Bed of Roses

                                  «Плохо, если у человека нет чего-нибудь такого, за что он готов умереть.»              

* 🥀 *

             

[Radiohead — Karma Police]

                    Швейцария — прекрасна. Так наверняка думает любой свободный турист, гуляющий по атмосферным улочкам меж старинных домов и золотых огней высоких фонарей. Пьющий эль в тёмных барах, прячущийся от дождей под крышами каменных невысоких построек, плещущийся в озёрах пригорных городков или взбирающийся на эти самые горы, чтобы вдохнуть чистого воздуха и сделать фото на память. Кричащий от радости на фестивалях, держащийся за руки со своей любовью на деревянных мостиках, вешая клятвенные замки. Любой, кто не заперт в тусклой комнате огромного замка в Люцерне, близ Альп. Сону весь жаркий август не думает о Швейцарии и самой Люцерне ничего, кроме того, что в этом городе тоже можно умереть. В любом городе можно, но он здесь, в каменной клетке с одним искусственным окном, которое открывается лишь после заката на час под присмотром Тэхёна или Чонгука, которые надзирают его в моменты пробуждения. Сону не думает о Люцерне ничего хорошего, потому что днём, когда он открывает глаза, сквозь искусственные стёкла рябит желтизной яркого солнца, а по вечерам из открытой створки привычно пахнет лесом, горами и прохладой, как было и в самой Академии. Ещё немного пахнет кровью с ядом, которые Тэхён даёт ему дозированно и слишком редко. Недостаточно для того, чтобы накинуться на них и сбежать, недостаточно для того, чтобы разодрать собственное горло, но достаточно для того, чтобы он совсем не усох с голода. Сону не смотрится в зеркало, которое Чонгук завесил чёрной тканью, но ему хватает и того, что он видит собственные ноги под одеялом, когда встаёт к окну. Сонхун всегда шутил насчёт его худобы, сейчас бы и вовсе начал сравнивать Сону с ходячим скелетом, обтянутым серой кожей. Если бы только Сону было до этого дело. Он через раз ломался в острых коленях на своих ногах-спичках, но Чонгук или Тэхён всегда были рядом, чтобы подхватить, и упасть не удавалось. А Сону хотелось. Сону казалось, что в ту ночь он упал так, что уже никогда не поднимется. Жаркий август подходил к концу, у Сону не менялось ничего. Скучные и нудные рассказы Тэхёна о красоте гор, в которые они обязательно выберутся, как только Сону станет лучше, и его непрекращающая действовать сила усыпления и утешения. Бесполезные и яркие рассказы Чонгука о сотнях туристов, которых Тэхён запрещает кусать, а клыки так и чешутся, потому что они давненько не выбирались в люди и не жили среди них. Сону слушает вполуха усыплённый ядом из стакана с кровью, собственным бессилием, голодом и бессмысленностью этой жизни. Сону спит по ночам не потому, что хочет видеть в кошмарах окровавленную голову Николаса или разъярённого Сонхуна из раза в раз, а потому, что сил на бодрствование не остаётся вовсе. Пока однажды надзиратель не сменяется тем, кого Сону бы в своей жизни видеть не хотел больше никогда.       — С пробуждением, — тянет манерно низкий голос, а ледяная ладонь плавно сползает с плеча, не скрытого широким воротом ночной рубахи. Сону хотелось бы резко распахнуть глаза в ужасе, вскочить на кровати и при биться спиной к изголовью, но всё, что он может, перевести потухший алый на смешинку в сощуренных лавандовых глазах и стиснуть зубы так сильно, как может.       — Тэхён так волновался, что не удержался от звонка мне, — усмехается довольно Чимин, разглядывая слабое тело перед собой. — И ему есть о чём переживать.       — На кой чёрт ты здесь? — хрипит Сону. Впервые, кажется, за весь месяц вообще подавая голос.       — То, что ты валяешься сутками в постели не утешает твоего дядю. И он боится, что в твоей красивой головушке снова зреют мысли о самоубийстве. Или чего хуже — мести. И он прав.       — Тебе какое дело?       — Помощь другу, — поводит плечами Чимин. — Ему и так хватает нервов из-за того, что Намджун в его отсутствие стал заместителем директора. Переживать ещё за то, что ты греешь в своей проклятой душеньке план мести своему деду — слишком.       — Можно подумать, у меня получится, — бормочет Сону, кое-как всё же натягивая рубашку на голое плечо и переворачиваясь на спину. Чимин любезно тянет руки к нему, и Сону бы взбрыкнул, но силы предают. И он позволяет Паку схватить себя подмышками и усадить на кровати, как ребёнка, поправляя подушки за спиной.       — Никто не думал и, что тебя получится выкосить охрану Джина, — кривит пухлые губы в ухмылке Чимин, отстраняясь. — Хорошо, хоть не додумался их покусать.       — Умер бы в тоске по мёртвому. Плохо разве?       — А сейчас ты не этим занимаешься? Сону сужает глаза и с отвращением смотрит на слишком спокойное и довольное лицо Чимина.       — Что с Сонхуном? И это единственный вопрос, который в самом деле волновал его весь этот месяц. Чимин — единственный человек, который на него ответить может, даже если решит поиграть на нервах и солгать сперва.       — Тебе не говорят?       — Я ни с кем не разговариваю.       — Он в Академии, — внезапно честно и просто отвечает Чимин, стирая вдруг глупую ухмылку с лица. — Прошёл все исправительные пару дней назад, перестал наконец таскаться к твоему дому по ночам. В последнюю поездку Тэхён сжалился над ним и сказал, что ты жив, но вернёшься не скоро.       — Он ждёт? — шелестит Сону, сжимая тонкими и слабыми пальцами одеяло на своих бёдрах.       — К сожалению, — хмыкает Чимин, оглядывая Сону снова. — Хотя я пытался уговорить его вернуться к нормальной жизни. Без тебя.       — Какое тебе до нас дело, Чимин?       — Хён, — фырчит он, качая головой. — Но ты похоже никогда не начнёшь так говорить. Мне есть дело, Сону-я… Сону шипит, когда цепкие пальцы старшего, словно змея, оборачиваются вокруг его хрупкого запястья, сжимаясь всей силой. Он морщится и напрягает все остатки сил своих, чтобы противостоять, но в голове начинает шуметь, и способность Чимина копошится в его мыслях, как черви в банке.       — Как бы мы не ссорились с Сонхуном, он был и есть — мой родной, младший брат. И как бы мне не нравилось видеть порой его измученное лицо, но я никогда не позволю ему страдать из-за кого-то.       — Но он страдает из-за тебя, — шипит Сону, тщетно стараясь сопротивляться.       — Мы — семья, Сону. Кому, как не тебе, знать, что семья — это и есть страдания.       — Я не брошу Сонхуна, хоть руку мне сейчас оторви.       — А на кой чёрт он тебе нужен, а? — уже почти рычит Чимин, склоняясь ближе и хватая Сону уже за вторую руку, заставляя его простонать болезненно, роняя голову на грудь. — Любовь ты крутил с обращённым. А мой брат что же? Идеальная жилетка для твоих соплей?! Мы думали, что нет хуже его поведения, чем когда он с четырнадцати пошёл во все тяжкие с алкоголем и незаконными укусами, но вот он ты, малыш, — голос Чимина теперь тоже как у змеи, шипит под кожу проникая. — Посадил на цепь неуправляемого и дикого пса и крутишь им, как хочешь, вешая на уши лапшу о вечной дружбе.       — Я не лгу ему… — шепчет Сону. Невольно возвращается мыслями к клыкастой усмешке, сиреневым глазам и бледным ладоням, обнимающим его тонкую талию, тогда в спальне.       — Ты пользуешься им. И не собираешься отдавать ничего взамен. И поверь, наша многовековая дружба с Тэхёном не спасёт тебя, если я вдруг узнаю, что мой брат страдает из-за тебя больше нужного.       — Да я сам убью за него, ясно тебе?! — на последних издыханиях шикает Сону, поднимая влажный от слёз взгляд алых глаз на Чимина. — Даже, если тебя придётся.       — О, какой ты смелый, — скалится злобно Чимин, Сону замечает удлиннившиеся клыки за пухлыми губами и сияющие лавандовым глаза. — А силёнок-то хватит?       — Однажды, обязательно. Он не может ничего поделать со своей головой и то и дело крутит в сознании воспоминания о Сонхуне, который подрывался к нему по ночам, спасая от кошмаров; о Сонхуне, который увёл его в комнату от Джейка; о Сонхуне, который крепко сжимал его в объятиях после камеры пыток Джина. О том, как сам держался только на одной клыкастой улыбке в той тёмной комнате, желая выжить, лишь чтобы увидеть её вновь…       — Если ты вздумаешь только играть с его чувствами, — угрожающе рыкает Чимин, отпуская руки Сону, что тут же валится спиной на подушки, — моему другу придётся остаться последним в роду Ким. Как бы жалко мне его ни было.       — А говорил, что припёрся по его звонку…       — И я нашёл в твоей голове то, что мне было нужно и то, его боялся он. Только вижу теперь, что он неплохо позаботился о своих страхах и ты не в состоянии даже саму мысль о мести до конца довести. Однако, — усмехается Чимин, поднимаясь с постели, — как речь зашла о Сонхуне, откуда только силы рыпаться взялись.       — Тебе не понять.       — О, ты считаешь?       — Уверен.       — Мой малолетний парень, будучи человеком, прямо сейчас сидит в доме моих родителей, чистокровных вампиров. И да, его человечина им не сдалась, но вот наши слуги — далеко не каннибалы, и не прочь перекусить свежей кровью. Но вот он я, — склоняется Чимин к самому уху Сону, — нянчусь с племяшем своего лучшего друга, одним только мёртвым сердцем надеясь, что я достаточно дорог своим родителям и они не пустят моего парня на мясо. Или, — он почти касается его клыками и Сону сжимается весь, — что они достаточно боятся того, что я могу выпотрошить собственных родителей за его голову, если с ним только что-то случится.       — Ты — монстр.       — Все мы, Сону-я, — елейно тянет Чимин, крепко и неприятно целуя его в рыжую макушку. — Ранг только у каждого разный. Но, надеюсь, мы друг друга поняли? Не хотелось бы приезжать к тебе вновь.        Сону молчит. Следит лишь слабым, но убийственным взглядом за тем, как Чимин набрасывает на плечи пальто и уходит из его комнаты, громко хлопая дверью. Плечи Сону вздрагивают, и он переводит взгляд на свои запястья, на которых всё ещё оставались слабые розоватые следы на бледной коже от цепких пальцев. С количеством крови в его организме, заживёт только к утру. Но что-то в его сердце вдруг вздрагивает непривычно, и Сону поворачивает голову обратно к двери, сужая глаза. Чимин сам не понял, как намекнул ему на то, как Сону может осуществить свой план мести. Чимин даже не понял, что оказался единственным, кто может Сону помочь выбраться из этого замка. И Сону заставит его вернуться, чего бы ему это не стоило.                           

***

             

[Tommee Profitt, Jessie Early — will I make it out alive?]

             Сентябрь окутывает Люцерн лёгким туманом, какой не проходит и в голове Сону. Он медленнее пьёт кровь, которую ему приносят и замечает, что это позволяет его силам оставаться в теле немного дольше. Растягивает каждый глоток, перекатывает на языке, пока снова и снова слушает бесконечные и бесцельные рассказы старших, что надеятся услышать и его голос тоже. Но после визита Чимина Сону не заговорил с ними. Экономя силы даже на разговорах, он лишь впитывал всё, что ему говорили, теперь уделяя, казалось бы, пустым словам больше внимания. Так он узнал от Чонгука, что поток туристов спал, а Тэхён лишь единожды позволил ему укусить кого-то тёмной ночью в баре внизу их замка. Так Сону узнал, что оживлённая местность находится всего в получасе пути быстрым вампирским шагом от места у гор, в котором он заперт. Он знал уже и, что скоро на город будет опускаться снежный циклон, когда как на самой верхушке альп уже виднелась заснеженность. Белая, чистая, никем не тронутая. Такая манящая и такая близкая его холодному мёртвому сердцу. Так напоминающая о последних днях с мамой.       — Ты не хочешь покраситься вновь, ангел? — бормочет Тэхён, касаясь ладонью макушки Сону и оглаживая её, привлекая этим его внимание, которое Сону переводит с заснеженных пик гор на потухшие лавандовые глаза.       — М?       — У тебя порядком отрасли тёмные корни, — слабо и вымученно улыбается Тэхён. — Можем обновить цвет. Если хочешь? Сону моргает раз, другой. Видит вдруг вместо лаванды печальных глаз густой багровый, навеки потухший и остекленевший. Видит ещё живые алые розы, покоящиеся в нежных ладонях его, а после и белоснежные бутоны, лежащие на коленях Николаса. Такие же чистые, какой была душа его обращённого. Какой была их любовь. Цвет, о котором мама не уставала напоминать Сону, что пошёл бы ему.       — Да, — выдыхает Сону, подавая голос. Глаза Тэхёна на миг вспыхивают сиреневым, а ладонь крепко сжимает острое плечико. — Белый.       — Что?       — Покрась меня в белый, — скрипит Сону слабым голосом.       — Но, ангел…       — У ангелов ведь белые крылья? — хмыкает он, замечая растерянность в глазах дяди. — И снег белый тоже.       — Придётся потратить на это много времени. Твои волосы…       — Не человеческие. Переживут. Поджимая губы и глядя в глаза Сону, Тэхён будто сверяется с алой бездной. Искренно ли его желание? Не обманывает ли он его? Но Сону смотрит прямо и неотвратимо, и думает лишь о белоснежные розах и яркой улыбке Николаса. О нежных объятиях мамы в их домашней оранжерее, среди всевозможных видов роз. До Николаса, Сону не сказать чтобы любил белый…       — Хорошо, — согласно кивает Тэхён, вновь натягивая улыбку и поглаживая плечо Сону. — Я принесу всё за…       — Сейчас.       — Но…       — Сейчас, дядя. Я хочу сделать это сейчас. Сону сжимает зубы, хмурясь, и чувствует, как в тот же миг способность Тэхёна уже будто по инерции активируется, расползаясь по и без того слабым мышцам, переплетаясь с венами. И Сону приходится изо всех своих сил схватиться за запястье Тэхёна, останавливая.       — Перестань.       — Извини, кроха, — шепчет Тэхён. — Уже…привычка.       — Мгм.       — Точно выдержишь несколько часов? — уточняет он.       — Если не будешь пытаться усыпить меня каждые полчаса, — хмыкает Сону, отпуская его руку и откидываясь на подушки. — До рассвета сил на остатках крови, что ты дал, хватит.       — Я могу принести ещё немного.       — Если правда можешь. Сону смотрит укоризненно, Тэхён заметно отводит взгляд пристыженно. Будто Сону не тот, о ком заботятся и кого хотят восстановить после серьёзной трагедии, а маленький преступник. Запертый, изолированный, голодающий. Тэхён кивает рассеянно и поднимается с постели, подходя к окну и глядя вниз, на тёмное пригорье.       — Я оставлю его открытым, чтобы проветрить комнату, — говорит он, снимая со стула пальто и набрасывая на плечи.       — Мне всё равно не хватит сил в него вывалиться. Да и вряд ли внизу есть ров с алигаторами или шпилями, — слабо поводит плечами Сону.       — К тебе возвращается твоё чувство юмора, — дёргает уголком губ Тэхён. — Всегда меня пугало, но сейчас я даже рад. А Сону молчит. Потому, что это не чувство юмора, как дядя думает с детства. Это вся его внутренность, честные и открытые мысли, которые Тэхён даже после его попытки самоубийства нет-нет да воспринимает в шутку. И, может, ему так пережить это легче, а, может, в самом деле надеется, что справляется достаточно хорошо, чтобы Сону оставался на плаву. Он закрывает дверь на ключ, уходя и оставляя Сону одного вновь. Точно зная, что в окно Сону в самом деле не дёрнется, сил выбить дверь не будет. Но Сону это не нужно, он не избавлялся от Тэхёна таким необычным способом. Сползая с кровати и осторожно вставая на тощие ноги, Сону шуршит сухими ступнями по холодному каменному полу, приближаясь к распахнутой створке. Вдыхает глубоко свежий, вечерний воздух, где-то вдалеке отдающий дождем. Совсем не пахнущий свежей кровью, а значит, эти полчаса пути до оживлённой местности, достаточны, чтобы он не чуял человечину. Умно. Жестоко. Сону смотрит вдаль на горы, на тёмное и величественное основание и самые макушки, покрытые снегом. Такие же, как его душа. Чёрная, глубокая и необъятная, с одной лишь белоснежной вершиной, которую все видят и о холод которой обжигаются и ошибаются. Прикладывая ладонь к груди, Сону прикрывает глаза, ощущая сердце, разделённое надвое. Ощущая сердце — мёртвое одной частью и гниющее болью, пышащее и стучащее из последних сил частью другой, что для Сонхуна бьётся. Помнит ли Сонхун об их клятве ещё? Ждёт ли он его, спустя столько времени? Или раны затянулись, прикосновения забылись, а клятва стала бессмысленной за эти два месяца? Есть ли Сону к кому возвращаться или Чимин сделал по возвращении всё, чтобы Сонхун стёр Сону из своей жизни? Он вздрагивает, слыша скрежет ключа в двери, не замечая даже, сколько так простоял у окна закопавшись в тяжёлые мысли. Тэхён вскидывает удивлённо брови, но улыбается ласково, проходя внутрь.       — Понравилось дышать чистым воздухом?       — В Академии ведь тоже лес и горы вокруг, — мотает головой Сону, глядя на бумажный пакет в руках Тэхёна.       — Здесь всё иначе. Здесь всё чище, потому что… — Тэхён прикусывает нижнюю губу, пряча взгляд под кудрявой чёлкой. Сону хмурится.       — Почему же?       — Потому, что, Сону, город не держат вампиры, — выдыхает опечаленно Тэхён, ставя пакет на письменный стол, снимая пальто и закатывая рукава рубахи. — Люди здесь не озираются по вечерам в страхе, что вот-вот нападут из-за спины.       — Поэтому ты запрещаешь Чонгуку питаться? — Сону обнимает себя руками, невольно вспоминая их с Сонхуном выходы в клуб. Он даже не задумывался, если честно, что кому-то может быть сильно страшно.       — Да. Да, потому что эти люди не живут с вампирами бок о бок уже много лет. Они…свободны.       — Почему тогда наш город не такой? Почему тогда мы не можем выгнать всех людей из города и оставить только вампиров?       — Потому, что… — Тэхён усмехается, опираясь вдруг руками о стол и качая головой. Собираясь с мыслями так долго, что Сону кажется, он вовсе забыл про его вопрос. Но Тэхён не забыл. — Потому, что твой дедушка и Совет решили однажды, что таков будет баланс. Город, со стороны будто живой и настоящий, но наполненный людьми, словно рыбой в искусственном озере для ловли. Вампиры, которым по закону запрещены несанкционированные укусы, но которые всё равно находят лазейки, чтобы разнообразить свою жизнь. Ты вот не смотрел фильм «Город Грехов», который тебе Намджун советовал как-то, и очень зря… Сону смотрит на сгорбленную спину, сжимая себя в руках своих всё крепче. Он жил в своём поместье, жил в особняке дяди, в Академии, лишь несколько раз выползал в город с Сонхуном, и ни разу не задумывался о людях, живущих там. О том, насколько для них привычно и вместе с тем тяжело жить такой жизнью, постоянно озираясь и находясь в перманентном страхе. Какого было Николасу, у которого была своя жизнь, пока клыки Сону не оборвали её ради простого утоления голода. Сону поджимает губы, сужая влажные глаза, но…внезапно, за всем этим ворохом вопросов, не находит в себе и капли сострадания к людям. Ни к кому, кроме Николаса, но это не то. Николас уже был его созданием, но…жаль ли Сону людей на самом деле? Едва ли. После гибели Николаса, Потрошитель в Сону окончательно занял своё место. Разве же он виноват, что ему повезло родиться почти на вершине их пищевой мировой цепи?       — Усаживайся удобнее, — говорит Тэхён, встряхивая головой и раскрывая быстро все коробки с краской. — Нас предстоит долгая процедура. Давая Сону понять, что разговор их окончен. Сону в последний раз смотрит в открытое окно и возвращается на постель, усаживаясь в самый её центр и уставляясь в стену задумчивым взглядом. Думая теперь о Чимине и о том, как осуществить план по возвращению в Академию. К Сонхуну. Что нужно сделать такого, чтобы Чимин приехал к нему вновь? Тэхён заметнее спокоен, Сону с ним разговаривает, пусть и через раз. Внезапная смена настроения заставит лишь Тэхёна усыплять его чаще, но не вернёт Чимина. Сону так глубоко погружается в свои мысли, что не вслушивается в бормотание за его спиной Тэхёна, не ощущает, как тянет волосы за кистью. Приходит в себя только тогда, когда Тэхён легонько встряхивает его за плечо, заставляя обернуться.       — Нужно посидеть полчаса, — говорит Тэхён, протягивая Сону наполовину наполненный гемакон с кровью. — Можешь пока выпить. Первый такой за последнее время. Не стакан, не крохотная доза для поддержания жизни, а целая половина пакета, в который Сону даже вцепиться не может, глядя лишь удивлённо и озадаченно. Как в самом деле преступник, которому вдруг дают двойную порцию за обедом. Это неприятно скребёт в груди, но Сону, перебарывая раздражение, берёт осторожно гемакон и приникает губами к трубочке, делая глотки ещё меньше, чем из стакана. И ему бы сохранить это чувство, насытиться достаточно, чтобы сбежать. Но на волосах впитывалась краска, рядом сидел спокойный и отчего-то радостный Тэхён, а за открытым окном начинался тихим шумом дождь. Подождёт ли Сонхун его ещё немного? Сону нужно ещё всего-ничего времени, чтобы усыпить бдительность дяди и Чонгука, чтобы окрепнуть, измениться. И вернуться к Сонхуну тем Сону, которому не нужна будет больше защита. Сону вернётся к Сонхуну, чтобы теперь защищать его.                     

***

             

[IAMX — Surrender]

             Октябрь хлещет по толстому стеклу дождями, окрашивая его в грязно-серый. Искусственное пламя свечей на стенах плавно покачивается, живя своей жизнью. Сону по-прежнему пьёт маленькими глотками поданную ему кровь, чтобы поддерживать собственные силы. Находя их в себе, наконец, на том уровне, который был ему до этих пор нужен. Опустошая гемакон и отдавая его Чонгуку, он просит старшего приоткрыть окно пошире, чтобы послушать дождь. И впервые осушает весь стакан одним глотком, неуклюже роняя его о край тумбы и пряча мгновенно один из осколков позади себя.       — Чёрт, осторожнее, Сону-я! — охает Чонгук, отскакивая от окна, которое открывал, чтобы впустить свежий воздух в комнату, и хватаясь за нежные ладони. — Не поранился?       — Хён? — слабо улыбается Сону. — Я ведь не человек, ты чего так переживаешь?       — С тем количеством, которое Тэ тебе даёт, ты считай, что человек, — качает головой Чонгук, укладывая руки Сону на его колени и приседая на корточки, чтобы убрать осколки. — Хоть он и сжалился, наконец, до целого гемакона на два дня.       — Мы оба знаем, что больше мне нельзя. По его теории.       — Будь моя воля, я бы привёл сюда парочку туристов, пока Тэ не видит, — фырчит он, поднимаясь и держа в ладони все осколки. — Сейчас выкину и вернусь.       — Но мы же здесь одни, Чонгук-хён? — бросает Сону ему в спину. Боясь даже повернуться, чтобы не увидеть хмурого лица.       — Одни. Ответ Чонгука эхом отдаётся меж пустых стен и в светлой голове Сону, когда он, размываясь пятном, исчезает из спальни, оставляя приоткрытой дверь. Думая всё ещё, что Сону будет не просто и не так быстро подняться и сбежать. Да и куда сбегать? В пустынный замок, ни углов, ни комнат которой он не знает? По теории Чонгука — Сону что в лабиринте. Но Сону сбегать и не думает. Его план, выдержанный столь долго, начинается совсем не с этого…       — Но мне не очень нравится ход твоих мыслей, — возвращаясь, говорит Чонгук, опускаясь на край постели и глядя на Сону встревоженно. Сону кладёт поверх одеяла одну свою руку, оставляя вторую у себя за спиной, будто опираясь о неё.       — Нет у меня никакого хода мыслей, хён. Я просто говорю голыми фактами.       — То, что ты говоришь со мной — мне уже нравится, мелочь, — улыбается Чонгук, трепля его по блондинистой макушке. — Как бы я не недолюбливал Чимина, но хоть что-то хорошее он сделал в тот свой приезд.       — Если дядя с ним дружит, — кривится Сону, — значит что-то хорошее в нём точно есть.       — Понять бы ещё что. Сколько его знаю, только жути и нагоняет.       — Хорошо, что Сонхун не такой, — шелестит Сону, опуская взгляд на одеяло.       — Скучаешь?       — Безумно… Длинные татуированные пальцы Чонгука мягко берут ладонь Сону в свою.       — Не обещаю, что скоро, но вы увидитесь, Сону, — тихо говорит Чонгук. — Как только тебе станет лучше…       — А что такое «лучше», хён? — кривит губы в разбитой усмешке Сону. — Что дядя считает этим «лучше»? Я уже третий месяц взаперти, у меня нет сил ни на что, кроме сна и едва ли разговоров с тобой, в моей крови восстановился баланс яда. Я не бросаюсь ни на кого и даже не пытаюсь себя убить. Почти целых три месяца. Когда наступит это «лучше»?       — Почему бы тебе не поговорить с ним об этом?       — Потому, что, когда мне нужна была его помощь, он только увёз меня сюда, закрыл ото всех и даже не дал попрощаться с Сонхуном. А я даже не знаю, как он там…       — Он в порядке, Сону.       — В порядке…       — Нет, я… — Чонгук поджимает губы, присаживаясь ближе, — не в том порядке, о котором ты думаешь. Но он жив. Вроде даже неплохо питается, потому как я могу судить, видя его на ночных тренировках, к которым он наконец-то вернулся. Порвал правда уже четыре боксёрских груши нам…но он всё ещё там, в Академии.       — И даже не знает, вернусь я или нет.       — Вернёшься, Сону.       — Но он этого не знает. Да и когда? — затянутые влагой глаза Сону поднимаются, впиваясь в алую тьму глаз Чонгука. И Сону видит это. То, как на самом дне алых глаз проблёскивает сострадание, сожаление и ломается что-то… — Я готов на что угодно, лишь бы просто вернуться к нему. У меня ведь кроме него никого не осталось, хён… Чонгук затягивает Сону в свои объятия, прижимая к тихой груди, в которой не бьётся обращённое сердце. Сону оплетает тонкими руками широкие плечи и пускает по щекам слёзы, мгновенно уставляясь в стену напряжённым и ни разу не заплаканным взглядом. Чонгук гладит его по спине, шее и светлому затылку, успокаивает, пока Сону пробирается щупальцами своей искусной манипуляции ему прямо под татуированную кожу. Пока сжимает в тонких пальцах осколок разбитого стакана.       — Дядя не имел права на это, — всхлипывает Сону. выжимая из себя ещё слёз. — Я впервые в жизни обрёл друга, хоть и потерял любовь. Я не могу потерять ещё и Сонхуна…       — Я что-нибудь придумаю, Сону-я, чш, — воркует Чонгук, качая Сону в своих руках, как ребёнка и прижимая его к своей крепкой груди теснее. — Я поговорю с Тэ, обещаю. Мы видим, что ты стабилен, просто мы волнуемся. И я не знаю, что сказал ему Чимин, но раз Тэ всё ещё держит тебя здесь… Сону, просто потерпи. Но я обещаю что-нибудь придумать.       — Я на всё готов, хён. Я просто хочу выйти отсюда.       — Я понимаю…       — Правда понимаешь, хён? — шепчет Сону ему на ухо, крепче сжимая в объятиях и глядя на осколок стакана за чужой спиной.       — Ну, конечно, Сону.       — Хорошо, хён. Тогда пойми меня и сейчас. Сону хватает маневренности, сразу после выпитой крови, на то, чтобы отстраниться и вонзить осколок в шею Чонгука, взрезая её от сонной артерии и дальше по горлу. Не так глубоко, чтобы оторвать голову совсем, но достаточно, чтобы Чонгук умер на ближайшие пару часов, а Сону, с сожалением взглянувший в распахнутые алые глаза, припал губами к окровавленной шее, вбирая в себя вампирскую кровь, льющуюся в голодный рот.       — Со…ну… Руки Чонгука крепко впиваются в его лопатки, но этого не хватает, чтобы оторвать маленького Потрошителя. Сону стискивает тонкими пальцами футболку на плечах Чонгука, почти прорывая ткань, и глотает бегущую багряную кровь, чувствуя, как наполняются вены силой такой небывалой. От человеческой крови подобного эффекта не было никогда, но Сону клянётся себе, что он испытывает эту эйфорию в первый и последний раз в своей жизни. Больше, после этого вечера, никогда он не поранит кого-то из близких и не выпьет вампирской крови, кроме крови своей пары. Он почти опустошает Чонгука, отстраняя его от себя и укладывая бережно на бок на постели, закрывая окровавленной ладонью глаза. Облизываясь и чувствуя, как алые капли стекают с подбородка на ночную рубашку. Этой крови должно хватить на побег, на дорогу от Швейцарии до Академии, если бы Сону только знал этот путь. Но он не знает. Но Сону нужно не это. Сону нужен Чимин. Доставая скользкими пальцами из кармана брюк Чонгука телефон, Сону прикладывает пока ещё тёплый палец к экрану и снимает блокировку, отыскивая контакт Чимина, удивляясь тому, что он у Чонгука есть, и набирая ему беглое сообщение.        Кому: Пак Чимин. Срочно нужна помощь Приезжай и ничего не говори Тэ        Не надеясь даже, что Чимин ответит, не зная в каких они с Чонгуком отношениях в жизни, ведь в переписке последнее сообщение датировалось днём, когда Чимин приезжал. Чонгук просил его быть с Сону помягче. Сону фырчит, мягко касаясь кровавыми пальцами татуированной ладони Чонгука. Заботливый, глупый хён. Он обязательно простит Сону за это, Сону обязательно попросит прощения. Как только убедится, что с Сонхуном и в самом деле всё в порядке и что он правда всё ещё его ждёт. Сону дёргается на вибрацию в своей руке, не сразу понимая откуда она, но тут же находя новое сообщение, всплывшее в диалоге.        От кого: Пак Чимин. Головой ударился? Я занят. Разберись сам. Кому: Пак Чимин. С Сону проблемы. Я не хочу, чтобы Тэ знал. Это срочно, Пак.        Сону обкусывает испачканную кровью нижнюю губу в ожидании, следит краем глаза за раной на шее Чонгука, что постепенно уже затягивается. Ему нужно много времени до прилёта Чимина, а Чонгук наверняка был хорошенько напитан перед тем, как приехать. Мысленно извиняясь перед старшим, Сону хватает осколок и ранит свою ладонь, прикладывая её к вскрытому горлу Чонгука и глядя на то, как края его раны шипят. Как кровь темнеет, выходящая ещё наружу и оставшаяся ещё внутри. Как тёмной и тонкой сетью окрашиваются под кожей вены лишь на миг. И больше порез не затягивается. Яд из крови Сону делает своё дело, проникая в мёртвое тело Чонгука. И Сону лишь надеется, что ему хватит регенерации, чтобы воскреснуть. Сону надеется, что он ещё не такой монстр, как Чимин, способный убивать самых близких за одну чью-то жизнь.        От кого: Пак Чимин А я говорил Тэ, что тебе нельзя даже дохлую птицу доверить. Буду через пару часов. Не подохни там        Сону качает головой, заправляя за ухо выбившуюся белую прядь, мгновенно окрашенную в алый из-за испачканных пальцев. Бросает снова взгляд на белые губы и закрытые глаза Чонгука, лицо в крови и разодранную шею с больше не заживающей раной. У Чонгука немного не вышло, но это не его вина. Сону обязательно всё исправит, как только Чимин поможет ему. Сону надеется, что сможет исправить всё. Открывая шкаф, он пробегается задумчивым взглядом по блузам, что всё это время таскал ему Тэхён, в надежде, что Сону наконец сменит длинную белую сорочку. Но Сону было не до этого, но Сону сейчас с головы до ног был залит вампирской кровью, а в таком в люди не выйти. Он скептично вытягивает за рукав одну из шёлковых блуз. Ткань наощупь приятная, не из дешёвых, только вот стиль совсем не его. Это не привычная рубашка или блуза белого цвета, но с более скромным кроем. Это что-то слишком вычурное, элегантное и… Плавно взгляд Сону обращается к маленькому зеркалу на внутренней стороне дверцы шкафа. На его рубиновую радужку, сияющую, как никогда раньше, на порозовевшие на бледной коже острые скулы, на пепельно-ванильные пряди волос так некрасиво сейчас спадающие на его лицо, неуложенные. Сону, который боялся внешнего мира, носил чёрно-белое и простое, остался в особняке Ким. Сону, который был верен только двум вампирам в своей короткой жизни, носил простые футболки и изредка приталенные рубашки, окрасив волосы в медный, умер возле полыхающей оранжереи три месяца назад. Шёлк чёрной блузы приятно льнёт к телу, когда Сону выходит из душа. Прямые брюки вытягивают его и без того худощавый силуэт, но красиво очерчивают узкую талию, когда Сону заправляет шёлк за плотный пояс. Светлые волосы всё ещё некрасиво лежат прямыми прядками вокруг лица, но Сону займётся этим позже. Он осматривает себя впервые так долго в зеркало, крутится с каждого бока и поправляет волосы. Касается окрашенных в алый губ, напитанных вампирской кровью. И знакомится с собой новым. С настоящим Потрошителем. С тем Сону, который с рождения прятался где-то внутри, погашен был способностью Тэхёна и чувствами Николаса. Тот самый Потрошитель, которого в нём единственного холил и лелеял Сонхун, как настоящий друг. Сону вплывает обратно в комнату, проверяя рану на шее Чонгука. Проверяя телефон, на котором по словам Чимина оставалось ещё целых сорок минут до его прихода. И движется дальше. Замок этот — лабиринт для маленького и слабого Сону. Замок этот — спокойствие каменных стен и пустых комнат для Сону переродившегося этой ночью. Ни единого слуги, ни единой живой души. Только пыльная мебель в редких комнатах, в которые Сону смог отпереть рассохшиеся двери. Замок — не больше, чем декорация с одной единственной живой комнатой. Как и вся жизнь Сону, и люди в ней. Всё вокруг — декорация, с одним единственным Сонхуном, живым и достойным. Сону находит в тёмной и полуразрушенной кухне выбивающийся из общей мебели огромный морозильник, открывая его и безошибочно находя гемаконы с человеческой кровью. И он сыт кровью Чонгука, и будет ей, вероятно, долго, но он рвёт пару пакетов осторожно и осушает их тоже. Встреча с Чимином — джек-пот. Который Сону непременно необходимо выиграть.       

anavae - hell

       В его спальне пахнет приятно ледяным дождём, мокрой елью и октябрьским холодом, как от Сонхуна пахнет всегда. Кровью вампирской, что разлита по всей постели. Как и Сонхун пахнет в дни, когда кормится. И Сону вдыхает этот родной запах полной грудью, не забывая ни на миг, ради чего это всё делает. Напоминая себе с кем и за что ему придётся сейчас побороться. Слух вернулся к нему полноценно и обострился сытостью, Сону слышит, как внизу гремят, открываясь высокие двери, и прячет своё хрупкое тело в темноте за дверью спальни, сливаясь с каменными стенами. Сжимая в тонких пальцах всё тот же окровавленный осколок, испачканный теперь и его ядовитой кровью вдобавок.       — Чонгук, что… Сону нападает впервые в своей жизни всерьёз на кого-то со спины, как учил Чонгук. Не давая Чимину маневренности, хоть и зная, что он одним только своим возрастом силён. Оплетая крепко подтянутый торс худощавыми ногами и приставляя к горлу Чимина осколок, шипя в самое ухо:       — Он вымочен в яде, не советую дёргаться, — тараторит Сону. — Семь дней в неведении без тебя твой мальчишка точно не протянет.       — Стоило убить тебя ещё в августе, — рычит Чимин, заметно напрягшийся всем телом и сжавший руки в кулаки, но оставшийся недвижимо на месте. — Даже, если блефуешь.       — Посмотри на шею Чонгука. Разве она не затянулась бы уже через полчаса с его питанием и силой?        Чимин рычит громче, хватая вдруг Сону за щиколотки, но не делая больше ничего. Кроме короткого поворота головы, который стоил ему первой капли крови. Сону слабо царапнул не ядовитым уголком осколка жилистую шею.       — Слезь с меня, — шикает Чимин. — И скажи нормально, для чего этот цирк?       — Какова гарантия, что ты не убьёшь меня? — шипит в том же тоне Сону. Чимин усмехается, сильнее сжимая тонкие щиколотки, Сону морщится. В голове снова начинается копошение, но всё, о чём думает Сону — Сонхун. И дорога до дома.       — Убить тебя я всегда успею, малышка. А вот узнать, как тебе удалось одурить всех, охренеть, как интересно. Сону кривится в отвращении от прозвища, вспоминая Сонхуна и предполагая, что это у Паков семейное. Но всё же ослабляет хватку и спрыгивает со спины Чимина, тут же выставляя перед собой руку с осколком. Но Чимин не оборачивается к нему, идёт прямиком к Чонгуку, разглядывая рану внимательно и под разными углами. Взмахивает рукой, принуждая Сону к рассказу.       — Мне нужно к Сонхуну, — вместо этого говорит Сону. — И ты мне поможешь.       — Считаешь? — хмыкает Чимин, цыкая языком и перекладывая тяжёлое тело Чонгука удобнее на центр кровати. — Почему?       — Потому, что тогда я не помогу Чонгуку и он умрёт на твоих руках. Это увидит Джейк, узнает дядя. А Чонгук ведь его создание. А свои создания так больно терять, Чимин. Уж поверь мне.       — И не стыдно так с хёном?       — Кто бы говорил о стыде? Не ты ли готов разорвать своих родителей за какого-то поганого человечишку?       — Слова, Ким, — сквозь зубы цедит Чимин, сверкая сиреневой в радужках.       — Помощь, Пак, — сверкает своими рубинами Сону.       — В самом деле готов завалить того, кто помогал тебя растить ради того, чтобы «дружить» с моим братишкой?       — В самом деле, — скалит зубы Сону. — И я сейчас совсем не о Чонгуке.       — Ты позови потом на похороны? — ухмыляется Чимин, доставая мобильный. — Интересный способ убить себя, однако, ты выбрал. Даже мешать не буду.       — Что ты делаешь?!       — Не звоню Тэхёну, не переживай так. Тебе нужен мой брат?       — Мгм.       — А он сейчас в Академии, — бормочет Чимин. — А тебе нужны билеты на самолёт, потому что на своих двоих ты разве что расшибёшься по дороге, даже если я тебе её покажу. А так как Тэхёна мы вовлекать не можем… — он удовлетворённо вскидывает брови, блокируя телефон. — Мне пришлось заказать билеты через одну знакомую здесь девчонку по двойному тарифу.       — Я…       — Сонхун-и оплатит.        Сону щурится, осматривая Чимина, что в свою очередь снова разглядывал рану на шее Чонгука.       — Как тебе удалось?       — Не поверишь, — хмыкает Сону. — С твоей помощью. И что, это всё? Ты так просто сдаёшься?       — Отдать тебя на растерзание Джину, который наверняка учудит прилюдную казнь любимого и единственного внука — куда интереснее, чем расправляться с твоим тощим тельцем один на один, — поводит плечами Чимин. — Как привести Чонгу в чувства?       — Умереть, причинив ему хоть какой-то вред — уже будет достаточной местью для меня.       — Как привести его в чувства, Сону? — понижает голос Чимин.       — Когда вылет? Ты летишь со мной?       — Через четыре часа и да, я полечу с тобой. Как?!       — Принеси мне настойку из мяты, масло лаванды и парочку живых человек. Ему нужно будет очень много крови, чтобы очистить организм, — Сону отбрасывает осколок в угол и будто выдыхает облегчённо, когда Чимин обходит его, выходя в коридор, но оборачиваясь из темноты.       — Знаешь… — щурит сияющие глаза Чимин. — Даже жаль, что ты умрёшь и мы не сможем породниться. Ты так идеально бы влился в нашу семейку. Сону бы такое родство проклял трижды, но он лишь отворачивается, возвращаясь к Чонгуку и проверяя кончиками пальцев края раны, что на деле очень медленно, но всё же стягивались. Зельем из лаванды и мяты, конечно, он Чонгука за день на ноги не поставит, но за три часа до вылета, вполне успеет разлить по тарам человеческую кровь, смешанную с концентрацией противоядий. Уроки с Намджуном, кажется ему теперь, были единственной пользой за все годы нахождения в особняке. Сону успевает спуститься в кухню, взяв там нож, и вернуться обратно в спальню, чтобы аккуратно вскрыть вены Чонгука, выпуская из тела остатки отравленной крови. Замечает, как края разрыва затягиваются уже быстрее, к моменту, как Чимин врывается в комнату, швыряя на пол два бессознательных тела, а Сону прямо в руки бумажный бакет, звенящий склянками. Сону едва его ловит, щурясь злобно.       — Ты мог их разбить и пошёл бы за новыми!       — Ага. Сам справишься или снова нужна помощь?       — Много…тар? Что-то, куда я смогу перелить кровь с настойками и маслом, и что можно будет убрать в холодильник, — взмахивает руками Сону, расставляя бутыльки по столу.       — Ага, — снова тянет Чимин, но, уже разворачиваясь, вдруг зависает на каблуках туфель. — Сону?       — Что? — резко оборачивается Сону, но Чимин так и стоит в коридоре, глядя на него изучающе.       — Один нюанс.       — Какой же?       — Если я лечу с тобой. Кто будет отпаивать бессознательное тело Чонгу? Сону сперва смотрит в сиреневу сощуренных глаз также недобро и задумчиво. А после вдруг растягивает полные губы в опасном оскале, замечая, как взгляд Чимина меняется на настороженный.       — Дяде придётся очень постараться, чтобы привести своё создание в чувства.       — Уж не знаю, кем был твой отец, — хмыкает Чимин, — но душенькой ты точно не в мать пошёл. Сону едва не соскальзывает ладонью с края стола, на который опирается, но вовремя сдерживает себя. Чимин умеет уколоть словом, у него этого не занимать. И сравнение Сону с Джином — худшее, чем он может задеть. Скрежеща удлиннившимися клыками, Сону срывается с места и рассаживает людей на стулья по обе стороны от стола, укладывая их руки на деревянную поверхность и расставляя бутыльки с лавандой и мятой в том количестве, которое ему нужно. Пульс проверяет, живые, едва дышат, то что нужно. Чимин возвращается тогда, когда Сону, протирая нож о край покрывала, уже примеряется к человеческой руке.       — Подержать? — усмехается Чимин, расставляя в ряд на столе за склянками десяток кружек, два хрустальных графина и какой-то металлический ковш.       — Подержи, — бормочет Сону. Чимин в самом деле становится позади девушки, перехватывая её одной рукой поперёк шеи и груди, и внимательно наблюдает за тем, как искусно Сону делает продольный надрез по предплечью, тут же подставляя под выступающую кровь каждую тару поочерёдно. Сосредоточенный на процессе, не сразу слышит издёвку Чимина:              — Сразу видно профессионала. Намекающую на его собственные порезы на бёдрах, скрытые сейчас брюками. Но видимые тогда, когда Чимин к нему приходил ещё в доме дяди. Сону лишь огрызается в ответ:       — Ищи в кухне ещё что-то. Этого всего не хватит даже для её крови. Заставляет Чимина цыкнуть языком и отпустить обмякающее тело висеть на спинке стула. Сону слышит даже из своей комнаты, как гремят ящики в кухне, какая-то посуда. Даже, как тихо Чимин матерится, но притаскивает в итоге в спальню ещё несколько кастрюль. Как раз, когда Сону заполняет всё, что было алой кровью. И меняет свой план на ходу.              — Это всё. Второго можешь выпить сам, — бросает Чимин кастрюли на пол. — Разве этого Чонгуку будет мало?       — Мало, — хмурится Сону, подталкивая ногой одну из кастрюль и сливая туда кровь уже из второй руки. — Подержи.       — Конечно, ваше высочество. Чимин снова хватает девушку. Сону замирает, впиваясь взглядом в потёки крови. Вспоминая идиотское прозвище, данное ему Сонхуном.       — Чего застыл? Не нажрался Чонгуком?       — Нет, — встряхивает он головой. — Задумался.       — Хорошо, что есть чем. Долго ещё? И что со вторым?       — Здесь наверняка есть подвал, — бубнит Сону, открывая бутыльки с мятной настойкой и лавандовым маслом, чтобы вмешать их теперь в кружки и графины. — Запрёшь его там. Дяде скажешь, что его нужно будет отдать Чонгуку на третий день, когда весь яд будет нейтрализован.       — Я, конечно, бесконечно рад буду лицезреть твою казнь в Академии или на главной площади города, но, Сону?       — Что ещё?       — Тебе не кажется, что перед смертью ты немного мне должен за помощь?       — У тебя будет время подумать в самолёте, — отмахивается Сону, встряхивая руку девушки с последними каплями крови. — А пока, унеси тело парня в подвал и позвони дяде. Нам пора выдвигаться.       

snow ghosts - vixen

       Чимин лишь усмехается, закидывая обескровленное тело девушки на плечо и хватая за руку парня, стаскивая его со стула и волоча по полу, как мешок за собой. Сону же смешивает остатки настоек и пробует сразу же одну из них на Чонгуке, вливая в приоткрытый рот кровь, смешанную с лавандой и мятой. Придерживает краем одеяла порез на шее, что уже не выглядел таким жутким и раскуроченным. Замечает, как с последними каплями крови в кружке, разрезы, сделанные им, на запястьях Чонгука, постепенно и всё быстрее затягиваются тоже. Прикрывает глаза, касаясь лбом лба Чонгука и оглаживая фиолетовые волосы, разбросанные по постели.       — Прости, хён. Но ты сказал, что поймёшь меня, — шепчет Сону, прежде чем оставить на лбу Чонгука лёгкий поцелуй, поднимаясь с колен и унося на вампирской скорости все тары в кухню, запирая их в холодильнике. Он возвращается в спальню, вытирая руки полотенцем уже тогда, когда Чимин укрывает Чонгука одеялом, отбросив в сторону все окровавленное. Замирает в дверях, глядя на то, как Чимин вовсе не с отвращением, а с лёгкой тенью переживания вовсе смотрит на мертвенно-бледное лицо и, как и он сам, коротко гладит по фиолетовой макушке. Потому, что Сону был прав. Раз Тэхён с ним дружит — в Чимине есть что-то хорошее тоже. В каждом монстре есть что-то хорошее всё же. В Сокджине это, например, его терпимость к Намджуну, которого он всё ещё не убил, и создание Сону, чтобы это не значило.       — Позвонил? — прерывает Сону внезапный акт милосердия со стороны каннибала.       — Да, — отстраняясь от Чонгука, Чимин захлопывает окно и подходит к нему. — Тэхён считает, что Чонгук набрал мне в последний момент и вызвал на помощь. Я приехал и нашёл его таким, какой он есть с уже заготовленной кровью и твоей запиской, — Чимин кивает себе за спину. На столе лежит клочок бумаги, выдранный из книги, и карандаш. — Прошу.       — Умно, — хмыкает Сону, подлетая к столу и черкая несколько слов для дяди. — Что он сказал?       — Что уже вылетает, а я должен отправиться на твои поиски. Сону резко оборачивается, сжимая в руках карандаш. Но Чимин лишь прыскает смешком, качая головой и поднимая руку в приглашающем жесте.       — У нас самолёт через час. Можем опоздать на регистрацию. Двигайся живее.       — В чём подвох?       — В том, что ты всё ещё должен мне. А я всё ещё не придумал — что, — передёргивает плечами Чимин, зачёсывая со лба тёмно-синие кудри. — И ещё кое в чём.       — Говори, — шипит Сону, ровняясь с ним в дверях. Расправляя узкие плечи, чтобы казаться хоть немного выше.       — Да вот смотрю на тебя и думаю, а нужен ли ты такой моему братцу? Вполне способный защитить себя сам, больше не скулящий о помощи и не ноющий в подушку. Что, если он не примет тебя таким, м? Тревога, ещё мгновение назад растущая в груди Сону, лопается вдруг воздушным шаром, а сжатые челюсти расслабляются. Его алые губы растягиваются сперва в спокойной, после в широкой, а затем и в опасной улыбке. Чимин щурится недобро и непонимающе. Зато понимает всё Сону.       — Ты никогда не читал его мыслей после нашего знакомства, да? — фырчит он. — Или читал, но ничерта не понял, потому что Сонхун умеет думать в обход твоей способности?       — К чему ты это? — Чимин злится. Чимин не из тех, кто спокойно принимает поражение.       — Видишь ли, в чём дело, — заводя руки за спину, Сону делает шаг вперёд, оказываясь вплотную к Чимину и глядя на него снизу вверх. — Даже, если Потрошитель всегда был внутри меня. Это Сонхун тот, кто пробудил его, — Сону касается пальцами груди Чимина, у самого сердца. — Он тот, кто освободил Дьявола во мне, Чимин. И он точно примет меня таким. Сону не позволяет Чимину коснуться себя, чтобы увидеть одно из главных воспоминаний, тогда ночью, в клубе, когда Сону без разбора жрал всех, кого видел. Когда Сонхун так крепко держал его в руках, наблюдая за оторванными головами. Когда Сонхун улыбался в его окровавленное лицо и обнимал его так сильно, что рёбра болели. Но это вспоминает сам Сону, пока вылетает из замка, улыбаясь шало и открывая глаза в ночную тьму. Поднимая вверх голову и начиная смеяться. Период затяжных дождей топил Люцерн так долго, с сентября и почти до самого конца октября. Но вот на щёки Сону опускается первый мокрый снег. Такой же белый, как его волосы, которые сразу же намокают. Как его кожа, что всё ещё пестрит румянцем от сытости вампирской крови. Такой же чистый, как слёзы, которые срываются с ресниц Сону, падая на улыбку. Он скоро будет рядом с Сонхуном. Он скоро будет дома.