела навзрыд, пока Костя её обнимал и успокаивал. Ей было стыдно, неловко, очень больно и даже как-то легко одновременно. Два часа ночи, а она так и не умылась. Сидела напротив Кости, рассказывающего о своих глупых жизненных моментах, и улыбалась, уже даже не утирая сопли. А ближе к утру, когда не было ни салютов, ни какого-то пьяного галдежа под окнами, Костя её поцеловал. Катя, в общем-то, и сама этого хотела. Они оба не думали, что Новый год станет для них совместным. Оба планировали копаться в себе, возможно, даже напиться, чтобы копалось лучше и болезненнее. Но остались вдвоём. И не пожалели, ведь к следующему новогоднему бардаку готовились вместе уже весьма осознанно, развешивая те самые длинные гирлянды в другой квартире, которую выбирать пришлось тоже совместно. Отличие было лишь в том, что в этот раз под бой курантов Катя не плакала, а светилась от счастья.