Лепестки отцветшей примулы

В комнате ожидания нет кондиционера. Духота помещения без окон оседает на коже противным слоем пота, бередит нервы подросткам, подводя к очевидному накалу страстей. Не спавший Шикамару присаживается у стены на пол и прикрывает устало веки, ожидая момента, когда взвинченность некоторых зажжёт фитиль неминуемого конфликта. Вчера годовщина их с Темари свадьбы. Длинные пальцы с мозолями от тэссена, кроме большого-призывного деформированного, пытаются переплестись с его собственными, но лишь безуспешно проскальзывают мимо. Шикамару как наяву чувствует горечь ритуального сакэ и сладость поцелуя любимой на нетронутых в этом мире губах. В ушах набатом стучат слова их свадебных клятв, то, как Темари обещает быть его верным ветром, всегда возвращающимся из дальних странствий, его тёплым огнём, что разжигает пламя страсти, его тихой водой, что облегчает раны, его твёрдой землёй, что ждёт его к себе домой. С её смертью ветер смолкает, огонь потухает, вода замерзает, земля прогнивает. Всю любовь, которую Шикамару знает, забирает к себе жадный Шинигами. Шикамару поджимает губы от ледяной, иссушающей внутренности, тоскливой боли, что тянет его во взывающую к нему пустоту пропасти. У него нет кольца, которое он носит на цепочке с начала их брака. Темари же своё теряет в оплавленной предсмертной лаве. Ему, как вдовцу, не дозволена даже такая милость, как забрать тонкий ободок из песочного хрусталя с вкраплениями металла куная с их самой первой, предчуунинской, битвы. Ни в той жизни, ни в этой. Несправедливо. Натянутая струна напряжения с дребезгом лопается, и в комнате начинается срач. Шквал чужих эмоций окутывает его липким коконом, как пиявка, пытаясь начать выкачивать из него энергию, загребущими грязными лапами залезая к нему в хрупкие остатки покоцанной души. У Шикамару нет сил, нет терпения, нет ничего, что может заставить его оставаться здесь дольше. У него, ками всех задери, глубокий, нескончаемый траур по всей его несуществующей Вселенной, так дайте же ему спокойно погоревать! Разве о многом он просит, а?! Внезапная жгучая злость, необычайно сильная эмоция впервые за очень долгое время, слизывает рациональность одним махом. Шикамару подрывается с места, разом затыкая громкие голоса. В удивлённой, испуганной тишине он чеканит к выходу шаг, но староста — дурак-чужак-дурак-чужак-дурак-чужак — перекрывает ему путь. Шикамару в этот момент чётко осознаёт, что если его сейчас же не выпустят из этой удушливой лицемерной клетки, то он кому-то перережет торс от паха до груди, как свинье спуская длинные кишки. Видимо, что-то такое, вроде придавливающего ки, появляется в его глазах, ауре, без разницы, потому что у мальчишки перед ним лицо от неподдельного, первобытного ужаса перекашивается так сильно, что быстрая на издёвки Темари презрительно комментирует из-за плеча, что тот сейчас ненароком свихнёт себе ковшеобразную челюсть. Шикамару загнанным зверем бежит по петляющим коридорам лабиринта стадиона к служебному выходу, стараясь поскорее вырваться на свободу. Налево, направо, еще раз налево, вниз по лестнице… Он встречается с чамрочным сиреневым взглядом, обрамлённым синяками да мешками под глазами, как у какой-нибудь панды. Панический пульс бешенства замедляется, унимается, возвращается под контроль глубокого дыхания. Без слов предложенная безвкусная сигарета немного помогает. Шикамару плавно затягивается, позволяя никотиновому яду разлиться вниз по трахее вплоть до горящих лёгких. Едва прохладный воздух в тени слишком незнакомо-маленьких деревьев по-садистки нашёптывает, что, как бы далеко он не бежал, настоящей свободы ему не видать. Он в ловушке, и он это прекрасно знает с того дня, как полностью осознаёт своё положение в детском тельце. Шикамару мог бы этого избежать, начать «жить дальше» или о чём там бредят про горе и утрату? Но Шикамару слишком умён и слаб для такого обмана. Он поддаётся иллюзии, не позволяя себе прогнать своих призраков. Потому что эта жизнь не его, она за неизвестные грехи взята взаймы у жестоких богов-шутников. Шикамару размеренно наблюдает за клубами едкого табачного дыма, что рассеиваются в хрупкой тишине. Где-то там, за пределами высоких стен и вдали от служебки, гулко шумит жаждущий зрелищ стадион и жаждущий наживы палаточный город еды-сувениров пред ним. Хитоши интуитивно молчит. Вскоре тот бросает бычок под ноги и, лениво махнув рукой на прощание, уходит, кидая напоследок исследующий взор. Загадочный, говорит Ино. Перспективный, поправляет её сэнсэй. Чоджи, как обычно не обращавший особого внимания в нужный момент, пристыженно, но улыбчиво молчит. Шикамару кровь из носу как необходимо кого-то убить. Предательской крысы, тихо сдохнувшей под пологом ночи в постели, недостаточно, чтобы угомонить хищнические шинобьи инстинкты. Тени скользят вверх по щиколоткам и сгустком сворачиваются на запястьях, требуя кровавой жатвы и безраздельного внимания. Шикамару безрадостно кривится в усмешке, когда вспоминает неприятное тяжёлое ощущение в груди на поминках Аоямы. Будто ему снова двенадцать и он в первый раз шепчет слова соболезнования членам семей тех людей, которых он сам же на скрытной миссии и прирезал. Нытик, сквозь зубы недовольно цедит отец, будучи как никогда правым. Шикамару не нравятся жадные взгляды, клейкое внимание, нахальная пресса. Политика его персональная боль, бремя мозгов главной ветви клана, а любое представление собственных сил для любопытного народа, будь то Шикен или это безобразие, именно про неё. Учитывая технологии, страшно представить, сколько хитрых, с толикой когнитивных функций злодеев берут в это время заметки. Отчасти поэтому апломб Кацуки, что не видит полной картины, ему поперёк горла. Со звуком гонга Шикамару скрывается, скользит по чужим теням, прыгает с места на место, намечено держась как можно незаметнее. Все эти фейерверки, вся эта красочность не про него и его цель. Он с облегчением передаёт эстафету кривляний другим, от скуки прикидывая в уме, кто первым умрёт за пределами врат Академии. Задания полосы препятствий не то чтобы интересны. В сравнении с перенасыщенным чакрой Шодай Хокаге Лесом Смерти, где каждый сорняк и каждая тварь готовы тебя без зазрения совести сожрать, это всё детский, наигранный лепет. Шикамару успешно проходит в тур командных соревнований самым последним. Он находит в толпе фиолетовые лохмы и уже с бóльшим интересом отсекает себя от воздействия щупалец чужой причуды. Хитоши удивлённо смотрит на него, но хитрая усмешка быстро появляется на его лице. Шикамару тяжко вздыхает, понимая, что для необходимого плана, связанного с данным индивидуумом, он готов пройти в индивидуальные бои. По-другому с этим плутом не выйдет. Асума басовито смеётся над его новой дилеммой. Как же это проблематично. Под конец раунда, где ему достаётся роль ишака, над верхней губой проявляются солёные бисеринки пота, которые он без удовольствия слизывает. Хвостатый одноклассник и скромный бэшник с недоумением озираются, выдернутые из дурмана подчинения. Жаль пацанов, но жизнь такая: далеко не всегда всё получается чинно да благородно. Такие случаи скорее исключение, нежели укоренившееся правило. Пора бы это ребятам уяснить как можно раньше, если не хотят сдохнуть в какой-нибудь канаве. В итоге они отдают свои места другим. Дебилы. Ино ржёт, что есть силы. Шикамару отчаливает на обед, отнекиваясь от клоунады на потеху зрителям. Хитоши вполне ожидаемо составляет ему молчаливую компанию. Шикамару чуть хмурится, следя за странными хихиканьями Минеты с Каминари, когда те отходят от девчонок его класса. Ино с Темари шипят ему почище всяких змей на ухо, пока мама на фоне приговаривает, что не так она растила его, чтобы не вмешаться. У Шикамару от столь профессионального напора довольно быстро наступает мигрень. Поэтому он, как послушный сын и хороший человек, знающий цену женской силе и женскому гневу, пресекает путь наивным девочкам и тихо объясняет подставу. Реакции у них разные: Очако краснеет от обиды, Кьёка краснеет от злости, Момо краснеет от подступающих слёз стыда. Единственные, кто не выказывают эмоций — Цую и, на удивление, Мина. Последняя, лишь благодарно кивнувшая на его объяснения, удивляет своей индифферентностью. Интересно. Потом Шикамару идёт разбираться с гормональными идиотами. Если честно, Шикамару не совсем понимает такого приземлённого, фактически низкого отношения к женскому полу. Да, статистически их всегда рождается меньше, отсюда и изначальное отношение к ним, как к нежным цветкам, которых стоит беречь. Вот только Шикамару знает, что все эти цветы, будь то гражданские или нет, обвиты колючими шипами, в любой момент готовые опрыскать тебя ядовитыми парами. Их сила не такая грубая, как мужская, она просто иная. Он растёт с примером матери пред глазами, чьё сильное ки пробирает даже нечувствительных к чакре детей; Анко, за которой тянется несмываемый шлейф крови из допросных; Куренай, чьи иллюзии заставляют отцов убивать новорождённых младенцев. Шикамару знаком с Годайме Мизукаге — в ипостаси союзника в мирные времена и жесточайшей силы на поле боя в обеих войнах, когда та одну за другой изрыгает из себя стихии, кроша целые дивизии. Он своими глазами видит, как её коллега по шляпе Годайме Хокаге пробивает землю до слоя магмы и против всех законов природы восстанавливает себе зияющее дырами тело. Он знает Каруи, которая профессионально рубит на буквальные лоскуты его закалённых в боях с мечом подчинённых. Он знает Сакуру, превратившуюся в хитрющую лису, которая с улыбкой на лице может без усилий вырвать чужое сердце и сожрать его при всех (да, и такое бывало ради устрашения). Он знает Ино, что может на медовой миссии прервать династию одним мановением пальцев, распотрошив до состояния каши мозги какому-нибудь тринадцатому внебрачному внуку неугодному их деревне даймё, тем самым по генетической и родственной связи забирая за собой по цепочке вообще всех. Он знает Темари, умеющую взмахом веера вытянуть кислород из самих жизненных клеток, отчего остаются иссохшие борозды мёртвой земли с запутанными в чёрных растениях мумиями людей и животных. А ещё у Шикамару так-то есть опекунша, которую он однажды спрашивает о пределах возможностей её причуды. От её честного рассказа у Шикамару по спине бегут мурашки и встают дыбом волоски на руках. Он после целую неделю только и делает, что доводит до ума восемьдесят шесть вариантов противостояния той, что живёт с ним в одном доме. Так, на всякий случай. С него не убудет. Поэтому Шикамару, видящий опасность там, где другие предпочитают притворяться, что её нет, всё давя, и давя, и давя женское начало, на протяжении всей истории стараясь уничтожить, подчинить, заковать в рабские цепи, жёстко обрубает крылья этим дуракам, объясняя, как они втуне неправы. Каминари точно пробирает, а вот мелкого зашоренного извращенца не совсем. Шикамару своё дело делает — к едва столкнувшимся с низменными инстинктами человеческой натуры одноклассницам они не полезут точно — но Минету, если не последует за примером своего дружка, точно ждёт в будущем нечто крайне неприятное. Если так будет продолжаться, и тот от слов перейдёт к действиям, Шикамару без зазрения совести оскопит его и подарит повязанный бантиком сморчок потерпевшей в случае, если не успеет в принципе предотвратить данную мерзость. Шикамару в полудрёме следит с трибун за боями, подмечая все минусы сражающихся. За Хитоши обидно, но против чуда-юда Мидории оно и понятно, что там без вариантов. По крайней мере Хитоши всем доказал свой потенциал и тупость вступительных, и Шикамару искренне надеется, что того получится затащить к себе поближе, в геройский класс, например. Тодороки поражает своим принципиальным инфантилизмом. Приструнённый Каминари витает в облаках и всухую проигрывает девушке с лианами. Иида проходит дальше с пирровой победой в кармане (Шикамару ой как нравится эта фраза, горчащая страданиями). Стоя напротив разминающейся Мины, Шикамару уверяется, что ему прямо судьбой предписано всегда на экзаменах в первую очередь сталкиваться с девушками. Честное слово, это прямо карма какая-то! Темари ну очень пытается делать вид, что не смеётся в плечо своей закадычной подружке Ино. Предательницы, обе. Мина — это жёлтые глаза ящерицы с мертвецкой склерой Эдо Тенсея, тропическая кожа венериной мухоловки и кислотный ожог с каждой резкой атакой на него. Она достойный соперник, но Шикамару не ровня. Он даёт ей возможность в лучшем свете показать себя со всех сторон, красиво уводит в оборону и точечно подстраивается под возможные промашки, чтобы сделать их танец роскошным. Мина, судя по раздувающимся ноздрям, догадывается, но в итоге, по окончанию проигранного ею раунда, крепко жмёт ему руку с беззвучным спасибо на лиловых от прилива крови губах. Шикамару делает вид, что не понимает, о чём она. Он уходит в каморку и смотрит конец этого тура по телеку, слишком уставший пытаться делать вид, что ему вся эта атмосфера праздника не осточертела. Драку Токоями с Момо он ради хоть какой-то интриги для себя намеренно пропускает. Следующие драчуны ему ой как напоминают похожую ничью многолетней давности. Кацуки удивляет его схожестью по этикету сражений. Тодороки берёт своё голой силой, Иида тоже, и вот наступает его черёд. На небе ни облачка, пока жаркое постзенитное солнце греет нещадно. Шикамару лениво высчитывает рост тени на площадку вместе с течением времени. Токоями стоит перед ним в боевой стойке. Его «Тень» — по-книжному классический пример редчайшей причуды симбиотической натуры — вырывается из его тела и плотным коконом окружает своего хозяина-носителя, предостерегающе издавая страшные китоглавные звуки. Токоями его интригует. Конечно, не так сильно, как Хитоши со своей драматической историей происхождения. Битые судьбой люди, если вырываются из-под её злачного гнёта, всегда намного отчаяннее, жёстче, с восхитительным надрывом вернее. Идеальные соратники и адовые враги, на Какаши только посмотрите!.. От Токоями же веет неким флёром неуверенности, но с искренним желанием прыгнуть выше головы не ради наживы, а чтобы приструнить кучу тараканов в собственной башке. Это вызывает даже некое уважение. Голодные нити интона сгущаются в тени Шикамару, по-змеиному свёртываются кольцом, как перед смертельным броском. Ему ещё не доводилось встречаться с кем-то, чьи силы тоже завязаны на обратной стороне света. Он, скорее всего, по этой причине позволяет себе пройти дальше Мины, рискуя привлечь излишнее внимание. Но Шикамару тщательно взвешивает все риски, рассчитав как и что продемонстрировать, лишь бы в «настоящей» ситуации испробовать на вкус битву с кем-то, кто тоже связан с природным мраком. Партия в итоге разыгрывается, как по нотам. Он не придумывает ничего нового, фактически идентично повторяя свой шикенский бой, за тем исключением, что он теперь немного лучше понимает суть причуды Токоями. И да, он сдаётся как только, так сразу, специально делая ситуацию патовой. Одноклассник щурит по-вороньему умные глаза, не особо довольный таким финалом. В отличие от жены, что с фырканьем закатывает глаза на его неоригинальность. Шикамару плевать на чувства Токоями. Он получает, что хочет от этого боя: информацию, что зашифровывается в уме в отдельную папку. Он уважительно кланяется, отпуская технику как раз к моменту, когда сущность, что будто вышла из детских кошмаров, вырывается из удушливого захвата благодаря пищи из наползших теней трибунных стен. Шикамару уходит домой, оставляя после себя много неудобных вопросов для узколобых лиц. Кажется, что единственные, кто относительно довольны им — это опекуны, к несчастью понимающие, почему ему приходится жертвовать популярностью нации ради будущего сохранения этой самой нации. Шикамару одновременно двадцать шесть и шестнадцать. Он устал от этого прогнившего до основания мира, в котором он вынужден будет проводить дезинсекцию. А начнёт он с тех уродов, что по каким-то своим причинам специально делают из Кацуки несведущую о своей роли приманку для пока неизвестного спектакля. Или же наконец возьмётся за одного пагубного псевдофилософа, что со своими догмами прирезал брата Ииды. Тупой, как у бешеной собаки взгляд старосты ему поперёк горла. Слишком похоже на одного из тех, кто стал причиной войны, что отобрала у Шикамару абсолютно всё, включая посмертие.