На эмоциях

Иногда Джейсон жалел о том, что не знает арабского языка. Салим, конечно, умело шпарил по-английски, но иногда имел свойство переходить на родной язык, причём специально. Вот как сейчас. Колчек не понимает смысла разговора, но улавливает донельзя напряжённые интонации: Осман явно удерживает себя от гневных криков в телефонную трубку. Он не собирается вмешиваться, пока нет. Зейн и его отец и раньше сталкивались лбами, что вживую, что по телефону, но никогда так, чтоб напряжение звенело в воздухе. Джейсон просто глядит на мужчину из тускло освещённого проёма и нервно скрещивает руки на груди. Салим продолжает говорить на повышенных тонах рублеными фразами, изредка прерываясь, чтобы выслушать сына. Чем дальше, тем хуже – если иракец находится пока только на грани крика, Зейн, похоже, себя уже не сдерживает. Морпех с другого конца комнаты слышит его ругань. Салим вновь взмахивает левой рукой, готовясь начать очередную тираду, но потом резко обрывается. Трубку сбросили.       - !فتى غبي – телефон с грохотом приземляется на невысокий деревянный столик в гостиной. Видеть Османа таким обозлённым непривычно тревожно. Джейсон далеко не мастер в поддерживающих разговорах, конечно, если они не являются мотивационными речами для его подчинённых. В таком случае, он бы мог сказать многое, но сейчас он находится дома, а не на поле боя. Потому и опасается лезть к Салиму с расспросами. Но и оставить одного нельзя – какой же тогда из Колчека парень?       - Эй, у тебя там всё окей? – бля, ну ты даёшь, Джей. Очевидно же, что нет.       Салим лишь иронично усмехается (ему не идёт) и потирает в раздражении глаза. Невысказанное а сам как думаешь? повисает в комнате, никак не помогая разрядить обстановку. Джейсон лишь наблюдает, как мужчина постарше достаёт из кармана домашних брюк начатую пачку сигарет (бля, когда только купить успел?) и уходит с ней на балкон, звонко хлопая кипенно-белой дверью. Вот же чёрт.       Колчек переминается с ноги на ногу, взъерошивает пальцами слегка отросшие тёмные волосы. А вечер, сука, так хорошо начинался. Он собирался дойти до местного магазинчика, взять продуктов для ужина и валяться потом с Салимом на диване под какой-нибудь дешёвый боевик. Теперь ему светило разве что одиноко щёлкать каналы и тихо вздыхать над несправедливостью судьбы. Конечно, если он не возьмёт всё в свои руки. Что ж, попытаться стоит. Бросив на давно умолкнувший телефон слегка опечаленный взгляд, морпех неспешно проходит через комнату к балконной двери. Берётся за пластиковую ручку, думает ещё несколько секунд и с еле слышным вздохом тянет ту на себя. В лицо дует прохладный лондонский ветер, придавая немного бодрости. Салим стоит на узкой площадке и курит, опираясь руками на железные перила. Во взгляде, устремлённом строго вперёд, горит то ли всё ещё не утихшее раздражение, то ли огонёк зажжённой сигареты. Сизый дым клубится вверх, цепляясь за чёрные волосы, путается над головой и портит свежесть вечернего воздуха. Джейсон встаёт сбоку и поджимает губы, глядя на мрачную картину. Солнце уже село, и теперь тени, ползающие по улицам и домам вокруг, лишь сгущают краски, нагнетают атмосферу сильнее.       - Эти штуки тебя убьют, – знакомая фраза, вроде как нейтрально-безопасная. Осман знает, как ему не нравятся запах табака и его вкус, надолго потом остающийся на губах иракца.       Чужие пальцы сильнее стискивают фильтр, брови хмурятся в гримасе. Салим сигарету не тушит, наоборот, вдыхает сильнее, и выдыхает тоже гораздо громче.       - Я пережил войну, проклятый шумерский храм, населённый вампирами, и разборки с американским правительством. Пара лишних затяжек роли не сыграют, – тон холоднее, чем январский снег, и режет слух больнее, чем охотничий нож - плоть. Но Колчек не будет собой, если не продолжит стучаться в эту наглухо закрытую дверь. Он постарается. Ради обоих.       - И всё равно вредно. Убиваешь же себя к чертям.       - Сказал с укором бывший наркоман.       Ну нихуя ж себе.       - Ну нихуя ж себе, – озвучивает на выдохе единственную мысль. Может, не зря среди них двоих мечом является именно Салим? Вон как охуительно бьёт. Что вампирам в сердце целился, что Колчеку – круто до пизды, жаль, что больно.       Джейсон розовых очков никогда не носил. Про себя и так всё знает. Его прегрешений по пальцам не сосчитать, и обо всех он осведомлён. Они терзали его долгими ночами и нехило давили на плечи днём, когда он имел слабость о них задуматься. Это сейчас он уже в меньшей степени ощущал себя ублюдком, недостойным по земле ходить. За что, кстати, спасибо Салиму – тот ослиным упрямством клещами тащил из морпеха каждый ржавый гвоздь из прошлого, вбитый виною в череп, будто в крышку гроба. И вот, блядь, пожалуйста. Стоило демонам ослабить хватку в его груди, как в неё тут же прилетело неосторожным словом, как шальной пулей.       Пока Колчек заполошно хлопал глазами, до иракца, видимо, дошло, что он такого на эмоциях спизданул. Да только поздно – Джейсон, от очередного греха подальше, покинул балкон, схватил куртку с крючка у входной двери и выбежал на улицу. Салиму оставалось только смотреть с высоты третьего этажа, как бывший вояка, не оглядываясь, уносится в темноту по направлению к ближайшему бару. Недокуренная сигарета ожесточённо втирается в стеклянную пепельницу, губы кривятся в страдальческом выражении, а зажмуренные глаза устремляются к окрашенному в синий цвет небу.       Что он наделал?

***

В баре в конце улицы веселье было в самом разгаре. Пятничные вечера были богаты на посетителей, не скупившихся оторваться по полной в конце рабочей недели. Стоял пьяный гогот, стук киёв за бильярдными столами долбил по мозгам не хуже грёбаного кантри из древнего музыкального автомата в углу. Блядь, он точно в Лондоне находится, а не на юге США? Однако весь этот шум скорее отвлекал от невесёлых мыслей, чем по-настоящему раздражал. Колчек одиноко сидел за дальним столиком в тускло освещённом углу и водил коротко стриженными ногтями по деревянной поверхности. Губы плотно сжаты, кепка надвинута по самые глаза, скрывая малейшие отблески эмоций в них. Он тянется рукой к уже третьему виски и залпом опрокидывает в себя высокоградусную жидкость. Пищевод обжигает, но эта боль на короткое время притупляют ту, что кровавым цветком распускается где-то под рёбрами. Колчек даже не помнит, когда в последний раз лечил таким образом что-то глубоко внутри задетое. Он не искал ответов на дне стакана даже после адского путешествия под землю Ирака. Сначала разборки с ЦЕНТКомом не позволяли, а потом было не до того – он пытался наладить быт, который теперь уже делил с Салимом. Осман не любил выпивку, в отличие от горьких сигарет, и всячески удерживал Джейсона от любых посягательств на алкоголь. Колчек имел в запасе лишь единственную бутылку вина – на случай праздников. Хотя, по правде говоря, он к этой бутылке не притрагивался, даже когда находился повод. Не тянуло.       Зато теперь он мог оторваться за последние месяцы трезвости. Он шагал в заведение с чёткой целью – упиться в хлам, дабы забыть эти горящие в темноте глаза и заглушить рёв обидных слов, так неосторожно сказанных любимым человеком. Вот только в этом-то, блядь, и дело. Он старался забыться, а в итоге с каждым глотком всё яснее видел перед глазами укоризненный взгляд, печальный излом бровей и сеточку морщинок в уголках знакомых глаз. Вина плескалась в желудке, смешиваясь с виски, и вызывала смутную тошноту. Вот же, сука, королева драмы.       Терзания всполошённой совести прервал звонок телефона, лежавшего с краю. Джейсон и сам не знал, на кой хер положил его на виду. Звонил бы Салим, чёрта с два он трубку поднял. Но на экране загорелись другие цифры, хотя и тоже знакомые.       - Слушаю.       - Джей? Это ты? – голос Зейна был едва слышен сквозь шум окружающих.       - Погоди секунду. – Колчек быстро вытаскивает помятую купюру из кармана джинсов, кладёт под пустой стакан и выметается на улицу. Стало ещё холоднее, контраст душного заведения и ночной улицы ударил в голову и заставил на долю секунды потеряться в пространстве. Ноги сами повели его обратно по направлению к дому, пока мысли вернулись к человеку на том конце связи.       - Чего хотел, малец?       - Ты не рядом с отцом? Я звонил на стационарный, ну и… Эм… Трубку дома никто не взял. Решил конкретно тебе набрать, – нервозность в чужих интонациях была явно различима.       - Я на пути домой. Какого хрена вообще между вами случилось? – сердце забилось чуть быстрее. Старший Осман не стал бы игнорировать звонки сына, даже будь он зол и обижен. Колчек ускорил шаг, попутно озираясь по сторонам и крепко сжимая телефон в руке.       - Шайтан, я снова наговорил ему то, чего не стоило. Не хочу даже рассказывать. Слушай, пусть он наберёт мне, как сможет, ладно? И… передай ему, что я сожалею. – раскаяние в голосе парня слегка ослабило узел в его груди, и он поспешил заверить:       - Конечно, парень. Не переживай, всё будет в порядке, - ты так в этом уверен?       - Спасибо, Джей. До связи.       Над головой проплывали тёмные тучи, промозглый ветер пробирал до костей, но на душе было как-то горячо и неспокойно. Скорей бы добраться до дома.

***

Когда он открывал ключами входную дверь, у него даже руки не дрожали. В горле стоял комок, в животе плескалось смутное беспокойство, но голова была чистой, несмотря на количество выпитого. Поворот, щелчок замка, и вот он уже стоит посреди коридора, вглядываясь в темноту гостиной. Света в комнате не было, он горел лишь тонкой полоской где-то за поворотом кухни. Балкон плотно закрыт, и Салима нигде не видно. Колчек снимает обувь, вешает куртку и проходит дальше в квартиру, сразу направляясь в кухню. Там тоже оказывается пусто, за исключением открытой бутылки того самого вина на столе. Джейсон покрутил её в руках – почти вся выпита, осталось лишь пару миллилитров на самом дне.       - Грёбаный придурок, что ж ты устроил? – американец знал, что Осман не притрагивался к спиртному вообще, травился лишь сигаретами, и то редко. Убрав початую бутылку на место в кухонный шкаф, он двинулся в общую спальню. Дверь оказалась не закрыта, а лишь слегка притворена, и морпех осторожным движением руки бесшумно её распахнул. От представившейся его взору картины в сердце как-то заныло.       Окна были наглухо зашторены, и единственным источником света служил ночник на прикроватной тумбочке. Коврик на полу сдвинут в сторону так, словно об него не раз кто-то запнулся. Ящики письменного стола выдвинуты, будто в них что-то искали, а наверху стоял бокал с остатками красной жидкости в нём. Спасибо, что хоть не с горла хлестал. Сам виновник сего торжества полусидел на нерасправленной кровати с низко опущенной головой и неотрывно глядел на что-то в собственных руках. Даже головы на чужое присутствие не поднял. Видимо, действительно пьян. Джейсон прошёл чуть вперёд и увидел ворох фотоснимков, рассыпанных вокруг иракца. Они в беспорядке лежали среди мятых простыней, поверх тёплого одеяла, парочка даже на подушке оказалась. Он что, весь наш альбом выпотрошил? Колчек подошёл и сел на край кровати у ног иракца, обводя взглядом беспорядок вокруг.       - Ну и хули ты тут делаешь? – должно было прозвучать грубо, но на деле – мягко и тихо, как будто он разговаривал с побитым запуганным животным. Осман, не поднимая головы, рваным движением руки протягивает ему фото. На нём Джейсон стоит по правую руку от Зейна, которого с другой стороны обнимает за плечи Салим. Все трое улыбаются, буквально светятся, а на фоне красуется корпус Хайгейтского университета. В тот день они праздновали начало студенческой жизни младшего Османа. Он помнит яркое солнце и безоблачное небо, непривычное для дождливой Англии. Помнит, каким счастливым тогда был Зейн, и каким гордым казался Салим. Один из множества радостных дней, которые они провели вместе. Он выныривает из воспоминания вслед за раздавшимся голосом напротив:       - .أنا أحمق – Салим поднимает на него глаза с расширенными зрачками, грустные, как у нашкодившего щенка. Ни следа былого гнева. Теперь в них горит разве что глубокое чувство вины.       - Чувак, ты помнишь, что я не понимаю ни черта на вашем? – Джейсон чуть криво улыбается, давая понять, что он здесь, ждёт хоть каких-то объяснений.       - Говорю, чт’ я идиот, – опьянение никак не помогает чужому акценту, согласные мажутся и, кажется, где-то прозвучало не то ударение.       - Ну да, это я уже понял. А нажрался-то зачем?       - Потому чт’ идиот. Я тебя оскорбил. Не хотел. И на Зейна. Тоже не хотел. – мутный взгляд скользит по комнате, натыкается на снимки рядом, и становится ещё более опечаленным. – Я не должен был никак говорить. Джейс’н. Ты простишь?       Колчек снимает левой рукой кепку с головы, а правой приглаживает волосы. Поджимает губы, скользит глазами по застывшей фигуре напротив. Салим, хоть и пьян, глядит в ответ твёрдо, с замиранием ждёт вердикта – оттолкнут ли так же, как он сгоряча сделал ранее? Сжимает нервно простынь в кулаке, хмурит густые брови. Джейсон вздыхает, задумывается на долю секунды, и чувствует – нет в груди того жара, с которым он покидал квартиру несколько часов назад. На душе не скребут кошки, обида, что хлынула тогда, словно цунами, мягкими волнами откатила далеко на задворки сознания. Он простит, конечно, простит. Верным щитом примет удар знакомого меча, не чтобы оказаться покорёженным – чтобы заточить другой и дать понять, что всегда рядом. Готов и принять удар, и одновременно отразить. Салим по неосторожности задел себя не хуже, чем самого Колчека. Это он знает наверняка.       - Тебе надо проспаться. Говорить завтра будем, – он мягко похлопывает Османа по колену, стреляет в его сторону нежной улыбкой без толики злобы и видит её отражение на чужом усталом лице.       Джейсон переодевается в домашнее и затем помогает Салиму собрать в кучу фотографии. Они укладываются, выключают свет, и Джейсон пишет Зейну краткую SMS о том, что всё в норме, и отец наберёт ему утром. Пока он ждёт ответ с подтверждением, рядом с ним уже раздаётся тихое сопение. С помощью света телефона морпех выхватывает в темноте умиротворённое, спокойное лицо. Родное. Заснуть удаётся на удивление быстро. Мыслей в голове – ни одной, сердце бьётся ровно, в унисон с чужим.       Ночь приносит им покой и сон без проблеска кошмаров.