Красная птица на синем поле

Джоанна никогда не хотела становиться главой семьи, много раз убегала от висящего над ней дамокловым мечом наследия Уолшей — на войну и не только, — чтобы потом все равно вернуться к рождественскому ужину. И тем поразительнее было то, что Джоанна осталась, когда отец разжег новый виток конфликта с Посольством из-за своего упрямства и вскрывшихся старых ран. Она даже предложила жить в одном доме, чтобы помочь, если что-то пойдет не по плану, но он резко отказал ей. — Лучше защищай свою жену, — сказал отец в тот вечер. — Мари — твое главное сокровище в этой жизни. Поверь мне, я справлюсь. Это была их последняя встреча. Дальше они только переписывались, пересылая запечатанные конверты через весь Лондон с помощью разветвленной сети верных Уолшам людей. В день, когда отец не ответил на ее весточку в срок, она наплевала на все их правила и послала на тайную квартиру своего старого боевого товарища, который не был замешан во всей этой истории. Ему не было причин не доверять; на войне Жан получил за нее пулю. «Домик у Нев-Шапель», — такое сообщение Жан отправил ей обратно вместе с немым босоногим мальчишкой. Джоанна щедро отсыпала ему несколько крон. Пустые для абсолютного большинства слова на самом деле значили «Следы борьбы, исчезнувшая семья», призрак их общего прошлого по обе стороны реки Рейн. Оставшись одна, Джоанна еще какое-то время пыталась собрать свои мысли воедино. Первая осознанная ударила по ней неожиданно сильно: «Наследие Уолшей догнало тебя, бежать больше некуда». Только ей теперь было решать, как жить с этим дальше. Как Маркус — сесть за заведомо проигрышный стол переговоров с врагом или как Джеймс — рискнуть ценой всего и попробовать победить. Вокруг сновали люди, которых она больше никогда не увидит в своей жизни. Вот только некоторые из них не без любопытства поглядывали на нее, застывшую кладбищенской статуей у фонарного столба, и от этого в ее сердце разрасталась молчавшая до этого момента паранойя. Кто-то из них — враг. Кто-то из них — хуже любого врага. Джоанна медленно выдохнула и сделала первый шаг в сторону своей тайной квартиры. Она знала, что нужно делать дальше, и не только потому, что родители готовили ее к чему-то подобному все детство. В отличие от младшего брата, в ней всегда было больше от Маркуса. Дома Джоанна, не снимая уличной одежды, спешно составила и напечатала на пишущей машинке Мари письмо в Посольство на особой бумаге с фамильным гербом. Мари задавала ей вопросы — по-английски, по-французски, даже по-немецки, — но Джоанна старалась на них не отвечать на случай… на случай, если все пойдет не так, как задумано. В письме она обратилась ко «всем заинтересованным лицам» с просьбой о прекращении бессмысленного кровопролития и не менее бессмысленной вражды. Джоанна написала о том, что, как первая в линии наследования семьи Уолш она простит им смерть отца — в том, что он уже был мертв или умрет совсем скоро, она не сомневалась, — и станет псом короны. «...а верность моя короне, благочестивые сэры и дамы, была мною давно и не единожды доказана. Мои Звезда и Медаль Победы еще лежат в верхнем ящике секретера, руки помнят то, чему их обучила война». Оставалось лишь надеяться, что этого будет достаточно, и ей удастся простым письмом спасти всех: и жену, и еще не родившихся детей, и брата, и прочих родственников и друзей, имя которым — Легион, за чьи жизни она так или иначе теперь отвечала. Глупая детская надежда, которая неожиданно для нее самой почти стала явью. Почти, да не совсем. *** С моря дул пронизывающий изнуряющий ветер, но рыбаки все равно уплывали на своих лодчонках вглубь насквозь синего и невероятно опасного материка. Джоанна оттягивала неизбежное и долго стояла на берегу, глядя им вслед, провожая тех, кто, может быть, никогда не вернется домой. Как ее отец. Джоанна смотрела вслед рыбакам и вспоминала свою встречу с новым Старшим Послом. Они не стали вдаваться в подробности, почему в их рядах произошла такая внезапная перестановка, потому что обе прекрасно понимали причину. Старший Посол была крайне вежлива и неожиданно по-сестрински мила; ее красная роза на золотом треугольнике отливала нетипичным розоватым цветом. Еще у нее были большие серые глаза и короткая стрижка, а от ее тела не исходило никакого запаха. Им удалось договориться на щадящие условия, которые в перспективе даже пошли бы Уолшам на пользу. Джоанна теперь должна была стране двенадцать лет своей жизни и небольшой клочок территорий в северной части Лондона. Это и обещание отныне и впредь не вести никаких дел против Посольства — не такая уж и большая цена за относительную свободу, если слушать один лишь голос разума. Взамен Уолши получили три вещи: мир, месть и тело Джеймса. И если месть пока терпеливо ждала Джоанну в рыбацкой деревеньке на берегу Шотландии, а настоящий мир был и того дальше, то с отцом она уже попрощалась. Старший Посол предложила оплатить услуги похоронного бюро. Джоанна не стала ей отказывать, но настояла на том, чтобы омыть его тело самой. Такова была традиция. — Его тело… — Старший Посол тогда замялась и с нескрываемым смущением впервые за всю встречу отвела взгляд. — Мой предшественник был склонен к более варварским методам содержания заключенных. К методам, которые я абсолютно не одобряю, миссис Уолш. Последнюю фразу она добавила в спешке; было не понять, правда то или ложь. — Ничего страшного, мадам Старший Посол. Я к этому готова. Стоило ли говорить, что Джоанна оказалась совершенно не готова увидеть отца таким. Он умирал долго и мучительно, подвергался откровенным пыткам как омега — лишь на одно мгновение она представила на его месте брата, и ей сделалось дурно, — и как человек, ему переломали кости, оставили метки по всему телу, чтобы потом стереть с лица земли тремя выстрелами: в плечо, в шею и в живот. Страдающее сердце Джоанны грело лишь то, что на ладони отца она разглядела следы пороха, а, значит, ему удалось забрать с собой своего Старшего Посла и, может быть, кого-то еще. — Джоанна! Голос Жана вернул ее к реальности. — Все готово? — спросила она вполголоса. — Да. Дом окружен, ему не сбежать. Если хочешь, я могу… — Спасибо, Жан. — Джоанна тепло ему улыбнулась и, положив ладонь на плечо, легко сжала. — Ты и так достаточно для меня сделал, старый друг. Спасибо за все. — Назовешь сына в мою честь и мы будем квиты, — парировал Жан. — Смотри, а то и правда назову! Эта маленькая игра, корни которой — как и многое между ними — уходили в безрадостные военные годы, была предназначена для того, чтобы развеселить, но сейчас напоминание о детях лишь причинило ей новую боль. Джоанна хотела вернуться домой до того, как у Мари начнутся роды. То, что ее руки будут в крови вне зависимости от того, успеет она или нет, она старалась не думать. *** Джоанна любила дядю, и он тоже ее любил. С самого детства дядя Джон баловал свою милую племянницу — и племянника, конечно, но в первую очередь ее, — дорогими игрушками, одеждой и другими подарками, которые привозил из своих морских путешествий по миру. Всякий раз, стоило ей лишь попросить, он пускался в длинные и красочные пересказы своих приключений и историй из тех стран, где побывал. От него Джоанна узнала о мифах далекой и таинственной Индии, о пленительной красоте южноамериканских джунглей, о манящем Запретном городе в Китае. Джоанна любила дядю Джона, и тем болезненнее было его предательство. Она до последнего надеялась, что в смерти отца его вины нет, что бумаги, подсунутые Посольством, всего лишь фикция, обман, но дядя Джон сорвался с места от малейшего намека, будто случайно брошенного в письме, и это практически подтвердило его причастность. — Господи Боже, что происходит-то?.. — залепетала хозяйка дома, когда увидела на пороге Джоанну. Хозяйка была миловидной женщиной на пороге старости, на ее руках были заметны трафареты ожогов, какие бывают иногда у кухарок, и Джоанне было особенно неудобно перед ней за то, что она собиралась сделать под ее крышей. — Не волнуйтесь, мэм. Меня зовут Джоанна Уолш. Ваш постоялец — мой старый знакомый. — Дитя, — хозяйка неожиданно посуровела. С нее мгновенно спала шелуха показной невинности, как только она услышала фамилию Джоанны. — Скажи, ты всегда приходишь навещать старых знакомых с вооруженными людьми в штатском? — Нет. Только в особенных случаях. — Я ведь могу тебя не пустить. Имею право. — Имеете, — кивнула Джоанна и аккуратно положила на комод увесистый мешочек. — Но содержимого вот этого мешочка хватит, чтобы вся деревня сытно пережила зиму, чтобы ни один рыбак не был вынужден выходить в море в шторм до следующей весны. Представьте, что можно будет сделать, если оставить золото себе? Хозяйка бросила взгляд на фотографию у камина, с которой на них смотрели два молодых юноши. — Скажи только, дитя… Он этого заслужил? — Как никто другой. *** Он ждал ее, и даже не столько потому, что из его окон можно было рассмотреть то место, где Джоанна провожала рыбаков в очередное плавание. Он ждал ее уже очень давно, потому что знал — по негласным правилам именно ей выпала сомнительная честь вершить его судьбу. — Джоанна. Она бы предпочла, чтобы он не улыбался. — Дядя Джон. — Ты выглядишь сногсшибательно, как и всегда. — Давай обойдемся без притворств. Пожалуйста. — Что, хочешь сразу приступить к делу? — Он театрально провел пальцем вдоль своей шеи. — И дело с концом? — Я не убью тебя, дядя. — Джон вскинул брови в притворном удивлении и лихо закрутил седые усы. — Но это не значит, что я — что мы, Уолши, — тебя прощаем. — Красивые слова. Но что ты отдала взамен на право говорить мне такие красивые слова, моя милая Джоанна? — Свою душу. На двенадцать лет, если повезет. Признание сорвалось с ее губ так легко, будто они все еще были в том прошлом, когда Джоанна могла доверить Джону что угодно, будто между ними не стоял невидимой стеной призрак ее отца. — Много, но ты выдержишь. Ты у меня сильная девочка. Вся в меня. Она знала, что ее назвали в его честь, и теперь это знание тяготило особенно. Джоанна попробовала ударить его в ответ: — Он умирал чудовищно, дядя. — Он не отвел взгляд. — Ты обрек моего отца на долгую и мучительную смерть. Кто знает, сколько бы еще Уолшей погибло, если бы я выбрала другой путь?.. — Ты, наверное, думаешь, что я продал твоего отца за пригоршню монет или за свою персональную свободу от Посольства, но я хочу, чтобы ты понимала: я сделал то, что сделал, ради нашей семьи и только. — По его вискам стекал пот, ладони сжимали подлокотники стула так, что затрещало дерево. — Месть ослепила Джеймса, сделала слабым, его борьба против самого сильного игрока Великобритании поставила нас всех под угрозу исчезновения. Уолшам нужен был новый Маркус, нам нужна была ты! Джоанна подскочила к нему в одно мгновение, схватила ладонью за шею и заставила наклонить голову назад. — Даже не пытайся! — рявкнула она и для острастки придавила его своим запахом альфы. — Не смей делать вид, что пошел на это ради всеобщего блага! Ты — предатель! — Можешь… — прохрипел он, не осмелившись поднять на нее руку. — Можешь думать, что угодно, моя милая Джоанна. Я сказал тебе правду, и ты это знаешь. — Даже если и так. Даже если ты и правда думал, что предаешь нас ради лучшего будущего... — Она почувствовала слезы на своих щеках. Вой боли начал рваться из ее груди сразу следом, но Джоанне удалось его подавить, похоронить глубоко внутри себя. — Ты знал, что последует за этим. Джон улыбнулся. — И птица поднимется в воздух, гаркнет: «Предателю — выколотые глаза» и выполнит обещанное». Я знаю. Это почти как одна из тех старых сказок, которые я рассказывал те... Джоанна знала, как именно вонзить нож для бумаги в глаз так, чтобы не убить человека, но лишить его зрения навсегда. Лезвие должно было войти в глаз не более чем на дюйм, затем стоило только провернуть его вокруг своей оси и… Такой способ, конечно, был не хирургически идеальным и выживания не гарантировал, но у входа в дом ждал ее знака семейный врач. Он должен был выжить хотя бы в назидание потомкам. Оба ножа вошли в его глаза как по маслу. Джон закричал не сразу из-за феромонов Джоанны, что хорошо маскировали боль, но, стоило ей убрать их... Такие оглушительные вопли она слышала в своей жизни семь раз, но только теперь она чувствовала злое удовлетворение. Ее отец отомщен. Все будет хорошо.