Маска

В Мэноре большой прием, и хозяин нарасхват. Одним нужно поговорить с ним о Дамблдоре и Хогвартсе, другим — о делах УПсовских; дамы жаждут комплиментов, а кое-кто даже пытается под шумок завести речь о деньгах; однако эти разговоры Люциус вежливо, но твердо пресекает — на балу не место решать финансовые вопросы. Он улыбается сдержанно; глаза внимательно, с подобающим интересом скользят по лицам собеседников. Тревога рвет сердце, как волк окровавленную добычу. Он не позволяет себе окидывать взглядом залу в поисках одного только… хотя хочется, хочется именно этого, только этого: смотреть на дверь ежесекундно, выйти в парк и вглядываться в темные аллеи, пройти до ограды торопливым шагом и остудить ладони и лоб о железные прутья ворот… Но он поворачивается к миссис Паркинсон, чтобы похвалить ее розовую мантию. «Держи лицо, Люциус. В этой жизни очень важно держать лицо». Голос отца — глуховатый, размеренно и четко выговаривающий слова, — так же стучит его трость по каменным полам Мэнора. Маленькому Люциусу неуютно под отцовским взглядом, он смотрит на Абраксаса, широко раскрыв глаза, стараясь не моргать, — может быть, это даст понять отцу, что он «хороший мальчик», и тот отпустит сына полетать до обеда. «Ты кричал на Нарси? Неважно, что сделала она. Ты Малфой, ты должен держать лицо». «Если Беллатрикс тебя оскорбила, ты должен был вызвать ее на дуэль. Не подобает Малфоям драться, как каким-то грязнокровкам, без правил». «Сегодня на приеме ты забылся. Да, миссис Забини — не образец добродетели. Но твои мысли на этот счет не должны быть написаны у тебя на лбу». Люциус запоминал и учился, но долго не мог понять, зачем же нужна эта наука. Отец не изменился в лице, узнав, какой диагноз вынесли ему колдомедики. Мать не проронила ни слезинки на его похоронах. Люциус восхищался ими, но не понимал. Он понял все позднее, когда увидел, сколько неприятностей способно принести выказывание собственных слабостей. И не раз мысленно благодарил отца за преподанные уроки. Незнакомая сова влетает в зал. Люциус, настороженный и напряженный, замечает ее сразу, но дает возможность кому-то из гостей указать на почтальона. — Прошу прощения, господа! — чуть заметный кивок в знак извинения перед гостями. Тревога поднимается к самому горлу, сжимает его когтистой лапой, кружится голова, плывут перед глазами свечи, наряды, блеск драгоценностей… — Я на секунду. Отойдя к дальней двери, встав вполоборота к вальсирующим, он разворачивает непослушный пергамент, стараясь, чтобы пальцы не дрожали. «…напоролись на засаду… ушли, кто смог… подвернулся под Аваду…». И имя. То самое имя. Которое замирало на губах долгими днями, срывалось криком с губ в часы немногих коротких и сумасшедших ночей. Аппарировать в кабинет, закрыть глаза, выпустить на волю боль и магию… пусть крушит, пусть бушует, пусть… больше нечего беречь, нечего терять… Въехать кулаком в стену, в прочный, вековой камень, бить, бить, пока рука не перестанет чувствовать боль, пока шелк бальных перчаток не пропитается кровью, слишком красной на белом, слишком… Или огневиски — стаканом, залпом, чтобы сожгло горло, чтобы не вдохнуть и слезы из глаз, а потом — черное горячечное забытье, где ничего — ни боли, ни Авады, ни закрывшихся навсегда глаз… Да хотя бы прижаться спиной к стене, откинуть голову, зажмуриться до цветных кругов в темноте, подышать сильно, резко, глубоко, перебарывая себя, заставляя жить… Люциус поворачивается к гостям. Вместо мучительной складки между бровями — непроницаемо гладкий лоб, вместо закушенных, бешено трясущихся губ — легкая улыбка. Никто не узнает о том, о чем не должен знать. Никто не узнает. — Так на чем мы остановились, Министр? «Держи лицо, Люциус. В этой жизни очень важно держать лицо». Спасибо, папа.