Красная птица на синем поле

Джеймс силился встать, потому что считал ниже своего достоинства валяться на залитом спермой и прочими... жидкостями полу. Его ослабевшие ноги моментально разъехались по липкому и влажному покрытию, пришлось схватиться рукой за стену — пропитанную чужими страданиями стену казематов Посольства, — чтобы не упасть. — Ты глянь на него! — радостно выкрикнул Посол. Старший Посол, если верить аляповатой нашивке на лацкане в виде золотого треугольника с красной розой посередине. Тот Старший Посол, из-за кого семья Уолшей уже почти год вынуждена была скрываться от зорких всевидящих глаз тайных шпионов самой Короны. Тот Старший Посол, из-за кого фамильный особняк Уолшей сгорел дотла вместе со всеми прелестными мелочами, которые были дороги сердцу Джеймса. Потерянный в огне посмертный портрет Маркуса он точно ему никогда не простит. Старший Посол ткнул Джеймса сначала под ребра, а потом в плечо своей тростью, но он выдержал это испытание, устоял. — Ишь какой! — присвистнул Посол рангом помладше, кажется, тот, что трахал его самым последним. Из растянутого ануса все еще до омерзительного медленно продолжала вытекать сперма. — Я и не сомневался. Уолши испокон веков выбирали среди омег самых крепких, таким и годы не помеха. — Кончайте болтать, — Джеймс хищно усмехнулся. Волосы, на которых еще осталось немного воска, падали ему на лицо, на выбритых висках и лбу одна за другой проступали капли пота. — Я хочу еще повеселиться, мальчики. Послы низшего ранга переглянулись между собой и рассмеялись. Старший Посол утер невидимую слезу и металлическим набалдашником трости заставил Джеймса поднять голову выше. Жестом он приказал остальным оставить их наедине. Старший Посол был самым настоящим гигантом. Джеймс подумал о том, что, наверное, на его костюмы уходило немало денег, что уж и говорить об обуви. — Готовься, старик. Мы подготовили тебе дикого альфу. Джеймс оттолкнул трость слегка дрожащей рукой. Он не смог удержаться от мудацкой своей привычки провоцировать оппонента на пустом месте, последней неотъемлемой части его уличной юности, что осталась с ним до седых волос: — Хоть сейчас. Тащи сюда своего дикого альфу, и я покажу, на что способен омега из семьи Уолш. Течки у него не было уже лет пять, так что столкновение с альфой в сраном гоне обещало быть тем еще кошмаром даже после полуторачасового группового изнасилования «по-доброму» со смазкой и принципом «от меньшего к большему». Впрочем, это едва ли будет так больно, как, святая мать-королева их растак, роды. Прошло уже семнадцать лет с тех пор, как родился Патрик, но Джеймс до сих пор помнил каждую секунду из семи часов абсолютного мучения. Он думал тогда, что умрет, но Бог дал ему еще целых семнадцать лет с детьми и почти тринадцать лет с мужем на этой насквозь грешной земле. Если бы Джеймс был верующим, то поблагодарил бы его за этот щедрый подарок; он знал за свою жизнь немало омег, к которым Бог не был так благосклонен. — Ты еще пожалеешь о своих словах. — Моя смерть и мои страдания не сделают Уолшей слабее, ты ведь это понимаешь, не так ли? — Может быть. Может быть, мне плевать на то, что станет с твоей семьей, и я просто хочу увидеть, как ты страдаешь и умираешь. Старший Посол провел ладонью по своей шее. Из-под воротника рубашки отчетливо проступал след от гарроты, и Джеймс недовольно цыкнул. Он был так близок... Год назад ему удалось запихнуть в тайную организацию Посольства своего человека, но тот парень оказался не настолько хладнокровен, как Джеймс надеялся; после очередной ночи в казематах в качестве палача или свидетеля — история об этом умалчивала, — он попытался убить Старшего Посла и, к сожалению, абсолютно в этом не преуспел. Свежеотрезанную голову шпиона с очевидными следами насилия Джеймсу прислали через неделю в изящной коробке с издевательской надписью: «Лучшие сладости Ее Величества». — Если бы ты не отравил Маркуса, ничего из этого бы не случилось. Джеймс не хотел признаваться себе, но до сих пор злился на Маркуса за то, что он повелся на ультиматум «твоя жизнь или твоя семья» и не попытался дать этим вшивым тайным агентам короны настоящий бой, как в старые добрые времена. Джеймс злился на него и за то, что впервые за долгую совместную жизнь он даже не обсудил этот вопрос на их маленьком семейном совете, хотя прекрасно понимал, почему: Джеймс предложил бы войну. И эта война все-таки случилась, пусть и на несколько лет позже, когда Джеймс узнал правду о смерти Маркуса от третьих лиц. — Твой муж сделал свой выбор сам. Как и ты. Джеймс знал, что он прав, знал, что это его нрав и мстительность довели их ветку Уолшей до такого состояния; он мог бы принять выбор Маркуса, смириться, но тогда он не был Джеймсом мать его Уолшем, который даже во время беременности наводил ужас на половину Лондона и мастерски заправлял баром на окраине, раскидывая драчливых альф как малых детей. Где-то в отдалении зазвенели цепи, раздался тот самый рык, который Джеймс слышал лишь раз в своей жизни и надеялся, что больше никогда не услышит. — Пошел ты. Джеймс плюнул в него так, чтобы одним плевком запачкать и обувь, и брюки, и пиджак. Слюны было немного, но ее неплохо разбавила кровь, что уже довольно давно сочилась из пустой лунки выбитого зуба. Так даже лучше: труднее будет чистить. — А я ведь хотел сделать тебе укол морфина... Старший Посол размахнулся тростью и ударил куда-то под колено, да так, что Джеймс потерял равновесие и проехался плечом и затылком по стенке, совершенно точно содрав кожу, а потом упал прямо на уже ноющие колени. Звон цепей становился все громче. *** Своего последнего в этой жизни альфу Джеймс знал даже слишком хорошо. Его звали Николас, и он был старшим другом Патрика; вот уже полтора года он учился — должен был учиться — на врача в родном Бирмингеме. Джеймс помнил его ярким смешным мальчишкой с медно-рыжими волосами и веснушками по всему лицу. Он был всего на два года старше Патрика. Джеймс видел, как Николас рос, видел, как из мелкого пацана он превратился в приятного в общении юношу. А еще — конечно, Джеймс не знал наверняка, но чувствовал, — если не они оба, то Патрик точно что-то испытывал к нему: когда Николас уехал, сын несколько ночей проплакал в подушку и до первого письма из Бирмингема был крайне замкнут. «Если подумать, письма перестали приходить шесть месяцев назад». Примерно шесть месяцев нужно для того, чтобы сделать дикого альфу. Джеймс мало что знал о процессе кроме того, что это было нелегально и как-то крутилось вокруг наркотиков и прочих ингибиторов. Джеймс не употреблял ни того, ни другого ни разу в своей жизни. А еще это должно было быть мучительно, особенно на первых порах, когда все еще сохранялось четкое сознание, и альфа мучился, прекрасно понимая, что с ним делают и что ждет его дальше. Его и тех, кто попадется ему под руку. «Надеюсь, они тебя потом просто пристрелят, Николас, — меланхолично подумал Джеймс и послушно встал на четвереньки. — Мне жаль, что все так сложилось». В сопротивлении он не видел никакого смысла. Дикий альфа получил бы желаемое в любом случае, да и Джеймс чувствовал себя виноватым перед ним; такой выбор жертвы не мог быть случайным, значит, Николас попал в Посольство только из-за того, что водился с Уолшами. Пусть хоть раз за шесть месяцев его тело, заключенное в искусственный цикл бесконечных страданий, получит короткую разрядку. — Надеешься, что обойдешься малой кровью? — не удержался от комментария Старший Посол. Он прятался от них за железной дверью, но сквозь решетчатое окошко мог рассмотреть все в деталях. — Не думаю, что покорность тебя спасет! «Я знаю», — проглотил Джеймс. Николас залез на него, ткнулся обжигающе горячим носом в саднящий затылок, длинно лизнул ворох царапин и, наконец, со всей дури прикусил загривок. Джеймс вскрикнул. По бокам шеи потекла горячая кровь. Странное ощущение, почти ностальгическое, хотя он точно помнил, что Маркус никогда не был с ним так груб. Николас вцепился сильнее, мотнул головой так, будто готов был оторвать шмат мяса. — Нет! — ляпнул Джеймс и, не подумав, вскинул ладонь, в отместку впился пальцами в чужую щеку. Ошибка. — Большая ошибка, — вторил его разуму Старший Посол. Захрустели кости беззащитного запястья. Заостренные ногти легко рвали его руки и спину на лоскуты. В анус уперлась головка большого — слишком большого, если вспомнить тот десяток, через который его пропустили ранее, — члена. Запахло феромонами альфы, но не теми, совсем не теми, которые Джеймс знал. Этот запах казался искусственным и одновременно мертвым; так пахли гниющие стебли цветов, если долго не менять воду в вазе. Джеймс не хотел продлевать себе агонию, поэтому попытался насадиться на член сам. Головка проскользнула внутрь легко, как по маслу. Николасу такая торопливость почему-то абсолютно не понравилась. Он забормотал что-то себе под нос и отпустил переломанную руку Джеймса только для того, чтобы схватить его за волосы и несколько раз ударить лицом о грязный пол. Удары вышли чертовски неудачными для Джеймса: лопнула нижняя губа, посыпались и раскрошились зубы, заныл свернутый набок нос. Джеймс кричал, рычал, матерился и не слышал себя. Член у Николаса расширялся к основанию до каких-то гротескных размеров. Не понять, не то такие особенности, не то это тоже были последствия «одичания». Джеймс предсказуемо забыл как дышать где-то у самого узла, раззявил рот в непрекращающемся наполовину задушенном вопле. Корка из холодной старой спермы, новой крови и чего-то еще быстро застывала на разгоряченной коже лица. Николас не смог протолкнуть в него узел сразу, поэтому начал быстро долбиться внутрь Джеймса в надежде, что скорость и сила как-то ему помогут. Скорее всего, никакой «надежды» уже у него не было, только фальшивые инстинкты, на которые натаскали сраные Послы. Боль в промежности резко стала сильнее, и по ногам потекла не только смесь из смазки и спермы, но узел Николас все-таки в него впихнул. Он, правда, продолжил резко дергаться, раскачиваясь, да еще и так резко придавил Джеймса всем телом к полу, что у того на мгновение потемнело в глазах. Джеймс подозревал, что эта пытка могла продолжаться долго; у диких альф мог быть не только плохой ненатуральный запах, но и увеличенная продолжительность сцепки. Старший Посол заливисто смеялся. Обычно во время сцепки альфы старались не двигаться, спокойно наполняя внутренности омеги сцепкой, но поведение Николаса знатно отличалось от того, к чему Джеймс привык. Рявкнув что-то неразборчивое, он положил ладони на ягодицы Джеймса и стал с явным раздражением отталкивать его от себя, будто хотел как можно быстрее выйти из него. Это предсказуемо причинило боль им обоим и разозлило Николаса еще сильнее. Его попытки стали еще более агрессивными. Джеймс кричать больше не мог, потому что сорвал голос, и поэтому только мычал да хрипел на одной ноте. Рывок. Толчок. Снова рывок. Это все больше напоминало какое-то особенно мучительное посажение на кол, чем секс. Рывок. Николас победно заулюлюкал что-то на своем придуманном языке. Внутренности Джеймса — он чувствовал каждый дюйм, — тянулись следом за узлом, раздвигали анус еще сильнее, выдирая из груди глухие хрипящие вопли. Перед глазами плясали белые всполохи боли. Он потерял сознание. *** — Скажи, а что значит изображение на гербе Уолшей? Это был странный вопрос, и еще более странным прямо сейчас его делало то, что Джеймс и Маркус только закончили свою сцепку уже как супруги, а не любовники. — Ты специально ждал первой брачной ночи, чтобы задать этот вопрос? — Маркус улыбнулся и виновато прижался губами к еще кровоточащему следу от укуса на шее Джеймса. Забавно, что из них двоих нежным и ласковым был именно он. Если дело не касалось бизнеса, конечно. — Да как-то… — Джеймс не без труда подавил стон. — Как-то не до того все время было, а тут она перед лицом все время… — Что правда, то правда. Маркус бросил взгляд на щит над камином. В приглушенном свете прикроватных ламп — в такое жаркое лето не было абсолютно никакой нужды разводить огонь, — красная птица на синем поле выглядела угрожающе спокойной. — Ну? Так что за смысл? — Моя мать говорит, что трактовать надо по цветам, мол, красный — символ мужества, а синий — символ верности. — Маркус хмыкнул. — Моя другая мать говорит, что имеет значение только птица. «И птица поднимется в воздух, гаркнет: «Предателю — выколотые глаза» и выполнит обещанное». Или что-то в этом духе, я уже плохо помню легенду. — Ты в это веришь? — Я верю, что ни мы, ни наши дети никогда не узнаем об этом наверняка. Маркус положил ладонь на живот Джеймса, мягко погладил покрытую тонкими темными волосками кожу, будто представлял, что там прямо сейчас зарождается жизнь. — Мы еще потрахаться не успели как следует, а ты уже о детях речь заводишь, — с фальшивым раздражением ответил Джеймс и накрыл его ладонь своей. *** Джеймс очнулся быстро, наверное, минут через пять; едва ли его тело выдержало бы час или два в таком состоянии, да что там — даже полчаса были под вопросом. Николаса рядом не было. Столько крови... Дышать было больно. Воздух что через нос, что через рот проходил со свистом, а легким будто что-то мешало раскрываться полностью. Джеймс подозревал, что у него сломаны ребра, а уж с учетом того, как Николас вжимал его в пол, то, может быть, сломаны были сразу все или большая часть. Левой рукой Джеймс даже шевелить боялся, потому что прекрасно помнил хруст костей и знал, что лишнее движение не принесет ему ничего, кроме боли. С правой, к счастью, все было неплохо, если не считать глубоких следов от когтей. Ниже пояса пугающе постоянно резало чудовищной болью. Кончики пальцев на ногах начали неметь. Джеймс набрал в легкие столько воздуха, сколько мог и, опершись на здоровую руку, заставил себя сесть, прислонившись изодранной в мясо спиной к стене. Между ног было горячо, влажно и мягко, как бывает, когда альфа силой вырывает разбухший узел из неподготовленного к таким игрищам ануса омеги. Им было мало просто порвать его, обязательно нужно было вывернуть наизнанку. Джеймс ощупал ладонью промежность и его самые малоприятные опасения подтвердились. Конечно, из него выпало не столько внутренностей, сколько могло бы при самом печальном раскладе, но и этого чертового «хвоста» из прямой кишки было достаточно. Джеймс крякнул и попытался дрожащими пальцами запихать ее обратно. Ему это удалось только частично. Пальцы скользили и надавливали слишком слабо, практически уничтоженный жестокой сцепкой анус плохо удерживал внутри… все. Да и возраст не добавлял ему шансов. На ладони осталась мерзотная смесь из всего, что можно найти внутри человеческой задницы после множественного изнасилования. Крови было больше всего. Джеймс никогда не считал себя брезгливым человеком, поэтому это его не особенно заботило, но вот запахи — совсем другое дело. Без повязки на лице он первое время даже пеленки детям менять не мог. Каждый сантиметр вокруг него смердел. Воняло потом, кровью, спермой, дерьмом и слека увядшим, но по-прежнему удушающим запахом дикого альфы в искусственно вызванном гоне. И это ему еще повезло, что он уже не мог чуять запахи так, как умели фертильные омеги. — Еще не истек кровью? — Джеймс и не заметил, как Старший Посол вернулся в его клетушку. — Я не перестаю тебе удивляться. — Пшел… на… — просвистел в ответ Джеймс. Только сейчас он почувствовал, какая во рту была каша из осколков от зубов. Сколько десен было изрезано, сколько ран получил несчастный язык — не пересчитать. Из уголков рта потекли новые тонкие темно-красные струйки. Если сложить все кровоточащие раны в уме, то времени у него осталось немного, даже катастрофически мало. — Хочешь узнать, кто обрек тебя на верную смерть? — Старший Посол присел рядом. Он, похоже, и сам уже понимал, насколько близка развязка. — Хочешь узнать правду? Джеймс кивнул, хотя скорее моргнул, чем полноценно покачал головой. Посол ухмыльнулся и с готовностью сунул ему под нос бумагу, как будто только этого и ждал. Птица с фамильного герба Уолшей смотрела на Джеймса с издевкой, от одного вида красного на синем рябило.. Он догадывался уже давно, но до последнего не хотел верить, что его сдал кто-то из своих; в этом Джеймс стал с годами очень похож на Маркуса. С кем поведешься, да? Правый глаз давно заплыл, но Джеймс еще мог видеть левым, своим ведущим, так что даже смутно знакомый мелкий витиеватый почерк не был особенной преградой. Взгляд скользнул по первым строчкам, и все сразу встало на свои места. «Я, Джон Уолш, находясь в трезвом уме и твердой памяти...» Конечно. Маленький серый крысеныш, который хотел больше денег и власти, чем мог себе позволить из-за расточительного и необдуманного образа жизни заядлого игрока и бабника, решился на самый отвратительный шаг из возможных. Чтобы достигнуть желаемого, он выдал тайную квартиру Джеймса Посольству. Это объясняло, почему малыш Джонни так активно засобирался в Америку в последнее время. «...обязуюсь передать интересующую мистера Т. информацию о… на следующих условиях...» Внизу красовались два красноватых отпечатка — скреплено кровью по старым традициям. В суде, конечно, подобный договор ничего не стоил, но в их кругах такая бумага имела свой неоспоримый вес. И свою цену, которую обычно тоже платили кровью. Преимущественно чужой. Джеймс жалел только о том, что добраться до Джона у него не было ни малейшей возможности. Во всяком случае, не в этой жизни. «Мы не продаем и не предаем своих. Никогда, ты понял? Иначе мы не Уолши, а очередное уличное отребье, простая шпана!» — горько зазвенели в памяти гневные слова Маркуса из далекого прошлого, когда они оба были молоды, живы и здоровы. Кодекс, святая королева их растак, чести. — Грустно осознавать, что тебя продала нам не какая-нибудь мелкая сошка, а самый настоящий Уолш, для которого верность семье всегда должна быть на первом месте? У Старшего Посла из кобуры под рукой игриво выглядывал револьвер Уэбли, старый, еще довоенный, с потертостями на рукояти, с насечкой точно под спусковым крючком. Джеймс хорошо знал этот револьвер, потому что еще вчера это был его револьвер. — Я уже почти уничтожил тебя, Джеймс. Дело осталось за малым: на очереди твои дети, — продолжал упиваться своей безнаказанностью Старший Посол. — Юного Патрика мы прокрутим через тот же цикл, что и тебя, но убивать не станем, такую масть будет глупо пускать в расход вот так сразу. Пусть он родит нам как можно больше маленьких милых Уолшей, как тебе такая идея? А вот Джоанну, твою старшенькую... Джеймс почти перестал его слушать. Он видел только револьвер и теперь терпеливо ждал подходящего момента, зная, что такой подвернется обязательно, потому что склонный к драматизму Старший Посол явно нуждался в слушателях. — Жаль, что такая красивая девушка уродилась альфой. Но она у тебя вообще необычная, так? Слышал, убежала от вас с Маркусом на войну, притворялась бетой, получила пару медалей и даже нашла себе маленькую омегу где-то во Франции. Или мои данные неверны? Джеймс незаметно перенес вес на сломанную руку, чтобы дать большую свободу здоровой, и от нового витка боли опасно потемнело в глазах. Разум крикнул ему голосом Маркуса: «Не смей! Стой до последнего! Борись!» На несколько секунд Джеймс даже увидел его за спиной Старшего Посла. Красивого, расчетливого, дерзкого, испачканного в чужой крови Маркуса, такого, каким Джеймс навсегда его запомнил. Каким он его полюбил тридцать лет назад. — Что, уже в другой мир улетаешь? Я думал, тебя хватит на еще один заход, и ты… Старший Посол наклонился вперед сильнее, чем стоило, схватил Джеймса за перепачканный подбородок, мазнул пальцем по потемневшим от крови усам. Он подставился, и почти сразу это понял, когда заметил вновь вспыхнувший блеск в глазах Джеймса, вот только было уже слишком поздно. Короткого мгновения оказалось достаточно, чтобы победить в самый последний раз. Ладонь сжала знакомую рукоять, большой палец скользнул по курку, но оттянул его достаточно далеко, чтобы в воцарившейся тишине послышался характерный щелчок взведенного револьвера. «Шесть выстрелов. У тебя только шесть выстрелов. Считай», — посоветовал Маркус. — Один, — одними губами прошептал Джеймс и, прижав дуло Старшему Послу точно между ребер, нажал на спусковой крючок. Выстрел ударил по ушам, отразился от стен, рассыпался в глухих криках перепуганной охраны. Джеймс знал, что смерть Старшего не остановит Посольство, но это даст Джоанне и Патрику фору. Новости дойдут до них быстро, а там… они уже с детства знают, что сделать. «С ними все будет в порядке, — Маркус сел рядом и положил ладонь ему на бедро. — Они выживут». С этой мыслью Джеймсу стало чуть легче умирать. С этой мыслью, наверное, умирал и сам Маркус. Джеймс, конечно, был рад такой компании, был рад тому, что воспаленный разум нарисовал именно его образ на прощание, но сейчас искренне завидовал относительной легкости его смерти; яд забрал Маркуса быстро, сожрал и выплюнул, бросив в объятия вечного сна. Джеймс умирал чудовищно. Впрочем, у него еще была возможность все остановить прямо сейчас. В барабане оставалось пять патронов. Джеймс наудачу вскинул руку и дважды выстрелил в покачивающуюся из стороны в сторону темноту дверного проема. Кажется, кто-то вскрикнул и упал. Три. Три смерти в барабане. Этого никогда не хватит, чтобы защитить его детей от безликой организации, которую он сам же и спровоцировал. «Они уже достаточно взрослые, чтобы защитить себя, помнишь? — Маркус мягко поцеловал его в шею, уничтожив все сожаления и чувство вины одним призрачным прикосновением. — А ведь у Джоанны и Мари родится двойня через пару недель… Жаль, что мы их никогда не понянчим». Следующего Посла Джеймс уже видел. Невысокий и удивительно юный на вид, он получил пулю точно в лоб и умер быстрой смертью. Ему повезло: Джеймс предпочел бы прострелить легкое, чтобы Посол вкусил собственной крови напоследок, но не рассчитал высоту. «Лишь бы это не оказались мальчики. А то назовут ведь Маркусом и Джеймсом». Маркус рассмеялся. Два. «Все еще думаешь, что давать новорожденным имена мертвецов — это плохая идея?» «Ужасная. Мы сами носили имена мертвецов, и куда же в итоге это нас привело?» Следующая пуля свистнула мимо. Джеймс никак не мог взять в толк, почему они не стреляли в ответ. Надеялись, что Старший Посол был жив? Он медленно перевел взгляд с дверного проема на него; Старший Посол действительно еще дышал. Золотая нашивка на его лацкане уже слилась по цвету с розой, но той самой первой пули все равно могло оказаться недостаточно, в конце концов, этот урод умудрился пережить гарроту. Джеймс помнил, что у него осталась одна пуля. Последняя. «Уверен?» — Нет. Слово впилось в его язык, наградив новой раной, но он этого уже почти не чувствовал. Онемение кутало его тело, и Джеймс запоздало понял, что совсем скоро перестанет ощущать руки, а значит, не сможет стрелять. Нужно было действовать немедленно, осталось только выбрать, куда отправить последнюю пулю. И Джеймс выбрал довести дело до конца. Пуля пробила Старшему Послу голову насквозь, вышла наружу фонтаном мозгов и раздробленной кости. Хорошо. — Он мертв! — донеслось из коридора. «Ты сделал все, что мог, Джеймс. Ты отлично справился без меня, любовь моя». В минуты сомнений Маркус всегда укрывал его одеялом, сшитым из маленькой лжи и лжи побольше, но сейчас Джеймс не имел ничего против. Рыжий Посол — сегодня ему особенно везло на рыжих, — что-то направил на него. Может, тоже револьвер фирмы Уэбли? Не разобрать. «И птица поднимется в воздух, гаркнет: «Предателю — выколотые глаза» и выполнит обещанное», — было последней мыслью Джеймса.