Последний раз

Последний раз Нил дрожит в его руках от страха так давно, что большая часть этих воспоминаний успевает за годы стереться, заместиться новыми, куда более приятными. Последний раз ему приходится сдавливать Нила в объятиях и держать его руки, не позволяя ничего с собой делать, пять лет назад — то Рождество в Гнезде, которое он проводит с чаще всего бессознательным, избитым до кровавого месива Джостеном, навсегда останется самым худшим в его жизни. Сейчас Нил не ругается, не сыплет проклятиями и не стремится вырваться из захвата, как делает тогда; он молчит, и это куда хуже громких, отрывистых фраз и ударов кулаком по твёрдым поверхностям. Нил молчит, когда у него нет сил, чтобы сопротивляться. Нил молчит в моменты, когда вот-вот станет готов сдаться и признать поражение. Последний раз Жану страшно так же, как и пять лет назад, совсем недавно — в тот день Нил возвращается в их крохотную комнату командного общежития и так же молча, как и сегодня, протягивает листок бумаги с печатями и подписями на нём. О том, что с его травмой играть он больше не сможет, врачи твердят Нилу все последние месяцы. О том, что ему надо радоваться, что он будет по крайней мере жить, врачи говорят столь же долго. Но травмированный игрок в экси — вовсе не тот материал, который нужен Ичиро Морияме. — Когда ты поговоришь с ним? Жан не знает, как сделать Нилу проще. Он старается как может: скользит руками по всё ещё дрожащему в его объятиях телу, забирается пальцами под растянутую футболку в надежде, что пробежавшие вдоль позвоночника мурашки отвлекут Джостена. Нил замирает, но только для того, чтобы в следующее мгновение прижаться сильнее, и Жан целует его в висок, взъерошивая другой рукой и без того непослушные волосы. — Завтра, — глухо говорит Нил, голос теряется у Жана на шее. — Или позже. Он занят приготовлениями к завтрашнему матчу. Первая игра Жана в настоящей, «взрослой» лиге. Первая игра, на поле в которой он должен был выйти с Джостеном. Первая игра за все эти годы, которую он будет вести в итоге без Нила. — Хорошо, — говорит Жан, хотя ничего хорошего здесь нет. Ичиро Морияма ставит им обоим условие несколько лет назад, прежде чем дать возможность выпуститься из университета Эдгара Аллана: восемьдесят процентов гонорара в обмен на свободу до самого конца их жизни, вот только платить должен каждый сам за себя. С травмами, что получает Нил, выйти на поле он больше никогда не сможет, как не сможет и заработать на будущих играх. — Я тоже поговорю с ним завтра после матча, — роняет Жан. Губы задевают кромку уха Нила, заставляя вздрогнуть — уже не от страха. Он так и не выпускает Нила из объятий, и если б мог, то не выпускал бы никогда. Они оба прекрасно знают, чем всё скорее всего закончится. Им обоим отлично известно, что Морияма, особенно после смерти Рико, не пойдёт на уступки дважды — ему нужна выгода, ему нужен доход, ему нужны страдания людей вокруг, за которыми можно смотреть как на поле, так и вне его. — Пойдём, — голос Нила бесцветный, пустой, безжизненный. Он находит ладонь Жана на своём бедре и тянет его к кровати, понимая, что это, возможно, его последняя на ней ночь. С губ Джостена не срывается ни звука, пока Моро стягивает с него одежду, все открывающиеся участки кожи сразу трогая губами. Он молчит, пока Жан растягивает его, зубами разрывая пакетик со смазкой и половину проливая прямо на его поясницу. Он молчит, когда пальцев становится больше; молчит, стоит Жану уже самому толкнуться на всю длину, накрывая его собой целиком, обнимая плотным коконом мнимой защиты и шаткого благополучия. Моро больше не целует — вгрызается в его шею, зная, что боль куда лучше глушится другой болью, нежели лаской. Жан пропихивает руку Нилу под шею, пока вталкивает его в твёрдый матрас, и не отпускает от себя ни на сантиметр, пока не выплёскивается в него, опустошенный морально сильнее чем физически. Когда Жан отнимает руку от подушки, в которую Нил утыкается лицом всё это время, на коже стынут следы от слёз.

× × ×

Жан не обращает внимания ни на ревущую толпу, заждавшуюся зрелищ за межсезонье, ни на пытающихся его подбодрить сокомандников — пусть думают, что просто не выспался. Глаза Моро и правда не смыкает всю ночь. Смотрит на Нила так жадно, словно видит его в первый — или в последний, — раз в жизни. Целует так глубоко, касается так жёстко, словно от поцелуев и следов пальцев на коже будут зависеть жизни их обоих. Он и не пытается запомнить, сколько раз кончает, вталкиваясь в податливое, ко всему готовое тело. На поясницу, зализывая на шее Джостена следы от своих же укусов. На живот, выстанывая признания в любви прямо ему в рот — он не боится этих слов уже много лет и говорит их так искренне, как не говорил ни что другое в своей жизни. Ближе к утру Жан сцеловывает слёзы со щёк вновь дрожащего в его руках Нила, и воспоминания пятилетней давности, за это время прибившиеся и успевшие замениться другими, более хорошими, вспыхивают в его памяти вновь, будто этих лет и не было вовсе. Будто ещё вчера Жан затыкает Нила поцелуями только для того, чтобы тот не кричал на всё Красное крыло в вороньем Гнезде. Словно ещё вчера он касается его ран то пальцами, то губами, в надежде, что это поможет хоть самую малость унять его боль. На их узкой общажной кровати все эти годы, как ему кажется, есть место только для них двоих, но никак не для пронизывающей насквозь боли. На их узкой общажной кровати попросту не должно хватать места ни для чего ещё. — Я поговорю с ним сам, — он шепчет Нилу прямо в ухо, хотя никто кроме него и так не услышит. До матча двадцать минут, и их Жан решает провести в узком коридоре между душевыми и подсобками, вжавшись в тело Джостена так, будто он — единственное, что держит его в этом мире. Всё чаще Жану кажется, что так оно и есть. — Поговорю с ним, — Нил вздрагивает от горячего дыхания Жана у него на шее, и Жан многое бы отдал, чтобы Джостен всегда дрожал именно так, а не от страха получить пулю в лоб от людей Мориямы. — Предложу ему всё, пусть забирает хоть сто процентов, найду подработку, плевать. Я не позволю ничего с тобой сделать. Нил замирает, и они оба знают — скорее всего Жан уже давно опоздал. Скорее всего, с попытками вести переговоры опаздывают они оба. — Хорошо, — Нил кивает, но в этом «хорошо» нет уверенности, зато есть два кило тяжёлой, недвижимой обречённости. — Не позволишь. И поговоришь потом. Где-то вдалеке раздаётся смех, подбадривающие выкрики, кто-то зовёт его по имени, и Жан вздрагивает, вцепляясь в Нила ещё сильнее. — Иди. Победи их всех. Я буду смотреть на тебя сверху. Жан старается не отвлекаться, стоит оказаться на поле, но чувствует на себе его взгляд; это на удивление помогает сосредоточиться, помогает не сломаться в процессе, несмотря на грубую игру соперников. Жан бьёт по мячу так, словно это может что-то изменить; он вкладывает в удары всю ту силу, которую ему пока что выплёскивать больше и некуда. Джостен кивает ему, как только объявляют перерыв. Моро кивает в ответ, без слов обещая не отвлекаться на галдящих болельщиков и дальше. Когда Жан вскидывает голову, заслышав последний, финальный свисток, место Нила на трибунах, где он сидит в самом начале, свободно. Такой же дырой, что красуется среди плотного ряда зрителей, в теле Жана начинает гнездиться пустота.