Лисенок

Ровно в семь часов в дверь затарабанили, и на пороге появился Джимми. Может, в другие дни первым приходил не он, а кто-то не такой ответственный и до ненормальности жизнерадостный, но Васко везло именно на этого ребенка. Попросить, что ли, переставить дежурство на другой день? Васко зевнул и подпер щеку кулаком, отодвигая стопку сочинений – ужасных, как и всегда. – Здрасьте! – воскликнул Джимми. – Я войду? – В «здравствуйте» слишком много слогов? – Ага, – кивнул Джимми и тряхнул лохматой головой. – Так можно? Васко махнул рукой. Это повторялось каждый четверг – беловолосый, как северная лиса, Джимми, толстый журнал у него подмышкой, «здрасьте», солнечная улыбка, ровные строчки в списке, болтовня в перерывах. Джимми приходил первым и оставался до конца – и всегда приводил с собой кого-то из мелких. Вот и сегодня – Васко вытянул шею, пытаясь разглядеть, кто там всхлипывает у того за спиной, но увидел только рукав домашней зеленой рубашки, обшитой замысловатыми узорами. – Закрой дверь и давай сюда, – скомандовал Васко. И когда Джимми плюхнул на стол тетрадку, вспомнил: – Кстати, что за бредни у тебя в сочинении? Погоди, вот… – Покопавшись на столе, он выудил исписанный ровными строчками лист, полный красных пометок; внизу был крест-накрест перечеркнут целый абзац. – Ты что, это во сне писал? Или затеял спор «кто хуже» со своими дружками? Что это еще за новаторские бредни – «прежде чем упокоить духа-путешественника, можно попытаться с ним поговорить»? – Практический опыт, – улыбнулся Джимми. Форменная жилетка, брошь с птичкой напротив сердца, слегка встрепанные волосы прикрывают уши, ямочки на щеках. Васко цокнул языком. – Прекрасно. Ладно, об этом позже поговорим. Кого ты привел? – Это Берти, – Джимми отступил, выводя вперед детеныша лет восьми. – Он тут еще не был и слегка волнуется. – Слегка, – хмыкнул Васко, разглядывая детеныша. Берти выглядел так, словно ждал если не пыток каленым железом, то чего-то около. Стоял, трясясь всем телом и сжимая кулачки, и смотрел куда-то Васко в грудь – может, на верхнюю латунную пуговицу. Соломенные волосы, остриженные совсем коротко, короткая шея, упрямо стиснутые зубы, две дорожки слез на щеках. Васко не сдержал улыбку. Когда в тетрадку попадал кто-то из мелких, он начинал чувствовать себя натуральным злодеем. Что за нежные дети пошли, с ума сойти. – Давай-ка, – скомандовал Васко, и Джимми передал ему тетрадку. Васко подмигнул мальцу и перелистнул пару десятков страниц, добираясь до страницы с сегодняшней датой, пробежал глазами. Альберт, кидался едой в столовой. Джимми, спорил с учителем. Бертольд, отказался читать. – Ну ладно, – вздохнул Васко, поднимаясь со стула. Берти невольно попятился, испугавшись, видимо, картины «чудовище расправляет плечи», но поделать ничего ни с ростом, ни с перечеркнутым шрамом лицом Васко ничего не мог. Слава лучшего охотника выдается с дополнениями. Васко поморщился, когда под повязками, надежно скрытыми одеждой, неприятно затянуло, но не остановился – обошел стол и опустился на одно колено перед Берти. – Знаешь, кто я? Берти сглотнул и ответил, только когда Джимми ласково сжал его плечо. – Д-дежурный уч-учитель. – Ты заикаешься, – не спросил, а утвердительно кивнул Васко и бросил взгляд на Джимми. Тот кивнул. – Почему тебя отправили сюда? Без возможности четко произносить заклинания ты не переживешь даже первую практику. Джимми кашлянул крайне осуждающе, а Берти, моргнув, задрожал сильнее и опустил голову. – Я с-с-с… – Он сжал зубы, мотнул головой и еле-еле сумел договорить: С-сам. Х-хотел. – Вот как. Зачем? Берти неопределенно мотнул головой – видно, рассказывать про это было долго, и пыжиться он не хотел. – Кто-то занимается тобой, Берти? – Нет, – ответил за него Джимми. – Я иногда читаю с ним вслух, но это пока не очень помогает. А господин Говард, который вписал имя Берти в дисциплинарный журнал, над ним смеется, поэтому Берти не хотел читать. – Не помню, чтобы тебя кто-то назначал адвокатом, Джимми. – Простите. Можете вписать мое имя еще раз. – Умолкни. Васко уселся на пол, чтобы заглянуть Берти в глаза. Когда он только оказался тут в конце лета – когда подъем по лестнице был для него сродни пытки, а разговаривать он мог только сквозь зубы, – он честно считал, что Гнездо осталось таким же, каким он его помнил: тихим местечком с пятком полубезумных наставников, которым возраст не позволяет больше скакать по лесам, а бодрость духа не позволяет успокоиться. Оказалось, что за двадцать лет Гнездо выросло в несколько раз, обросло каменным забором, правилами и прибавило детишек. Кажется, что-то такое старина Вильгельм и имел в виду, когда говорил «это будет сложновато, дружочек, но ты хотя бы будешь при деле». Он говорил еще много чего – вроде «после того, что тебе довелось пережить», но это Васко умело игнорировал, не желая вспоминать, откуда у него раны и какие воспоминания он так старательно уничтожал, что чуть не помер сам. – Берти, – позвал Васко, – я тебе кое-что скажу. Это будет ужасно. Готов? Господин Говард – сова пустоголовая. Он здесь, потому что боится не то что тварей лесных – мышей безобидных. Его насмешки гроша не стоят. Ясно? Берти уставился на Васко широко распахнутыми глазами. – Но ты ему это не говори, – подсказал Джимми. – Господину Говарду. Господин Васко это сказал, чтобы ты понял, что на его занятиях, господина Говарда, то есть, надо стараться, даже если он смеется. – Не адвокат, так переводчик, – заключил Васко. – Но по сути верно. Будь умнее, кроха Берти, и не слушай дураков, раз уж сам зачем-то сюда попросился. На занятиях делай, что велено. Ясно? Со второго раза Берти неуверенно кивнул и перевел взгляд на тетрадку. – Джимми, подай-ка табурет, – попросил Васко и, когда Джимми послушно приволок из окна табурет, предварительно сняв с него ворох проверенных вчера сочинений, уселся на него и жестом подозвал Берти. Тот сделал маленький шаг и остановился, переведя испуганный взгляд на Джимми. Васко закатил глаза. – Боги великие, никто тут не будет тебя убивать. Ну? Берти шагнул еще ближе и, решившись наконец, опустил голову и сделал последний шаг. Васко не стал укладывать его на колени – просто развернул к себе боком и, повторив, памятуя, как часто дети забывают, о чем шла речь минуту назад: – За то, что струсил и испугался дурака Говарда, которому ни в коем случае не говори, что он дурак, – отвесил ему два увесистых шлепка по заднице. Берти ойкнул и вцепился в рукав свободной руки Васко, но Васко уже скомандовал: – Все, иди отдыхай. Хотя стой. – Берти, было расслабившийся, снова собрался и глянул исподлобья. – Приходи завтра в семь сюда. Я знаю пару штучек, которые, может, тебе помогут. Когда за Берти наконец закрылась дверь, Васко утомленно выдохнул и, не глядя на Джимми, поинтересовался: – А ты чем сегодня собираешься меня радовать? – Там в тетрадке все есть, – скромно ответил Джимми. – Вы же прочли. – А ты сам уже забыл? – Не забыл. Я поспорил с учителем. – Надо же, Джимми. Прямо как на прошлой неделе. И позапрошлой. Погоди, и на той, которая перед, тоже. Ты это нарочно по четвергам делаешь? – По четвергам у нас теория магической зоологии. Госпожа Джанка не любит обсуждать спорные вопросы. Васко похлопал себя по груди напротив сердца, привычно успокаивая проснувшуюся злость, и ответил, только когда вернул себе равновесие. – «Спорные вопросы», Джимми, это вещи вроде «суп или кашу сделать на обед». В дверь постучали, и Васко поднялся, на мгновение прижав руку к ноющим ребрам. – Входите. – Я Альберт, – с порога заявил конопатый мрачный мальчишка. Форменная жилетка висела на нем абы как, под глазом виднелся давнишний синяк, в волосах торжественно застряла макаронина. – И это не я начал! – А кто? – поинтересовался Васко. Этого ребенка он отлично помнил и раз даже сам взгрел его прямо на занятии – когда тот вместо того, чтобы целиться в мишень, прицелился в своих же товарищей, считая это потрясающей шуткой. – Ганс и Боб, – с готовностью сдал товарищей Альберт, – но им никогда не влетает! Это все потому что я рыжий. Бабка говорила, что рыжих никто не любит, потому что рыжие обычно оборотни! Мне теперь всю жизнь страдать, – и он вздохнул так печально, что Васко засмеялся, заработав резь под повязками. Альберт насупился и ткнул пальцем в Джимми. – А этот что тут делает? Пусть проваливает, я при нем не буду! Джимми пожал плечами и послушно утек за дверь. Васко, отсмеявшись, махнул рукой в сторону кресла, которое вообще-то в мирное время предназначалось для отдыха и проверки детских опусов, а по четвергам – для других вещей. Альберт вздохнул и помялся, окидывая кабинет взглядом – искал, конечно, за что зацепиться, чтоб заговорить Васко зубы. Он уже почти распахнул рот, остановившись глазами на оленьих рогах на стене, но Васко его прервал: – Это просто рога, ничего интересного. Ложись. И вытащи из волос макаронину. Мальчишка покопался в волосах, брезгливо вытащил подтаявшую масляную макаронину и щелчком отправил куда-то в угол. На кресло он улегся кое-как, будто подлокотник был балконной изгородью, и даже не подумал снять штаны. Васко настаивать не стал – вытащил из штанов ремень, сложил вдвое и размахнулся. Вскрикнув, мальчишка от первого же удара рухнул на колени, вскрикнув еще раз – теперь от того, как недружелюбно встретил его каменный пол. – Со второго раза ляжешь нормально? – подсказал Васко. – Больно, – пожаловался Альберт, потирая колени, – мне надо к лекарю! – Попозже сходишь. Заодно и на задницу пожалуешься. Ложись уже. Мальчишке пришлось сдаться. Он вообще был не из самых вредных детей – выпендривался частенько, но в меру, и дурил не от злобы, а от переизбытка всяких «а если» в рыжей голове. – И кстати, – Васко ударил дважды и придержал руку, – эти твои бредни про рыжих – позор, если честно. Никто в это не верит. У большинства оборотней волосы светлые. Вон как у Джимми. Рука задержалась в воздухе на пару секунд дольше – то, что Васко произносил как шутку, застряло в мыслях занозой. Хм. Альберт что-то пробормотал в обивку и крепче стиснул второй подлокотник. Надолго выдержки ему не хватило – еще через три хлопка, не самых, вообще-то, сильных, он расхныкался и заерзал, а на последнем десятом всхлипнул от души и потянулся растереть зад. – Как ты сказал – Ганс и Боб? – вспомнил Васко. – Скажи, чтоб тоже зашли ко мне. – Не надо, – выпрямившись, буркнул мальчишка. – Будут думать, что я их сдал. – А ты разве не это сделал? – Я могу идти?! – он оскорбленно сверкнул глазами, и Васко кивнул: – Ну, если ты не хочешь возмездия для тех, кто тебя обрек на наказание – иди. Тишина провисела недолго – Джимми проскользнул обратно в кабинет и, помявшись у двери, подошел к столу. Васко сидел прямо на нем и чиркал по очередному листку, посасывая кончик пера. – Остался ты, Джимми. – Я хотел бы сначала кое о чем поговорить. Васко перевел на него взгляд и, закусив перо, вдруг коснулся пальцами мальчишеского подбородка, подставляя его лицо свету. Джимми не сопротивлялся – послушно распахнул глаза пошире, чтобы Васко мог полюбоваться светлыми ресницами и светлыми глазами. Только теперь, вглядевшись лучше, он различил тонкую черную каемку. Васко опустил руку и снова взялся за перо. Джимми молчал. – Когда тебе тринадцать, Джимми? – Через две недели. – Когда изменились глаза? – Не знаю точно. Не больше месяца. Это происходит постепенно. – Ты хороший теоретик или знал заранее? – Догадывался. Отец… Хранил в сундуке лисью шкурку. И ничего не рассказывал про маму. Я думаю, он надеялся, что я не буду, как она. Это ведь не всегда происходит. Голос его дрогнул, но Джимми хорошо изображал дружелюбное спокойствие и собранность. Васко кивнул, сделал еще пару пометок – нет, ребенок, не на третью луну твари всего злее, а на шестую или седьмую, в солнцестояние, откуда ты взял третью, и нет, новолуние не подходит для сбора зимних цветов, чем ты читал книжки. – Что насчет «практического опыта»? – спросил он наконец. – Чутье, – охотно признался Джимми. – Я обычно чувствую, что можно, а что нельзя. Они на меня не нападают. – Разумеется. Оборотни почти на верхушке пищевой цепочки. Никто не станет с тобой связываться, – Васко глянул на него поверх пера и, помедлив, отложил все. И перо, и лист с детскими выдумками. – Кто-то еще знает? – Нет, господин Васко. – И чего ты ждешь от меня? – Я знаю, что вы тут ненадолго, – он будто ждал этого вопроса. – Как только ваши раны заживут, вы уйдете. Возьмите меня с собой. Васко медленно скрестил руки на груди и окинул Джимми внимательным взглядом. – Я охотник. Предлагаешь мне взять с собой оборотня? Джимми прикусил губу, глянул быстро и отвел глаза. – Вы уже это делали. Васко выпрямился, чувствуя, как не раны теперь тянут, а что-то похуже ворочается под сердцем – холодное, колкое, сворачивающееся само в себя снова и снова. – Нахватался слухов? – негромко поинтересовался он. – Случайно услышал. Госпожа Джанка обронила как-то… Не на занятии. После. Я мимо проходил. – И что сказала госпожа Джанка? – Что вы охотились вместе с оборотнем много лет, но ни к чему хорошему это не привело. – Да. Ни к чему хорошему это не привело. Джимми тряхнул головой и вернул на лицо привычную улыбку. – Я подумал, что спросить будет не лишним. Я… Вижу всего два варианта того, что произойдет через две недели. Мне бы хотелось жить. Но если вам нужно подумать – я понимаю. Вернемся к тому, с чего начали? Госпожа Джанка велела передать, чтобы вы не щадили меня, потому что, цитирую, «таких упрямых детей надо исправлять, пока есть время». А если он возьмет молодого упрямого оборотненка с собой в путешествие… Через две недели, не долечившись до конца… А если не возьмет? Васко вздохнул. Воспоминания, вытравленные надежно и вроде бы до конца, подступали снова – шорохом пройденных дорог, звоном оружия, почти забытым голосом и смехом, беззаботной улыбкой, которая играла даже за секунду до конца. Обращение сорвалось само – то, которое Васко не рассчитывал когда-либо еще исторгнуть из себя: – Поворачивайся, лисенок. Джимми с заминкой, но послушался и уточнил, глянув через плечо: – Это значит «да»? – Это значит, – Васко тронул его за плечо, чтобы не вертелся, – что ты прекращаешь спорить с кем угодно, включая госпожу Джанку. Я не возьму с собой того, кто не умеет слушать, что говорят, и делать, что велено. – И добавил негромко, роняя руку с его плеча и с силой сжимая в кулак: – Однажды это уже кончилось скверно. Джимми деликатно промолчал, но склонил голову в знак того, что услышал.