Bed of Roses

                           «Даже Дьявол может плакать, потеряв тех, кого любит.»       © Devil May Cry              

      * 🥀 *

[GANRIELLA RAELYN — Romantic Suicide]

На этот раз, Сону становится тем, кто сбегает на целую неделю. Все разговоры с Сонхуном о том, что они сбегут уже через две недели — пропали в необходимости Сону дожидаться своего восемнадцатилетия. Потому, что время прошло, а побег оказался перенесённым на десять месяцев вперёд. И, может, этому был не рад Сонхун, придя в тот день окровавленным с ног до головы, а может и другие какие-то свои тёмные мысли выплеснул на чужом теле, рискуя собственным. Сону не знает. Так и не решился узнать, сбежав из комнаты, пока Сонхун скрылся в душе. Сону ночевал в башне Соры, которая пообещала прятать его ото всех, тенью присутствовал на уроках и ускользал из-под озадаченных и напряжённых взглядов багряных и чароитовых глаз. В первые же дни, как понял, что не собирается появляться на людях лишний раз, Сону попросил Чонгука заменить его пару для Сонхуна Ёнджуном, никому кроме он доверить каннибала не мог. Как и знал, что для Николаса Чонгук подберёт пару под стать. Одного только взгляда Сону хватило, чтобы старший понял: обращённый важен для него, и рисковать не стоит. Он тенью скользил меж стен замка, ловко увиливал от просящих взглядов и протянутых рук, ни разу не сталкивался носом к носу ни с кем из двоих. Прятался в оранжерее среди густо и щедро теперь растущих розовых кустов до тех пор, пока не слышал шаги Николаса, которые ни с чем не спутать. Исчезал из розового плена в тот же миг, когда багряные глаза могли поймать лишь его медный затылок. К восьмому дню его, казалось, перестали искать. Сонхун понял, что стоит оставить одного, Сону к нему всё равно вернётся, он тоже клятвой дорожит. А Николас попросту пропал теперь из поля зрения самого Сону. И Сону лишь надеялся, что Николас не выпустился и не уехал, а тоже понял всё и дал ему немного времени на себя. К концу же дня Сону не на шутку стало страшно. В оранжерею по обыкновению никто не пытался ворваться, ему в затылок никто не смотрел, и даже ветер был таким спокойным вокруг стеклянных стен, словно Сону остался наедине со своими розами во всём целом мире. Один. Снова. Он не просидел и двух часов, бросив гладить бархат лепестков и, как только во дворе Академии стемнело, бросился прочь. Спрятаться в четырёх стенах комнаты в башне Соры — безопаснее. Он никого не видит, он никого не ждёт, он никого не ищет. Он почти пришёл в себя и всё обдумал, он почти восстановил баланс внутри себя. Осталось ещё немного потерпеть…       — Дьявол! — он шипит испуганно, не ожидая, что посреди пути к башне его вдруг сгребут крепкие руки, уволакивая во тьму за вьющийся плющ, украшающий каменные стены здания. Не ожидая, что в этой темноте на него уставятся ярко-алые глаза лишь с переливом багрянца в голодной радужке.       — Николас…       — Твой друг сказал, что тебе нужно дать время, — запальчиво шепчет обращённый, держа Сону мёртвой хваткой за плечи. — Но я не могу больше, Сону, прости меня. Сону смотрит в посеревшее и осунувшееся лицо, в сверкающие голодом глаза, на пересохшие губы. Укол в сердце чувствует. Стыда, совести, тоски. Бросается к Николасу, обхватывая ладонями худое лицо и к губам приникает крепко и чувственно. Он и сам, как оказалось сейчас, не мог. Он скучал, как оказалось сейчас, безумно. Он устал разрываться надвое, устал бояться потерять, устал бегать. Он мог удержать их двоих в своей жизни, мог уместить их двоих в своём сердце. И он сделает всё для этого. И точно больше не сбежит.       — Когда ты ел последний раз? — шепчет он, осматривая Николаса и нежно оглаживая скулы пальцами.       — Несколько дней назад, — морщится тот, притираясь к ласке. — Я не помню.       — Как ты ходишь на исправительные?! Туда ведь нельзя голодным.       — Мои исправительные кончились. И в тот день я перестал питаться.       — О…       — Прошлая ещё одна неделя, Сону, — с печальной улыбкой говорит Николас, глядя в распахнутые глаза. — Время летит.       — В самом деле… — шелестит Сону, обвивая тут же руками шею обращённого и привставая на цыпочки, чтобы прижаться к нему всем телом. Поделиться своим сердцебиением и чувствами.       — Я так скучал по тебе, — широкие ладони ложатся на его спину, притягивая ещё ближе, до хруста рёбер и сжимающегося сердца.       — Я тоже. Даже не понимал насколько.       — Теперь ты вернёшься? — бормочет Николас в его волосы.       — Да. Я…обо всём подумал, — кивает Сону, утыкаясь носом в его шею. — Я так устал выбирать, делить, бояться… Николас вдруг издаёт тихий смешок, из-за которого Сону молниеносно отстраняется, заглядывая в алые глаза.       — Насколько же огромно твоё сердце, Сону, — с ласковой улыбкой говорит Николас, заправляя за ухо Сону отросшую медную прядку. — Только вот выбирать нужно не тебе, как ты не понимаешь?       — О чём ты?       — Сонхун тот, кому стоит сделать выбор. Ты свой уже сделал. И твой выбор — мы оба, — вкрадчиво произносит обращённый. — Твоя любовь и твой лучший друг. А вот Сонхун…кажется не готов делить своего единственного друга хоть с кем-то. Себя тем более. Он даже на Ёнджуна таким волком смотрит в спортзале, ты бы видел.       — Я не… Сону хмурится, опуская взгляд и почти не ощущая, как пальцы Николаса прочёсывают его волосы. Он и правда не задумывался ни разу о такой стороне медали. Жалел себя, своё существование, бедное сердце. Клял судьбу на чём свет стоит. И ни разу не думал о том, что он и впрямь давно уже выбрал важность каждого из них в своей жизни. Но выбрал ли Сонхун делить его с кем-то тоже? Хватило ли Сонхуну времени с Сону наедине, чтобы сейчас немного отпустить? Готов ли он будет когда-нибудь вовсе это сделать? И что, если он — нет?       — Мне нужно поговорить с ним.       — Он в комнате. Вернулся недавно, — уголок губ Николаса вновь дёргается в улыбке; Сону с благодарностью смотрит на него, сталкивая их лбами.       — Спасибо, Ник.       — Я заберу тебя утром, хорошо? Твоим цветам не хватает нас двоих.       — Конечно, — скоро кивает Сону, приподнимая голову и урывая с сухих губ ещё один поцелуй. — А тебе нужно поесть. Срочно.       — Как раз это я сейчас и сделаю. Тебя проводить?       — Нет. Нет, всё в порядке. Если можешь… — Сону прикусывает нижнюю губу, глядя на башню за плечом Николаса. — Сходи к Соре? Скажи, что я сегодня не вернусь, но обязательно загляну к ней завтра.       — Хорошо. Ещё одно «спасибо» тонет в недолгом, но таком необходимом и сладком поцелуе. Сону нехотя разрывает объятие и срывается с места, бросаясь к главным дверям Академии. Едва не запинается на пути, потому что видит отчётливо неподалёку взгляд сиреневых глаз, мелькнувших в темноте. Вглядывается в неё, но не видит больше ничего. Только и цвет этот он не узнаёт вовсе. Оборачивается с опаской в сторону башни, куда направился Николас, но его видно не было. С застрявшим в груди напряжением, Сону встряхивает головой, выбрасывая плохие мысли. Ему мерещится уже всякое. И мчится к их с Сонхуном комнате, врываясь в едва приоткрывшиеся двери мимо каких-то учеников. Взлетает по лестнице, едва не сшибая кого-то из мелких, нарушающих комендантский час. Но застывает перед дверью, не решаясь войти. Вслушиваясь сперва в звуки за ней, но в комнате тишина, будто Сонхуна там нет. Ручка под пальцам неприятным отдаёт холодом, но мёртвое тело едва не в жар бросает, как только Сону видит каннибала на его кровати. Мирно спящим, с ещё влажными кончиками волос, спадающих на бледное лицо.

Black Math — Cover Me

И сердце спокойно стучащее щемит в сто крат сильнее, когда тонкие пальцы касаются хмурого лба, убирая сине-чёрные прядки. Сону осторожно садится рядом на постель, едва ощутимо перебирая тёмные волосы и наблюдая за тревожным сном Сонхуна. Он впервые видит, как тот спит. Не обнимает со спины, забирая страхи и печали самого Сону, не держит его руку, пока глаза Сону не закроются и он не провалится в душащую темноту. А сам видит что-то беспокойное и неприятное. Сону видит, как сжаты его челюсти и напряжены полные, бледные губы. Он тоже хмурится теперь. Сонхун не питался несколько дней. И Сону лишь надеется, что не из-за него. Он охает удивлённо, когда вдруг тяжёлая и уверенная рука хватает его за плечо и роняет на подушку рядом. Сону уставляется в открытые и ясно смотрящие на него почти чёрные глаза, замирая ладонью на щеке Сонхуна.       — С возвращением, — тихо произносит тот, опускаясь рукой на талию Сону и притягивая его чуть ближе к себе.       — Прости меня, — шепчет Сону в ответ, вызывая новую хмурость на чужом лице.       — За что конкретно?       — Что не предупредил и пропал. Как ты?       — Как и всегда, — хмыкает Сонхун, заползая ладонью под рубашку Сону и укладывая холодную ладонь на поясницу. Сону вздрагивает от перепада температур. Сонхун ощущался крайне холодным даже для него.       — Почему ты не ел? — бормочет он укоризненно, оглаживая бледную щёку и оставляя теперь свою ладонь на шее каннибала, чтобы чувствовать мерное биение слабого пульса.       — Потому, что не до еды было эти дни. Забывал.       — Из-за меня?       — Мир не крутится вокруг тебя, Королева, — усмехается расслабленно Сонхун.       — Ой, ну… Сону закатывает глаза, а Сонхун жмёт его к себе резко и крепко, сталкивая их лбами и закрывая глаза.       — Твой парень пытался подружиться.       — Я знаю, — шелестит Сону, поддевая нос Сонхуна своим и смежая веки тоже. — Он сказал, что это ты попросил его дать мне время.       — Как ни крути, но я знаю тебя лучше, чем он.       — Иногда кажется, что даже лучше, чем я.       — Может и так. Дёргая уголком губ в улыбке, Сонхун вдруг резко переворачивается на спину, укладывая Сону у себя на груди и вплетаясь длинными пальцами в медные прядки, так тяжело и густо пахнущие свежими розами. Сону жмётся к холодному телу теснее, прислушиваясь теперь к гулкому и монотонному сердцебиению.       — Вы ведь сможете подружиться тоже? — просит он. — Вы оба мне важны, Сонхун.       — Я не смогу ненавидеть его, в любом случае, — фырчит Сонхун, обнимая плечи Сону одной рукой крепче и массируя голову подушечками длинных пальцев. — Он — твой выбор. Как и я. Я лишь злюсь на тебя, если ты начинаешь забываться. Но он…он не виноват, что полюбил тебя. А ты его. Сону затихает, медленно открывая глаза в полумрак комнаты. Эти слова внезапно задевают все его внутренности, сжав их в тиски. Виноват ли Николас, что полюбил Сону? Вряд ли. Ни в чём, что происходит нет его вины. Но вот сам Сону… Сону виноват во всём с первого дня. В том, что обратил человека, жившего свою обычную жизнь до встречи с ним, имеющего своё будущее и планы. Сону виноват в том, что полюбил в ответ и не смог отпустить и отказаться, решив бороться с недвижимой системой своего деда, последствий борьбы даже не представляя. И не желая представлять. Подставляя их двоих под неведомый страх и опасность с одной лишь надеждой наперевес. Виноват ли Сону в том, что он и Сонхуна любит и терять не хочет? Он не властен и над дружескими чувствами тоже. Сонхун оказался ему подарком судьбы за такую тяжёлую жизнь в его-то годы. Когда как Николас, кажется, является его главным в этой жизни испытанием. И Сону обязательно пройдёт его, чего бы ему это не стоило. Он жмурится крепко, оборачивая руку вокруг рёбер Сонхуна.       — Засыпай, — шепчет ему в макушку каннибал. — Я рядом, Сону. Всегда буду. Потому, что клятва их — нерушима. Чтобы ни случилось.              

* 🥀 *

Merge — Helen

И хотел бы Сону спать без сновидений в эту ночь. Но чароитовые глаза преследуют его во тьме, среди густого леса, среди каменных стен Академии. Прячутся за спиной, отражаясь жутью и холодом за спиной Сону в зеркале. Сменяются кроваво-алым, как и кровь, покрывающая лицо, когда за сияющей радужкой наконец появляются знакомые очертания. Сону кричит не своим голосом. Сону снова видит Сонхуна покрытого с ног до головы кровью, но живого. Сону видит Сонхуна, больше не распростёртого бездыханным телом в руках Чимина, а насмехающегося над ним и смотрящего прямо и неотвратимо. Жестоко и безжалостно. С поломанным у его ног обескровленным телом Николаса, чья шея также разгрызана, как и в прошлом кошмаре у самого Сонхуна. Сону кричит. И, просыпаясь в залитую персиковым светом их с каннибалом комнату, надеется почувствовать крепкие успокаивающие объятия, но никого рядом нет. Постель, на которой он подрывается, пуста. Сонхун уже ушёл, а за искусственными окнами явно было позднее утро. Сону дёргает головой на тихий стук в дверь, понимая, что именно это его и пробудило. И благодарит заранее того, кто это сделал. Ещё мгновений в этом кошмаре он бы не пережил. Спускаясь босыми ногами с постели, он чувствует, как его слегка ведёт от голода, но торопится открыть дверь. Не сдерживая облегчения на измотанном и испуганном лице, едва только видит нежную улыбку Николаса. И тут же падает в его руки, обнимая крепко живое тело.       — Сону? — голос Николаса встревоженный. Он обнимает его, прижимая к себе и заходя с ним в комнату, чтобы закрыть дверь от лишних глаз и ушей. — Что произошло?       — Кошмары, — бормочет Сону в его плечо. — А Сонхун ушёл. Он чувствует, как напрягается тело Николаса, и в тот же миг отшатывается, заглядывая в багровые глаза, что тяжело оглядывали его заправленную постель и разворошённые одеяла на кровати Сонхуна. Они никогда ещё не обсуждали этого с Николасом. Сону лишь вскользь упоминал, что каннибал помогает ему со сном и кошмарами, но не объяснял детали этой помощи. Он запинается взволнованно:       — Мы…       — Хорошо, что я здесь сейчас, да? — тихо и спокойно говорит Николас, поднимая руку и прикладывая ладонь к щеке Сону, что вспыхнула стыдливым слабым румянцем.       — Да.       — Я пришёл, чтобы пригласить тебя на завтрак и на свидание, — губы Николаса выдают напряжённую улыбку, и Сону поджимает губы свои, сжимая тело вампира в руках крепче.       — Куда?       — В Оранжерее мы знаем уже каждый угол. Я хочу показать тебе кое-что, о чём не говорил раньше.       — Хорошо, — согласно кивая, Сону притирается щекой к ласковой ладони и прикрывает ненадолго глаза в наслаждении. От рук Николаса кажется теперь всегда пахнет свежими розами, как и от него самого.       — Мне оставить тебя или помочь собраться? — лукаво улыбается Николас, склоняясь к Сону и касаясь губами его щеки. Сону впивается пальцами в лопатки вампира, замирая.       — Можешь остаться здесь. Я недолго. Чтобы сбежать из его рук смущённо, размытым пятном собирая вещи по комнате и скрываясь за её дверью в ванную. Сону решает оставить Николаса наедине с их с Сонхуном комнатой. Он знаком с ней давно, но никогда не оставался там один. Никогда не находил одну из постелей пустой, и Сону кажется, что Николасу нужно побыть одному и подумать. Потому, что самому Сону это очень нужно. Как и холодная вода, омывающая щёки и уставшие от ночных слёз глаза. Он смывает с себя остатки кошмара, испуг за их с Сонхуном тёплый ночлег, переживания и страхи, глядя теперь в своё отражение темнотой голодных глаз с рубиновым отблеском. Возвращаясь в комнату уже полностью собранным, поправляя нервно бант на белой блузе.       — Кажется, — Николас оказывается сидящим на его постели, но поднимается, едва только Сону входит в спальню, — в твоём образе кое-чего не хватает.       — А? — Сону удивлённо вскидывает брови, когда Николас убирает его руки с банта на шее и заменяет их своими. Что-то тихонько щёлкает, и взгляд Сону инстинктивно падает в зеркало слева от него. Он охает, касаясь руки Николаса и его же рубиновой броши, что тот приколол поверх атласных белых лент. Даже не думает возмутиться тому, что Николас открывал его шкатулку или нарушил образ, сложившийся в его голове. Благодарит, расплываясь в улыбке и чувствуя, как слегка жжёт глаза от слёз. Потому, что это часть него, это подарок мамы — и это то, что Николас посчитал важным взять на их свидание. Потому, что Николасу важны детали, о которых сам Сону даже не задумывался, что ему нужны.       — Спасибо, Ник, — сжимая ладонь обращённого крепче, Сону подступает ближе, поднимая на него взгляд из-под ресниц.       — Тебе спасибо. Их губы мягко соединяются в ласковом и благодарном поцелуе, в котором Сону черпает для себя этим утром новые силы. Ощущая, как расправляются за спиной пресловутые крылья, а сам он может, кажется, справиться с любой бедой. Вот так — рука об руку с Николасом. С Сонхуном за своей спиной. С его огромным сердцем, которое готово и борется за них двоих. Сону, кажется, ничто не страшно сейчас. И теперь, когда Сонхун согласился быть по его сторону тоже. Но сердце его замирает от удивления и восторга, когда после завтрака в общей кухне Николас внезапно приводит его в музыкальную комнату.       — Есть кое-что, чего я давно не делал, но что точно помнит моё тело, — говорит Николас, усаживая Сону за скамейку возле пианино и мягко открывая крышку, ласково оглаживая её, как живую. — В детстве я много играл. Мне нравилось.       — Что случилось потом? — выпаливает Сону свой вопрос, глядя на печальную улыбку Николаса.       — Потом…школа, занятия, дом, — поводит плечами Николас, усаживаясь рядом и смотря в глаза Сону с необъятной тоской и радостью вперемешку. — Вампиризм. Заставляя сердце Сону сжаться от этих слов.

Henry Smith — Somewhere only we know

      — А ещё, мы засиделись в Оранжерее, — укладывая пальцы на клавиши, Николас теперь смотрит только на них, улыбаясь шире и ласковее, как давнему другу. — И я начал думать о том, как разбавить наши встречи чем-то интересным. Кроме зала Чонгука, библиотеки или цветов. И как удивить тебя.       — У тебя получилось, — тихо признаётся Сону, натягивая улыбку и следя за движениями обращённого, что пробно давит на клавиши, выбивая чистый звук.       — Я настроил его утром, как следует. Кажется, на нём давно не играли.       — В основном играют на фортепиано, которое в Бальной Зале. И только Изабелль на Весенних Балах. Эта комната вообще никем не используется, кажется, кроме Джейка.       — Твоего брата?       — Кузена, — передёргивает плечами Сону; ухо режет это слово, которое Джейк не оправдал. — И то не по крови.       — На чём он играет? — Николас продолжает наигрывать что-то, едва касаясь клавиш. Сону чувствует, как раздражение в нём идёт волнами, то поднимаясь от вопроса, то утихая от мелодии. И ответить бы «не знаю», но Сону прекрасно знает. Джейк играл ему тоже.       — Виолончель.       — Красивый, но тяжёлый инструмент. Как он пришёл к нему?       — Его отец настоял в детстве. Потому, что, как ты и сказал, виолончель — тяжёлый инструмент. И, если ты умеешь контролировать его — ты умеешь контролировать себя и свою дисциплину. Он повёрнут на этом.       — На дисциплине?       — На контроле. И на ней тоже.       — Звучит, как один из наших преподавателей, — усмехается Николас. — Или все они разом.       — Нет. На контроле у нас зациклен только один, — закатывает глаза Сону. Мелодия прерывается. Вопросительный взгляд Николаса упирается в Сону, что свой взгляд отводит.       — Это ещё одна тема, которой мы не касались, потому, что я её не люблю.       — Мне стоило догадаться раньше, — мотает головой Николас. — Я просто слушал тебя и старался не строить особых теорий ни о чём, что не касается тебя напрямую.       — Не такие уж это и теории. Просто внимательность, — усмехается Сону.       — Которая рядом с тобой у меня временами пропадает, — фырчит обращённый. Сону же вдруг напрягается напротив. Ни внимательность ни бдительность им лучше не терять, даже рядом друг с другом. Тем более рядом друг с другом.       — Они просто не любят это афишировать. И Джейк старается не признаваться в Академии, что его отец — чокнутый тиран и деспот, и сам Намджун не любит, когда кто-то узнаёт об этом. Предвзятость и всё такое. А он относится ко всем одинаково.       — Всех ненавидит? Губы Сону невольно дёргаются в улыбке, а музыка под пальцами Николаса снова возвращается, окутывая комнату. И теперь Сону начинает узнавать мотив, слабо покачивая головой в такт.       — Да, но дяде моему это не скажи. Для него он — Ангел.       — Намджун-ши? — Николас вскидывает брови, вновь обращая всё внимание на клавиши.       — Он его муж, в конце концов, — пожимает плечами Сону. — И с ним он удивительно любезен и заботлив. Хоть я и не понимаю, в чём разница между любовью и ребёнком.       — Звучишь так, будто тебе жаль Джейка в глубине души.       — Мне было жаль его всегда. Пока он не предал меня. Теперь же, я не понимаю Намджуна, но от души считаю, что Джейк такого отца заслужил.       — Но Джейк считает иначе. И любит тебя.       — Только не говори, что он и тебе мозг промыл, — складывая руки меж бёдер, Сону напряжённо следит за тем, как тонкие пальцы порхают по клавишам и старается вслушиваться в музыку, а не в тревогу, разрастающуюся в груди.       — Нет, — качает головой Николас. — Просто пообщались на разные темы. Он беспокоится о тебе.       — Он не моя нянька. Пусть переживает за себя.       — О… — усмешка Николаса отдаёт такой горечью, что Сону её ощущает, как свою и кривится. — Джейк уже давно перестал переживать за себя. И он не спрашивает «почему?». Ему не интересно, это проблемы Джейка. Но он чувствует, как это скребётся где-то под рёбрами, очень глубоко. И как невольное понимание глубины этих самых слов отдаётся чернотой и тоской внутри. Совсем-совсем внутри, Сону даже не докопается до этого. Не станет. И душит потому, прикрывая глаза и замолкая, чтобы слушать красивую игру и вдыхать всё ещё витающий вокруг них аромат роз, немного пыли на инструментах и старинного дерева, из которого они сделаны. И он вечность мог бы так провести, думается ему вновь. В любви, покое, красоте и заботе. Нужно всего-то немного подождать, пока все они выпустятся, а там…они обязательно уедут. Все вместе. Сонхун найдёт там, куда они сбегут, свою любовь тоже. И они все будут жить дружно и счастливо в покое и любви, так как Сону никогда ещё не жил прежде. Он никого больше не потеряет и семья его будет новая — крепкая. И вечная. Он укладывает голову на плечо Николаса, наслаждаясь его присутствием рядом, музыкой и любовью, пропитавшей всё вокруг. Наслаждаясь чувствами своими, которые топят его в нежности и улыбке, что расползается по лицу. Они обязательно всё преодолеют. У них просто нет выбора.              

      * 🥀 *

             

BMTH — YOUtopia

       Они начинают ходить на приёмы пищи вместе, несмотря на то, что те у них разные. По-началу — это жутко неловко. Строгий и надменный взгляд чароитовых глаз не сходил с улыбчивого лица Николаса, что казалось вовсе не нервничал в присутствии каннибала и готов был поддержать любую тему. Уже через несколько дней — это было почти комфортно, но холодная ухмылка Сонхуна нет-нет да напоминала Сону о том, что он пошёл на общение с Николасом ради него, а вообще-то он не самый общительный вампир. Но вот, спустя ещё пару недель — их вылазки в кухню или Оранжерею стали казаться Сону пределом его мечтаний, когда как ползущие по Академии слухи говорили о том, что это больше смахивает на абсурд. Сону чхать на них хотел, пока их с Николасом счастливые улыбки и звонкий смех заполнял Оранжерею, а алые розы так красиво контрастировали с мягкой и искренней улыбкой Сонхуна, которую он прятал за гемаконами с вампирской кровью. Но всё чаще для ужинов их неразлучная тройка выбирала места подальше и потише от остальных. И в последние дни, после заката, они облюбовали самые пики крыш Академии, как изящные Гаргульи восседая по краю и потягивая кровь, переменяя гулкие глотки смехом и разговорами.       — Не удивительно, что вы так сдружились, — хмыкает Николас, получая даже одинаково приподнятые брови в свой адрес. — Оба имеете трудные отношения с братьями. Это же как…твой враг — мой враг — ты мой лучший друг. Расхожая теория дружбы между людьми.       — Между вампирами такое тоже имеется, — фырчит Сону. — Например, я всё ещё общаюсь с дядей и простил его, только потому, что оба мы боремся с моим дедом.       — Общий враг объединяет души, а не расы, — приподнимает гемакон Сонхун, припадая к нему губами. Сону кивает согласно, болтая ногами с края крыши.       — Слышал бы он тебя сейчас, согласился бы тоже. Только враги у нас разные.       — Поразительно, что он позволил Тэхён-ши открыть Академию для всех вовсе, — задумчиво тянет Николас. — Если он так ненавидит обращённых — это большой шаг, разрешить своему сыну помогать им. А не только чистокровным.       — Дядя слишком много лет боролся и борется с ним. Полагаю, в этом случае, дед просто сдался, — жмёт плечиком Сону, погрызывая уголок своего полупустого гемакона. — Да и…ему на руку это. На Балах он присматривает новые и старые чистокровные пары, следит за тем, чтобы закон не нарушался кем-то из Древних, кто под его непосредственным влиянием. Выбирает себе на будущее протеже или слуг.       — Его слуги тоже только чистокровные?       — Исключительно. Манерные, мерзкие и послушные до дрожи.       — Как марионетки, — хмыкает Сонхун.       — И при всём этом… — качая головой, усмехается Николас. — Ты рискнул.       — Потому, что здесь, я чувствую себя чуть больше в безопасности, нежели дома, — хмуро отзывается Сону, бросая мимолётный взгляд на Сонхуна, что смотрит на него в ответ понимающе. — Я больше не один здесь. И Джин теперь знает, что за меня вступится не только дядя теперь в этих стенах.       — Но и целая семья Древних, которым он — не указ, — припечатывает Сонхун, сжимая в пальцах пустой гемакон и облизывая окровавленные губы. — Он попросту не рискнёт тронуть его.       — Я очень надеюсь, — шелестит Сону, опуская голову. Его подбородка касаются мягкие пальцы, и Николас заставляет взглянуть на него хоть на миг, успокаивающе улыбаясь.       — Каким бы слабым обращённым в его глазах или глазах кого угодно я ни был — но я тоже не позволю навредить тебе, Сону, — обещает он. Сону сжимает его запястье благодарно и касается губами костяшек пальцев, переплетая их затем со своими.       — И только на моей шее вас теперь двое, — брезгливо фырчит Сонхун, на что Сону невольно хихикает, протягивая в его сторону вторую руку и чувствуя, как она тут же сжимается холодной ладонью, словно в тисках.       — Мы все — друг за другом, Хун, — говорит он, устремляя тяжёлый взгляд вдаль, где за пределами Академии простирается черный, густой лес. — Никто из нас больше не один. Сону шестнадцать. У него нет семьи в привычном её понимании, у него нет больше мамы и он живёт в Академии с сотней других вампиров, что друг другу чужие. Но у Сону теперь есть его первая и такая крепкая любовь и самый верный и преданный друг. Его собственная, созданная им самим, его родная не по крови — семья. И он за неё — убьёт.              

* 🥀 *

             

SYML — mr Sandman

       Сону шестнадцать. И он прячется от знойного солнца, что в самом своём зените лета, алым палит по зелени вокруг Академии, выжигая её. Отдыхая после тренировки у Чонгука и ожидая Сонхуна после душа, он ерошит медные волосы, глядя в своё отражение и щурится. Стоит добавить ещё немного рыжины. Чуть светлее и ярче, чтобы даже из искусственного окна свет выделялся яркими языками пламени, контрастируя с его фарфоровой кожей. Или совсем в алый, чтобы как кровь. Он задумчиво перебирает влажные прядки, разглядывая своё лицо. Он изменился. С первого дня, как прибыл в Академию. Замечает ли это кто-нибудь ещё со стороны? Как заостряться начали черты его лица, как не кажется уже таким большим и длинным нос, как выделяется линия челюсти и чувственнее становятся больше не бледные и не обкусанные губы. Глаза рубиновые, что сияют немного голодом больше не как у испуганной дичи, а яркие и притягательные, с глубоким взглядом и лёгким прищуром. Как плечи его до этого всё равно уже, чем у Сонхуна расправляться начали и так нелепо смотреться со всей его изящной и женственной фигурой, узкой талией. Сону шестнадцать, он влюблён и вырос. И больше не хочет быть чьей-то жертвой и слабым звеном. Он чувствует в себе теперь достаточно силы для борьбы. Он чувствует теперь два крепких плеча по обе стороны от его. Он…       — Любуешься? Он улыбается, морща нос и фырча, когда в комнату вихрем врывается Сонхун, укладывая подбородок на его плечо и глядя теперь вместе с ним на отражение бледного и оформившегося тела в зеркале. Улыбается тоже и издевательски под рёбра тычет, пощипывая затем тонкую кожу.       — Даже взять не за что. Когда уже отъешься, Королева?       — Разве я всё такой же? — задумчиво бормочет Сону, кидая на кровать влажное полотенце и склоняя голову к плечу. Сонхун делает серьёзный вид и мягко берёт его ладонями за талию, сцепляя свои большие и средние пальцы друг с другом.       — Я могу обхватить тебя вот так, — цыкает он языком. — В первые дни ты был таким же.       — Но, а лицо? — не унимается Сону, пихаясь плечом и заставляя Сонхуна себя отпустить.       — А что лицо?       — Разве такое же?       — Хм. Дай-ка. Сонхун разворачивает его к себе за плечи, в самом деле разглядывая. Долго, мучительно долго и излишне внимательно. Сону постепенно становится неуютно под этим взглядом, он ёжится и хмурится, но когда Сонхун открывает рот, он хочет, чтобы каннибал его тут же закрыл.       — Да, всё такое же наивное слащавое личико.       — Дурак, — он лупит смеющегося Сонхуна по голой груди и отворачивается к зеркалу обратно. Но Сонхун, переставая смеяться, тычет его пальцем в щёку, говоря тише:       — Ты знаешь, что я не люблю говорить людям то, что они от меня ожидают, не дуйся.       — Я ожидал правду.       — Ты знаешь её без меня.       — Мне нравится слышать её.       — Так вот чем Николас тебя взял? — усмехается Сонхун, отходя к своей кровати. Скрещивая руки на груди, Сону оборачивается, приподнимая бровь вопросительно. Что ж, у него до свидания в Оранжерее есть ещё пятнадцать минут, он может потратить время на глупые препирания.       — О чём это ты?       — Просто шучу о том, что он напел тебе красивых слов, а ты повёлся, — машет рукой Сонхун, открывая шкаф и доставая оттуда одежду. — Но это шутка, Сону. Я уже понял, что это не так, и я не всерьёз.       — Точно? — щурит рубиновые глаза Сону.       — Совершенно. Если бы это было так, я бы сожрал твоего паренька в первый же день, как только засомневался в его намерениях к тебе.       — Смотри мне.       — Это угроза?       — Это предупреждение. Они оба мягко смеются, зная, что никто из них друг другу никогда угрожать не будет. Сону с лёгкостью в груди, зная, что Сонхун в самом деле не имеет ничего против Николаса и порой первым зовёт его полакомиться кровью, словно они сдружились за спиной Сону. И разве мог Сону быть счастливее? Конечно же, мог. И обязательно будет. Как только дни в Академии кончатся и все они переедут…он так часто думает об этом, представляет, что ему начинает казаться, будто вся Академия уже их дом. Но потом натыкается на чужие лица, любопытные взгляды и возвращается к реальности. В который им троим выгоднее быть вдвоём, чтобы тщательнее пока что скрывать любовь Сону. Печальной реальности, в общем-то, под всем этим романтическим флёром.       — Сегодня ужин без меня? — ухмыляется Сонхун, поправляя футболку и вешая полотенце на дверцу шкафа.       — По нам очень скучают цветы, — закатывает глаза Сону, краснея скулами, но зная, что как только они разделаются с розами, они в тишине и дали от чужих глаз, будут делить поцелуи за алыми соцветиями.       — Ну, цветы это святое, — ёрничает Сонхун, доставая из мини-холодильника гемакон и расстилая постель.       — Я всё равно вернусь к тебе ночью. Не ворчи. Сону размывается в воздухе, быстро высушивая волосы и примеряя сразу пару нарядов, прежде чем останавливается на обычной белой футболке и брюках. Он не привык носить такое раньше, но чем дольше живёт с Сонхуном, тем больше понимает, что порой это куда практичнее накрахмаленных рубашек. Даже, если это свидание. Ему вообще, оказывается, так идёт белый…              — Когда-нибудь, кто-нибудь скажет, что мы ненормальная шведская семья, — подмечает Сонхун. — На что я просто отвечу, что ты готовишь мне самый сладкий ужин из разбитого сердца бедного парня.       — Дьявол, перестань! — Сону бросает в Сонхуна своё полотенце, которое тот одним махом отправляет к своему, поигрывая бровями.       — Шутка.       — Дурацкая шу…       

MISSIO — Can I exist?

       Оба они резко поворачивают голову к двери, когда та вдруг распахивается, словно под воздействием чьей-то силы. Сердце Сону вдруг сжимается от жуткой боли, когда он видит перепуганного маленького мальчишку с лиловыми глазами и всклокоченными светлыми волосами. Сону чувствует…       — Ким Сону, — задыхаясь произносит Ники, имя которого Сону с трудом вспомнил после пары столкновений. — Т-твоя Оранжерея… Сону чувствует лёгкий запах жжёной травы от кожи Ники. И сердце его останавливается, кажется, а в голову ударяет кровь, разом заставляя картинку перед глазами потемнеть. Но Сонхун не позволяет ему упасть, подхватывая под руки и вылетая из комнаты вдвоём, несмотря даже на лёгкий голод. Он несётся по коридорам, в которых тоже суматоха, шум и гам. Все они бегут в одну сторону. Сону, хватаясь за руку Сонхуна, пытается теперь бежать тоже, стараясь не вдыхать аромат гари, что всё ярче становится к первому этажу. Но жжённый пластик забивается в лёгкие сам, окутывая плечи, зарываясь в волосы и оседая на губах слабым запахом горящих цветов. Сону вылетает из Академии первым, проносясь мимо столпившихся учеников, но подламывается в коленях, рушась на не остывшую ещё от закатного солнца траву прямо перед полыхающей Оранжереей. Он не слышит ничего вокруг, кроме треска пластика и стонов его любимых роз. Он не слышит даже своего сердцебиения, оно пропало куда-то, только смотрит в объятые огнём распахнутые двери и не знает, что ему делать. Кто мог так с ним поступить? И ищет исступлённо лишь один единственный взгляд багряных глаз, чтобы разделить с Николасом свою боль от потери дорогих сердцу цветов. Только вот, когда находит — кричит. Брошенная к нему небрежно голова окровавлена и смотрят на него пусто и тускло когда-то багряные, сейчас совсем чёрные и влажные от слёз глаза. Рука её бросившая, брезгливо вытирается изящным шёлковым платком того, кто смотрит на Сону сверху вниз издали надменно и горделиво. Плеч Сону внезапно касаются совершенно чужие руки, пытаясь поднять его с колен. Побеждённого, сломленного и убитого, как тряпичную куклу. Сону больше не кричит. Сону моргает раз, другой, с трудом отводя взгляд от головы Николаса перед собой, и смотрит прямо в алую и безжалостную глубину. Находит там то, что больше никому не отдаст. И, быстрее, чем обе руки отрывают его от земли, вцепляется в каждую поочерёдно, ломая их, как спички, незримо для чужих глаз и так быстро, словно сожрал десяток человек. Сону чувствует в себе силу за них двоих, когда ломает шеи стражников Джина, рвёт их пальцами и вгрызается в раскуроченные ошмётки вырывая целые куски и роняя теперь их сломанные тела на землю. На глазах у всей Академии. На глазах у Джина, который больше никогда не отнимет у него единственное — его сущность. Сону не чувствует больше ничего. Залитый с головы до пят кровью, испачкавший свой белый в неизбежно алый, он видит только одну цель. И не собирается останавливаться, даже, если лишится жизни. Он умрёт — Потрошителем. Потрошителем, полюбившим обращённого, которого создал сам. Но умрёт не один и обязательно утащит Джина в этот раз за собой. Он бросается с рёвом на древнего, сшибая его с ног и вгоняя в горящую Оранжерею. На единственный пока ещё не горящий островок красиво выложенной каменной кладкой дорожки. Сону борется, как и обещал. Сону силён, как никогда за свои шестнадцать лет. Но тяжёлая рука упрямо и неотвратимо хватает его за шею, приподнимая над землёй, как котёнка и встряхивает так, что кровь в глаза бросается, застилая всё алым. Сону дерёт нещадно руку Джина, брыкается и рычит. Но пальцы на горле сдавливаются сильнее и вот уже длинные ногти вонзаются в кожу, пуская первую кровь. Сону постарается дождаться языков пламени, что уже так близко подобрались к ногам деда. Он постарается…       — Тэхён умолял меня оставить тебя в покое в тот раз, — угрожающе шипит Джин. — Ты ведь мой единственный внук, в тебе мой ген, пусть и сломанный, но унаследованный. Он пытался запудрить мне голову тем, что мы будем похожи и ты станешь мне гордостью, какой он так и не смог. Но ты… Сону не сдаётся и разрывает в клочья рукав рубахи, в ответ проливая древнюю кровь, отросшими ногтями полося по бледной коже. Ухмылка Джина постепенно начинает взрезать внутренности. Сону видит сквозь неё ласковую улыбку Николаса, клыкастую ухмылку Сонхуна. Мёртвые багряные глаза.       — Я оставлю тебя в живых лишь потому, — рычит Джин, вдавливая уже пальцы в раны, сделанные его ногтями, и держа Сону теперь за шею под самой кожей, — что ты должен быть наказан. Ни одна пытка не станет для тебя достаточной, как смерть этого выродка. И хоть мне бесконечно стыдно за то, что его смерть и вовсе хоть как-то тебя трогает. Но это будет тебе уроком на будущее.       — Ненавижу…тебя, — хрипит Сону, чувствуя, что ещё вот-вот и шея его надломится, как у Сонхуна в его кошмарах. Как у Николаса…       — Это никогда не будет взаимно, каким бы позором для меня ты не стал. Сону почти закрывает глаза, отключаясь, но вот жаркие языки пламени пропадают, а его тело швыряют в чьи-то объятия в окружении прохладного вечера. Сону ощущает, как тело его слабеет, чем крепче сжимаются вокруг руки, а над ухом раздаётся задушенный голос Тэхёна:       — Что ты наделал, отец?       — Пожалел о том, что создал его, — припечатывает хладнокровно Джин. — Это будет моим единственным уроком и предупреждением. Выучите его навечно, если оба хотите остаться в живых. Сону позволяет дару Тэхёна проникать под кожу, наполнять вены. Сону оседает в его руках, роняя голову на плечо и с трудом сглатывая из-за разорванных ран. Натыкается взглядом на всё ещё лежащую голову, мгновенно начиная рыдать. Беззвучно теперь, обессиленно и горько. Задыхаться в руках Тэхёна под воздействием его дара и объятий, которые ему сейчас не нужны, но противиться не может.       — Ах да, — Джин вдруг оборачивается, приковывая к себе их заплаканные взгляды, — совсем забыл. Он морщится, оглядывая тела своих стражников и подпинывает одну из разгрызанных рук, но вдруг подзывает к себе кого-то из толпы. Сону с трудом смотрит в ту же сторону, но не находит Сонхуна, и обмирает в ужасе. Джин не мог убить сразу двоих. Сонхун ничего не сделал и он чистокровный. Он из Древнего рода и Джин не стал бы развязывать междуусобицы…       — Что… Но ещё один стражник Джина швыряет, как безвольный мешок вампира к ногам Джина, которого тот хватает за волосы и поднимает, чтобы заглянуть в окровавленное лицо. Сону узнаёт раны от ядовитых ножей на его щеках, шее и по рукам под разорванной рубашкой. Сону узнаёт с трудом открывшиеся лавандовые глаза и впивается так отчаянно в руки Тэхёна, схватившие его сильнее.       — Намджун прекрасно обучил тебя контролю. Однако, — язвительно воркует Джин, сильнее запрокидывая голову Джейка, — если в следующий раз, захочешь поиграть в благородство и не выдать чужой секрет — стоит поучиться стойкости у моего внука. Хоть чем-то в нём я всё ещё могу гордиться. Джин отпускает его, бросая лицом в землю и перешагивая через него, уходит. Толпа расступается испуганно, пропуская его, всасывая в себя и пряча. Сону слышит собственный крик, как чужой. Вырваться пытается из объятий Тэхёна, но не может, дар слишком крепко связал по рукам и ногам. Но предательство долбится в груди так теперь яростно, по венам огненной лавой расползается, травит сердце, очерняя его. Сону думал, что однажды, когда-нибудь, он сможет понять Джейка. Возможно, простить через сотню лет. Сону думает, что если Джейк сам не сбежит — он убьёт его, как и обещал. Он убьёт его, ведь жизнь за жизнь. Он убьёт его за Николаса и подвесит его голову над входом в Академию, чтобы все вызубрили, что предательство — самый страшный грех. Но он не может вырваться. А желание его до стиснутых зубов крепкое — внезапно исполняет другой.       — Сонхун, нет! Но Сонхун его не слышит. Ослеплённый ненавистью, ослеплённый болью Сону, которую чует на расстоянии, и яростью, он с горящими лиловым глазами бросается к слабому и обезоруженному телу, хватая Джейка за плечи и переворачивая его на спины одним рывком. Садится сверху, наносить начиная удары один за одним. Не зная ещё или, может, подозревая, что из-за яда в крови они не скоро заживут. Сону рыдает и тщетно трепыхается раненной птицей в руках Тэхёна, пока тот вдруг не подносит ладонь к его губам, шепча в макушку тихое:       — Прости меня, Ангел. Влажные от слёз губы щиплет от яда, проникающего со слюной в раскусанные клыками раны. Сону бьётся раз, другой. И безвольно закрывает глаза, видя последним яростное лицо Сонхуна, прежде, чем темнота и тишина обволакивают его. Увидит ли он его ещё хоть раз? Или Сону снова остался один?