Слушая тьму

*чисто для флаффа и херт-комфорта* «А если твои переживания не имеют никакого значения для тебя же, что тогда важно, Лань-гэ?». Я не знал. Мы с Сюэ Яном лежали в постели, прижавшись спиной к спине. Почему-то все откровенные разговоры у нас происходили так – в темноте, милосердно скрывающей выражение лица и то, как руки комкают край одежды или одеяла. Это позже, бывало, когда я ворочался и просыпался от кошмаров, Сюэ Ян прижимал меня к себе, обнимал, шептал что-то глупое и смешное. В первый раз я смутился от такой заботы, мне стало стыдно за проявление чувств, а он сказал: «Знаешь, Лань-гэ, почему у кота никогда не бывает бессонницы? Потому что он находит человека, подбирается к нему, обнимает лапами и сопит ему в ухо. Бери пример с кота». Я засмеялся, и казалось, что смех гнал прочь мрачные тени монастыря. А когда у Сюэ Яна к вечеру начинала ныть рука от усталости или на перемену погоды, я грел его ладонь в своей и бережно разминал суставы, нажимал на точки, воздействие на которые унимало боль. После мести главе клана Чан мы становились всё ближе. Этот разговор о прошлом начался как-то случайно. Мы хорошо заработали, поохотившись вместе с адептами Цинхэ Не, и решили пройтись по лавкам. Сюэ Ян хотел научиться играть на флейте – в городе, где мы решили провести пару месяцев, мы как раз познакомились с одним музыкантом, который согласился принять ученика. Вот мы и отправились за инструментом, придирчиво выбирали тот, который подошел бы для духовной музыки… и неожиданно, у старика, торговавшего подержанными вещами, я увидел прекрасный гуцинь из темного дерева, сверкающий лаком, как новый, с изысканно нарисованными персиковыми цветами*, украшающими широкую часть. У меня дыхание перехватило. Сюэ Ян тронул край моего рукава. - Нравится, Лань-гэ? Берем. Мы достаточно заработали. Если что, я еще и поторгуюсь. Торговаться он умел… но я всё равно не решался. - Такой благородный инструмент стоит дорого, а я не идеально играю. - И что с того? Я же вообще не умею играть на флейте, но научусь, господин Ма говорит, что и не таких учил, - Сюэ Ян не смутился. – Может, если мы купим здесь и флейту, и гуцинь, нам уступят пару монет. Иногда он так упрямился, что проще было уступить, чем объяснять, почему нет. А когда мы вернулись в дом, где снимали комнату, я признался, что хочу начать играть снова и опасаюсь, потому что ифу не верил в мои способности, а все мои чувства и желания считал мальчишескими капризами и придурью. «Но что тогда важно, если не твои чувства? Кто еще о тебе подумает, если не ты сам?». Сюэ Ян нечасто говорил мне, что ему важно то, что со мной происходит… обычно, когда я уставал, или грустил, или меня одолевали кошмары, он обнимал меня, тискал, как тискает ребенок домашнее животное или тряпичную игрушку… терся щекой о мою щеку, целовал в шею и в ухо… иногда приносил мне сладости и уговаривал съесть… когда водились деньги – покупал какую-нибудь вещь, которая мне нравилась. Но в тот вечер он говорил со мной, и прижимался ко мне, так сильно-сильно. Мне даже не верилось наутро, что моя мечта сбылась. Я забыл о еде, и, одевшись, первым делом сел за гуцинь, осторожно коснулся струн, сначала просто вспоминая приемы и вслушиваясь в звучание. Было непривычно, мысли путались, но, когда я начал играть простую мелодию, одну из первых выученных, пальцы сами находили нужные лады… повторенное когда-то сотни раз я повторял вновь, не задумываясь. Чистое, гармоничное звучание очищало душу, и, только доиграв, я понял, что всё это время Сюэ Ян сидел чуть поодаль и слушал. Я будто вмиг забыл все на свете слова, не знал, как сказать, насколько мне сейчас волнительно, и радостно, и сладко. Приблизившись, я смог только выдохнуть: - А-Ян… …и робко коснуться губами его губ.