Маска

Время тянется медленно — медленнее, чем стекает смола по сосновой коре, медленнее, чем ползет лунный луч по сырой азкабанской камере… Секунды превращаются в минуты, минуты разбухают в часы. Музыка, разговоры, звон бокалов сливаются в один невнятный шум, неумолимым прибоем затопляющий сознание. Люциус с удивлением смотрит на свою руку, сжимающую пергамент. Что это, что за письмо, откуда? Нужно спрятать его, его не должны видеть, будто и не было… «Не было, — хватается он за спасительную мысль, — ничего не было». Он пытается сунуть письмо в карман, кулак скользит мимо, он перехватывает изумленный взгляд господина в фиолетовой мантии — кто это? почему он не помнит его имени? — и приходит в чувство. Аккуратно, не торопясь, он кладет письмо в карман; улыбка держится, будто приклеенная, челюсть сводит, а взгляд становится безумно-стеклянным. И все вокруг такое хрупкое, стеклянное, ненастоящее… только отпусти себя, отпусти магию — и рухнет, закружится, станет хаосом… и треснет маска… — Лорд Малфой! — Надеюсь, вам нравится вечер, мадам? — и Люциус склоняется над чьей-то тонкой, слабой, надушенной рукой. Только такие и остались ему, только такие… В ступоре, в бесконечном ожидании конца этого бессмысленного — а что теперь имеет смысл? — бала, он не сразу понимает, что происходит что-то странное: гул голосов изумленно смолкает, затем возобновляется с новой силой, и все взгляды устремляются в одном направлении — туда, где высокий, чуть сгорбленный человек в самотканой рубахе, абсолютно чужой этому залу, этому блеску, этой нарядной толпе, идет сквозь нее так, будто и нет никого вокруг — лишь вздрагивают ноздри от приторных, удушливых ароматов да презрительно морщатся уголки глаз... Люциус вдруг оказывается совсем рядом с ним, напротив, глаза в глаза, и его запах, лесной, дымный, с привкусом сухой листвы и крови, разом возвращает реальность на место. Разве могло быть иначе? Нет, конечно же, нет. — Ты… ты же умер… — хриплый голос лорда Малфоя срывается в крик, а рука бешено нашаривает письмо в кармане. — Ты… ты… Проклятый пергамент летит в проклятого оборотня, задевая его плечо и падая на блестящий светлый паркет ненужным комком. Падают на паркет запыленные бутылки из мэнорских погребов; выдержанное вино темной кровью бежит по паркету — сервировочный столик, на который оперся Люциус, не выдержал, опрокинулся, и эльфы торопливо наводят порядок. Лорд Малфой стоит на коленях, упираясь ладонью в пол; другая рука схватилась за горло. Его душит кашель, хохот и невысказанные слова, лицо искажено, а глаза снова живые. Маска разлетелась на куски и забыта в тот же миг. Мыслей нет — одно только ощущение: будто в последний момент Авада пролетела мимо, будто только что вернули отобранную было жизнь, будто разжали руки на горле и хлынул воздух, и снова можно дышать, дышать, пить этот воздух, эту жизнь, захлебываясь ей — не по глотку, как прежде, не по каплям — сполна... Прости, отец. Видимо, твои правила применимы не всегда.