не так уж и плохо.

Не так уж и плохо. Ненависть – странное слово, слишком многое можно ненавидеть, да и со всем, что ненавидишь можно смириться и жить рука об руку. Идти рядом, вполне понимая, что ты предаешь возможно самого себя, терпя это рядом, скрепя зубы потому что так нужно. Можно ненавидеть многое и по-разному. Можно ненавидеть какое-то мнение, высказывать своё в опровержение и делиться тем, насколько обладатель другой стороны глуп. Можно ненавидеть человека не похожего на себя самого – например тот, кто ценит чужие эмоции и ментальное здоровье окружающих, будет ненавидеть тех, кто ломает людей и заставляет чувствовать себя ненужными в этом мире, а тот, кто больше думает головой, не чувствами, явно не будет уважать того кто не слушает зова своего благоразумия и кидается в омут с головой. Но ненавидеть можно и по-иному. Можно ненавидеть самого себя, понимать насколько ты откровенное дерьмо но не пытаться это исправить. Либо потому что в этой оболочке уже комфортно. Может потому что возможности меняться уже увы нет, и возможно же и потому, что просто-напросто не знаешь, как измениться, ибо ты погряз в этом всём и уже не знаешь как сделать что-либо с этим. Есть же просто те, кто стремился к этому, у него вышло, но все ожидания были ложными, того что ты хотел ты не получил, результат совершенно иной. И можно ненавидеть того, кто сделан практически твоей копией – мысли, стиль мышления и практически все повадки одинаковы. Пожалуй, такой вид ненависти самый странный из всех. Дазай не знал, что чувствовать к тому, кто так похож на него, и одновременно настолько отличается. Игры в шахматы, дебаты насчёт их иногда расходящихся мнений, черный крепкий кофе, искусанные губы и постоянные темные метки на бледной коже. Горячее тело в его руках, приглушённые стоны, вкус сигарет на губах – это все вросло в его кожу, стало привычным, настолько, что становилось жутко. О, он несомненно ненавидел его. Фёдора Достоевского, на которого когда он посмотрит – видит своё собственное отражение, который говорил тоже самое, что он думал, который будто был с ним одним целым – это всё он ненавидел, потому что он не был хорошим человеком. У него были поводы считать себя полной мразью, манипулятором, тем кто не может чувствовать что-либо правильно, тем кто скрывает свои эмоции за множеством масок и уже даже не пытается найти самого себя. Нет смысла. Не понятно как искать. Нет мотивации меняться ради кого-либо. У него не было этого всего. У Фёдора, как считал Дазай, тоже. Они оба отличаются от всех вокруг, их мышление слишком сложное, вряд-ли бы кто-то понял их если бы они рассказали про то, что творится у них в головах. Друг с другом было легко, как дышать, но при том сложно было видеть такой знакомый холодный огонь в глазах, который видишь в отражении зеркала и каждый раз желаешь разбить его, только для того чтобы тот, кто был в нём больше не существовал. Разбить, сжечь, стереть, уничтожить, истребить. Самого себя. Ты ничтожество, ты неполноценный, ты неправильный, ты не должен жить в этом мире. Ты обязан умереть. Это всё было в мыслях у Осаму по ночам, он ворочался, чувствуя рядом тёплое тело Фёдора, порывался встать и уйти в ванную, где лежат запрятанные лезвия и закончить все несколькими лишь движениями рук. Но каждый раз лишь обнимал, осторожно, трепетно даже как-то Достоевского за талию, прижимал его тело к себе и утыкался лицом в смольные, пахнущие мятой мягкие волосы. После засыпал. Спал перерывами, просыпался несколько раз на ночь от каких-то странных чувств, понять которые не мог и засыпал обратно. Снова на час или чуть больше. На утро просыпался разбитым, прятал свои недуги за улыбкой, светил яркими синяками под глазами, подколами-издёвками доставал злого обычно с утра Фёдора и хлебал крепкий кофе, чтобы не отрубиться на том месте где стоит или сидит, это уж когда как. Фёдор, смотря на него лишь вздыхал, раздражённо шипел, отпивая кофе из чашки и поглаживал шею с темными на ней метками с прошлой «их» ночи. Он тоже не спал. Он просто прислушивался к шороху простыней, к дыханию шатена рядом и гулу со двора. У него бессонница и жутко щиплет глаза от света из окна. Сегодня пары и подработка, у Осаму дела обстоят не лучше и они не знают как проживут этот день – наверно, оба получат за то, что будут спать на паре, оба к концу дня будут валиться с ног. Упадут на кровать и снова будут спать перерывами, просыпаясь через короткий промежуток времени и думать, думать над тем почему они ещё вместе и почему вообще не закончили ещё весь этот цирк под названием «существование». Проснутся посреди ночи, вспомнят про домашнее задание и оба сядут уже за него, потому что будут знать что не уснут, а тратить время в без толку покажется кощунством. Фёдор любит тишину. Дазай тоже, но побесить Фёдора из-за ненависти к нему было хорошим делом. Он почти никогда не затыкается когда находится рядом, шутит, шутит, шутит и заставляет Достоевского беситься, что выражается на его лице лишь более чем обычно холодным взглядом. Осаму бы сам на его месте был бы зол, он знает это и поэтому делает так. Он переставал это всё и снимал маски только в один и тот же момент. Когда Фёдор садился за домашнее задание. Он раздражённо отстукивает пальцами непонятный ритм на клавиатуре ноутбука, отпивает крепкий кофе, кусает губы и кожу вокруг ногтей – может даже до крови, но даже в этот момент его, Достоевского, лицо останется до жути спокойным и сосредоточенным. Осаму нравится наблюдать за ним, сидя на краю кровати и облокотившись локтями на свои колени – это кажется уже традицией. Цвет крови прекрасен. Это отмечают и Дазай, и Фёдор, сидя на кровати друг напротив друга. У Достоевского в руках нож, которым он осторожно вырезает на коже Дазая своё имя. Кровь капает в бокал, на руке Осаму множество шрамов, которые тот обычно прячет за бинтами, но сейчас те ненужными лоскутами ткани свисают с края кровати на пол. — Ты поклялся на крови, Осаму. — Я поклялся. Я твой. Поклянись и ты, – брюнет отдаёт ему нож, тихо хмыкнув и задирая к локтю рукав белой рубашки. Подаёт свою руку, пристально смотря в коньячные глаза и не отрывает взора, ловя ответный взгляд Осаму и чувствуя как тот проводит по его коже тупой стороной ножа. Резкая боль, первая буква – вырисовывается его имя. О, Дазай режет медленно, растягивая боль и слыша стук капель крови о второй, пока ещё не наполненный прозрачный бокал. Фёдор отстранённо наблюдает за каплями, стекающими по его стенкам, покусывает иногда губу и почти не реагирует на боль. Закончив, Осаму приподнимает запястье Достоевского и слизывает кровь, смотря в глаза Фёдора, отмечая его полуулыбку. Он улыбается довольно редко, и Осаму задаётся вопросом не показалось ли ему, ведь возможно так лишь упал свет от лампочки. После отпускает его и берет бокал, тот, в котором кровь Достоевского. Брюнет берёт оставшийся бокал, улыбается уже шире, осторожно поднося к губам и отпивая. Металлический привкус непривычен, почему-то вызывает у обоих тошноту, но они допивают кровь до дна и ставят уже пустые бокалы на тумбочку рядом. На простынях остались ярко-алые капли, раны на руках обоих ещё болезненно кровоточат, пачкая ткань одежды, одеяла, простыней. Дазай мягко манит Фёдора к себе на колени, и когда тот удобно устраивается на них приподнимается, впиваясь в сухие, прохладные губы с привкусом своей крови, сигарет и кофе. Кусает их, сжимает в своих, углубляет и будто пытается сделать больнее. Достоевский не отстаёт от него, кусается до крови, мычит в поцелуй от приятной боли и обнимает шатена за шею. Только к нему он жмётся, только его обнимает и почему-то только к нему он хочет быть ближе, хотя в большинство времени он не тактилен вообще и готов застрелить любого, кто к нему притронется. Так же, как и сам Дазай. У них много общих черт, но при этом они так сильно отличаются.. это даже забавно с одной стороны. У них разные цели – если Дазай просто хотел умереть до этого момента, то Фёдор не знал чего хочет, он просто жил и делал то, что попадёт по руку. Он тоже ненавидел себя, у него далеко не лучшие отношения с родителями, у него в шрамах все ляшки и предплечья. Руки не резал потому что могут банально увидеть. А ещё Фёдор ненавидел Дазая не потому, что они похожи. Скорее потому, что смог заползти в его сердце, подходящей отмычкой вскрыл замки всех дверей, завис в мыслях, в гнилой душе и голове. Засосами на шее напоминал о себе даже на расстоянии, шутил, бесконечно шутил хотя было видно что ему далеко не до шуток. Достоевский знал о его проблемах, потому что просто умел читать людей – как и Дазай знал о его по той же самой схеме. Они оба стратеги, и оба бесконечно могут соревноваться в том кто из них лучше. Но в итоге закончат, снова застыв в статусе «ничья», решат что так и нужно, потому что если кто-либо проиграет, то может пропасть весь интерес к этой захватывающей игре. Это всё как свеча, которая может погаснуть. Так же однажды погаснет и жизнь одного из них, после и второго, ибо тогда уже точно ничто не будет удерживать в этом мире того из них, кто выжил. Не будет ни с кем того понимания. Не будет партий в шахмат. Одной сигареты на двоих и заставленной чашками от кофе кухни. Не будет чувств, которые оба отказываются принимать. Осаму покрывает алыми засосами шею Фёдора, прижимает к себе, сжимает его бёдра, пока сам брюнет же расстёгивает рубашку чуть подрагивающими пальцами. Всё это заводило, они слишком истосковались по теплу друг-друга. Бесполезной тряпкой верх Достоевского летит на край кровати, слышится звук расстегиваемой ширинки. Осаму валит Фёдора спиной на кровать, стягивает свои брюки и откидывает примерно туда же, куда Достоевский кинул рубашку. Надвисает сверху, снова прижимается губами к шее, именно к точке пульса. Чувствует слабое биение, то как брюнет зарывается в его волосы. Как-то мягко улыбается, понимая что сейчас может перегрызть глотку, но он оставляет лишь невесомый поцелуй. Дазай не хотел терять его, пусть и признать этот факт было крайне трудно для того, кто потерял всё, что ему когда-либо было дорого. Осознание того, что он так же может потерять и Достоевского могло убить. Судорожный шёпот, длинные пальцы внутри, крепко закусанные губы и сдерживаемые стоны. Фёдор уже сам насаживается на пальцы, слышит как пошло хлюпает смазка, кусает, кусает губы потому что хочет больше, но сказать вслух казалось проигрышем. Дазай же именно этого и хочет. «Попроси..» «Иди на..» Его прерывает резкий и поцелуй в губы. Дазай кусает за нижнюю, сильно, и слизывает выступившую капельку крови. Понимает, что уже не может и сам. «Тогда ничья». Осаму стягивает своё нижнее белье, после резко входя наполовину. Он мучал Достоевского растяжкой довольно долго и кропотливо, поэтому проблем никаких не было. Слышит хриплый стон, чувствует резко впившиеся в кожу его спины ногти. Фёдор обвивает его бёдра ногами, прижимает ближе к себе и не даёт отстраниться, издавая хриплые стоны от довольно быстрого темпа толчков. Дазай впивается в его губы, как-то жадно ловя все стоны и прижимая запястья Достоевского к кровати, потому что.. «Царапаешься, котик, больно». «Если я котик, то ты дворовая псина». «Ну раз уж русская крыса тебе больше по душе..» «Котик звучит неплохо». Темп замедляется, но становится более жёстким. Осаму выбивает из лёгких Фёдора громкие стоны, забивает на то что кто-то бьёт по батарее и продолжает, не давая Достоевскому замолчать, даже если тот этого и хотел. Вся шея брюнета покрыта яркими метками, укусами, губы искусаны и припухли от долгих поцелуев. С усталым и тихим стоном Фёдор кончает себе на живот, а после чувствует что Осаму изливается следом и чёрт возьми, в него. — Ты.. — Извини, честно, я отнесу тебя в ванную когда захочешь, — он берёт салфетки с тумбочки и вытирает семя с живота брюнета. — Ещё бы ты не отнёс, – Достоевский поджимает губы и заползает на грудь Дазая, когда тот укладывается рядом. Шатен же накрывает их пледом, улыбнувшись как-то непривычно ярко. Может, все же, не так уж и плохо что они одни так сильно похожи друг на друга и влюблены?