Moth and Fire (Мотылёк и Огонь)

Чимин в напряжении весь день. Он не может усидеть на месте, пытается не наряжаться и не краситься, ведь это обычный семейный ужин и перед родителями неловко, но его домашние треники и растянутая футболка слишком сильно мозолят глаза. Они ещё никогда не казались Паку такими уродливыми. За полчаса до семи ему приходит сообщение с неизвестного номера. Чимин знает от кого оно, поэтому выбегает на улицу под довольные ухмылки родителей. Чонгук прекрасен. Он один, без свиты, вышел из машины и опирается на её капот. Он в костюме и белой рубашке, первые пуговицы которой, как и всегда, расстёгнуты. Как-то тепло на душе, что даже несмотря на прошедшее время, некоторые привычки не меняются, словно они и не расставались. — Привет, — говорит вмиг осипшим голосом Пак, стоит прикрыть за собой ворота и сделать к Чону пару нерешительных шагов, сохраняя некую дистанцию. Чонгук смотрит. Он смотрит не отрываясь, подмечает что-то новое, изучает, как в первый раз. Чон соврет, если скажет, что не видел Чимина полтора месяца, это неправда. За прошедшее время в его жизни было много тяжёлых дней, и он временами, сам не осознавая, оказывался под окнами квартиры омеги. Интуитивно тянулся к нему, как к тому, кто успокаивает душу и придаёт сил. Как бы измотан ни был, стоило увидеть ангелоподобный образ, и он оживал. Он напоминал себе, для чего начал то, что не может утихнуть вот уже три месяца. Альфа видел Пака и набирался сил. Видеть Чимина где-то на расстоянии — не то же самое, что иметь возможность протянуть руку и коснуться этой мягкой, покрытой румянцем щеки, зарыться в шелковистость чёрных волос или утонуть в омуте карамельного цвета глаз. Никакая мимолетная встреча не может восполнить отсутствие кислорода, который альфа вдыхает вместе с ароматом кокоса, его всегда будет мало, хочется ближе, ярче, больше. Альфа раскидывает руки чуть в стороны, отрываясь от капота, позволяя Паку самому решить, хочет он этого контакта или нет. Чимин хочет. Стоит ему только увидеть этот приглашающий жест, как он в несколько шагов преодолевает расстояние и обнимает Чонгука, прижимаясь вплотную, зарываясь носом в шею альфы, вдыхая полной грудью головокружительный и столь родной аромат. — Привет, прелесть, — наконец выдыхает в шею омеги Чонгук, прижимая того за тонкую талию максимально близко. Он безмерно скучал по этому маленькому хрупкому телу в своих руках. Оно ощущается в них удивительно родным и правильным. Никогда ещё обнимать кого-то не казалось настолько гармоничным. Он собирает с волос Чимина сладкий аромат кокоса, пускает его по венам, прижимая ещё крепче, желая, чтобы тот растворился в нём, чтобы больше не нужно было отпускать, ибо ему не хватит сил сделать это во второй раз. — Я угадал с подарком для тебя? — спрашивает Чон, всё ещё не отрываясь от Чимина и чувствуя, как на этот вопрос Пак хмыкает и плотнее прижимается носом к его шее, проводит им по ней, щекоча кожу и вдыхая глубже. — Ты знаешь, что да, — едва слышно говорит Пак. Чонгук приехал раньше только для этого. Он не хотел опаздывать на встречу с родителями Чимина, но и не иметь возможности перед этим насладиться тем, кого желал обнять долгие месяцы, тоже не мог. Он бы не смог сразу сесть за стол, не смог бы думать ни о чем другом, кроме омеги. Ел бы, но был как никогда голоден, потому что еда уже давно потеряла всякое значение. Он питается только одним — Чимином. Его запахом, присутствием, голосом. Всем, что заключает в себе омега. — Как ты представил меня родителям? — спрашивает Чон, позволяя Паку чуть отстраниться. Он заглядывает тому в глаза, проводя большим пальцем по мягкой коже на острой скуле. — Другом? — будто бы сам у себя спрашивает Чимин. — Сложно было им объяснить, что ты мафиозный дядя, который обеспечивает мне безопасность, сдаёт подешевле квартиру и даёт рекомендацию по месту работы. «Таких обычно называют папочками» — практически вырывается из Чимина, но он сжимает губы, чтобы не расплыться в улыбке и не взболтнуть лишнего. Не сказать это родителям тоже было довольно сложно. Вот кто точно не оценил бы юмор. Чонгук вскидывает брови, выглядит изумлённо, что не может укрыться от зоркого взгляда омеги. Чон, возможно, считал, что играет чисто, но на самом деле это далеко не так. Его парней Чимин раскусил почти сразу, пусть и был поначалу напуган и не уверен, верны ли его предположения. Когда он после первых рабочих дней решил позвонить профессору Кангу и поблагодарить за рекомендацию, бывший преподаватель был удивлён, так как в принципе не знал, что Чимин тогда вернулся в Сеул. А квартира была просто предположением, хотя бы потому, что оказалась слишком идеальным вариантом, и эту теорию нужно было проверить. Омега угадал три из трёх. — Ты знаешь, — сжимая плотно глаза и опуская голову, говорит Чонгук. Он облажался. Пак явно обо всём догадался давно и не злится, раз, несмотря на это, всё равно пригласил Чона на ужин. — Ага, — говорит Чимин, зарываясь рукой в волосы Чонгука, пропуская их сквозь пальцы. Он скорее чисто инстинктивно опускает взгляд ниже по лицу альфы, натыкаясь на покрытые грубыми корочками губы, и не может оторваться, облизывая свои. — Не делай так, прелесть. Я очень стараюсь не переходить границы, — честно признаётся Чон, который замечает это. Его взгляд становится тяжёлым. Пак может увидеть там грусть и желание. Чон тоже хочет этого — их близости, но не сможет отпустить, если снова подсядет на персональный наркотик, по которому у него и без того всё ещё ломка. — Я понимаю, — встряхивает головой Чимин. Он отстраняется от Чона, выпутывается из его рук и убирает свои с шеи альфы, снова устанавливая расстояние. — Идём. Чимин тянет губы в дежурной улыбке, но выглядит расстроенно и встревоженно. Он сейчас как никогда в замешательстве. Он был слишком самоуверен, позвав сюда Чона. Пак думал, что зовет его из благодарности, но на самом деле в нём говорит жадность. Он скучал, безумно, он нуждался в нём. Омега всё ещё любит. Был жаден и не подумал, как будет больно им обоим отпускать друг друга снова, после того, как ощутили эту близость, запах чужого тела и тепло. После того, как увидели это неугасающее пламя в душах и желание в глазах напротив. Они истинные, которые пытаются разумом управлять природой. Они пытаются сломать её, но только она ломает их. Чимин разворачивается, делает первый шаг, когда Чон ловит его за руку и меняет местами. Сейчас Пак прижат спиной к дверце машины, а Чонгук нависает над ним. — Не выгляди таким расстроенным, когда я пытаюсь быть разумным и уважать твой выбор, — говорит Чонгук тихо. Он наклоняется ниже, опаляет дыханием губы Чимина и проводит носом по покрасневшей щеке, что сейчас пульсирует жаром. Держит себя из последних сил. Он всегда был стойким, для него не составляло труда сопротивляться феромонами омег, но не может сопротивляться истинному. Чонгук может игнорировать свои желания, но когда видит его же в глазах напротив, когда ресницы его омеги трепещут, дыхание становится тяжелее, а запах насыщеннее, когда тот льнет к его рукам, он не может это игнорировать. Его нутро буквально кричит о том, что он должен дать своей паре то, что та так сильно желает. — Правда в том, что я и сам уже не знаю, чего хочу, — честно признаётся Чимин. Этого хватает. Чонгук действительно срывается, когда подаётся вперёд и целует губы Чимина, ощущая, как тот моментально отвечает. Они голодны. Именно так это и выглядит. Они не в силах контролировать жажду и страсть, выглядят безумными, сталкиваясь губами и двигаясь слишком быстро, желая напиться. Чонгук скользит руками вверх по тонкой талии, заводит их за спину омеги, спускаясь до поясницы и зарываясь под футболку, касаясь горячей кожи на спине. Чимин на это поддаётся, выгибается и едва слышно мычит в чужие губы, вплетая пальцы в волосы Чона, вставая на носочки, чтобы стать с альфой одного роста. Это всё могло зайти дальше. Чонгук был готов открыть заднюю дверь машины, лечь на сидение вместе с Чимином, увести их в заказанный для него в Пусане номер в отеле, но их вырывает из омута страсти проехавший по тихой улице автомобиль, что громко просигналил. Они растеряны, растрёпаны, тяжело дышат. Их губы успели покраснеть, как и щеки от румянца, а глаза блестят. — Родители не поверят, что мы друзья, — резюмирует Чимин, поправляя свою футболку и проводя руками по волосам, приглаживая их. — Они и без того бы не поверили, — смеётся Чонгук и ловит согласный кивок Чимина на это. — Ты даже не собирался соответствовать легенде? — Ни за что, — отрезает Чон.

🦋🔥

Чонгук, как и сказал, не собирался строить из них тех, кем они в действительности не являлись. Альфа не проявлял особой тактильности, не говорил громких слов, но один его взгляд, прожигающий алеющую щеку Чимина, заявлял о многом. Атмосфера за столом была неловкой. Папа, глядя поочерёдно на них, довольно улыбался, подкладывал альфе больше еды, задавал относительно невинные вопросы. Отец же, как и всегда, бил наотмашь. Он смотрел прямо, сурово, затрагивал более серьёзные темы и был неотступным. Чимину казалось, что единственным главой мафии за этим столом является именно его отец. Чонгук держался стойко, взгляд не отводил, отвечал на всё насколько возможно честно, но был в невыигрышном положении: к нему относились скептически и без доли оптимизма, просто потому что он враг, ибо заявился по душу единственного и любимого сына в семье. Старший альфа давил своим положением, против которого не мог пойти даже руководитель картеля, прогибающий под себя много лет улицы Сеула. — Так чем ты зарабатываешь, Чонгук? — спрашивает отец, одновременно с этим не сводя глаз с альфы, нарезая кусок мяса в своей тарелке — Я владелец компании, которая занимается перевозками, — спокойно и уверенно отвечает Чонгук. Он не запинается, не утаивает, не делает двойного подтекста. — Достался от родителей? — скептически спрашивает старший альфа, приподнимая в вопросе брови. — Нет, — коротко отвечает Чон и, предсказывая следующий вопрос, добавляет: — Я сирота. За столом воцаряется тишина. Против такого заявления не смог устоять даже отец, он поджимает губы, коротко кивает, давая понять, что это ему крыть нечем. — Мне жаль, милый, — с тёплой улыбкой похлопывая Чонгука по руке, говорит папа. — Не мучай мальчиков вопросами. За столом надо есть, потом поговорите, — кардинально меняя интонацию, говорит омега, обращаясь уже к мужу строже. Удивительным образом, но альфа слушается. Он опускает взгляд в тарелку и на несколько минут все уходят в свои мысли. Чон был на сотне приёмов, видел столько же супружеских пар, так же, как и сейчас, сидел с ними за одним столом, но не ощущал такого домашнего уюта. Все те пары не отличались искренностью, они были связаны выгодой. Между ними не ощущалось заботы, трепета и любви, какую мог Чонгук увидеть здесь. Одна только фраза, сказанная повелительным тоном, и до этого непоколебимый альфа отступил. За столом переговаривались короткими фразами, чтобы кто-то что-то передал, забрал, отрезал. Взаимодействия минимальны, но в большем никто и не нуждался, здесь царило понимание с полуслова. У Чонгука не было семейных ужинов, завтраков, обедов, торжественных вечеров. В приюте праздников не устраивали, в колонии — особенно, а после уже было не до того, да и не с кем. Чонгук питался в лучших ресторанах Кореи, но нигде не было так вкусно, как здесь. — Попробуем, что это ты привёз, — говорит альфа, выставляя на стол ту самую бутылку коньяка, которую часом ранее подарил ему Чонгук. — Пьёшь? — Я за рулём, — отказывается Чон. — Правильный ответ, — с нотками уважения в голосе отвечает альфа. Отказаться от стаканчика, когда тебе предлагает старший, да ещё и тот, кто является родителем омеги, к которому он пришёл знакомиться — это смело. — У нас есть гостевая комната, можешь остаться на ночь. — Спасибо, я останусь, — моментально соглашается Чонгук, переводя довольный взгляд на Чимина и беря за руку под столом. — В разных комнатах с моим сыном, — смотря строго и приподнимая бровь, уточняет отец, от чего Чимин прыскает. — Конечно, — пытаясь сдержать улыбку, кивает Чон. Чимину дома никогда не наливают — это правило. Даже несмотря на то, что ему уже за двадцать и он совершеннолетний, отец такого никогда не одобрит. Папа же не пьёт вовсе, так что омеги понимают, что далее идёт часть серьёзных разговоров исключительно между альфами. — Сколько тебе лет? — спрашивает старший, когда дверь за омегами закрывается. Чонгук выпрямляет спину и чувствует волнение сильнее, чем если бы заключал сделку. — Тридцать, — коротко отвечает Чон. — Разве Чимин не слишком молод для тебя? — строго спрашивает альфа. Он не сводит с Чонгука пронизывающего взгляда, оценивает каждую эмоцию на его лице, каждое слово. Чон не знает, почему так волнуется, имеет ли значение то, что он не понравится семье омеги, разрушит ли это в очередной раз то, что они ещё не успели отстроить, но Чонгук старается. Он не знает, насколько важно Чимину мнение отца, но он чувствует это уважение между ними и цепляется за мимолетное желание стать частью этой семьи. — Я так не думаю, — честно признаётся Чон. Он никогда не смотрел на Чимина как на ребёнка, никогда не считал его незрелым, напротив, Пак был рассудительным и вдумчивым. Да и они уже в том возрасте, когда дата в паспорте так явно не бросается в глаза. — Для меня не имеет значения его возраст, я никогда не замечал, что он младше или я старше, мы на равных. Старший кивает. Он всегда уважал супруга и сына и видит, что то же делает и Чонгук по отношению к Чимину. Чона нельзя назвать мальчишкой, он уже давно мужчина. Выглядит молодо, но взгляд, сила его зверя, которую можно ощутить с первых секунд нахождения рядом, его уверенность и умение подать себя говорили о многом. Старший Пак всегда с сожалением даже просто думал о том, что в один день его сын приведёт в дом другого альфу. Отец искренне боялся того, кем именно мог оказаться этот человек, как он будет относиться к омеге. Боялся этого дня именно из-за безысходности и своего бессилия. Он не сможет что-то запретить сыну, указывать ему в чём-то, потому что тогда возникнет риск потерять его. Следя за Чоном, можно убедиться, что этот человек опасен, от него хочется отгородиться и спрятать всех своих близких, но так думаешь ровно до того момента, пока он не переводит взгляд на Чимина. В практически чёрных глазах плещется обожание, нежность, абсолютная преданность. Тот, кто готов поставить на место всех, является словно ручным псом для одного мальчишки. Он даже позволяет отцу этого мальчишки говорить с собой с меньшим уважением, чем к тому привык. Старший Пак никогда не будет полностью удовлетворён выбором сына. Он никогда не сможет смириться с тем, что его мальчик будет любить какого-то другого альфу, но Чон на животном уровне ощущается достойным, пусть старший вслух об этом никогда и не скажет. — Это из-за тебя мой сын был всё лето расстроен? — прямо спрашивает Пак, продолжая сверлить взглядом лицо Чона. Ему не нужно слышать ответ, он всё и так видит. В глазах альфы мелькает сожаление, разочарование, злость и смирение. — Да, — признаётся Чонгук. Он даже не будет отрицать или оправдываться, ибо нет тех слов, которые можно сказать, чтобы его поняли. Сам себя до сих пор не может простить. — Знаешь, я не собираюсь вмешиваться в жизнь сына, я не буду указывать, что ему делать, с кем встречаться, строить семью и прочее. Это его жизнь. Но если ты умный парень, а ты, я надеюсь, именно такой, то ты поймёшь, что если из-за твоих поступков любимый человек несчастен, то это твоя ответственность, ты должен нести её. Я скажу тебе это раз и я надеюсь, мне не придётся это повторять. Атмосфера и до этого была нагнетающей, но после слов Пака становится совсем некомфортно. Чонгук не может не восхищаться этой семьёй. Чимин дорожит ими, оберегает, искренне любит и заботится, именно их безопасность волновала его в первую очередь. Но его решимость не идёт ни в какое сравнение с тем, что только что ощутил Чон от его отца. В его словах не было угрозы, но она прослеживалась в посыле и интонации. Ни один мафиози не может быть убедительней и опасней отца, который искренне защищает своего ребёнка. Под этой мощью сокрушатся многовековые горы. — Больше ничего подобного не повторится, — говорит уверенно Чон, поднимая глаза на альфу. — Докажи, — всего одно слово. Одно слово, которое будет тянуться долгие годы. Доказывать нужно не один раз, а всю жизнь. Если Чон решит взять на себя ответственность, то отступить уже не сможет. Одно слово, но оно говорит о куда большем, чем Чонгук мог рассчитывать. Ему дают шанс, его принимают, и он уже не может просто уйти, не может отступить; не только потому что сам этого не хочет, не потому что на него сейчас возложили ответственность и отчасти одобрили, а потому что больше не ощущает этого и от Чимина. Омега больше не отталкивает, а это вдыхает в него уверенность в то, ради чего он боролся. — Как всё прошло? — услышав за спиной шаги, а в воздухе аромат миндаля, спрашивает Чимин. Он вышел на небольшое полукруглое крытое крыльцо во дворе дома. В воздухе стоял запах прелой травы и мокрой земли, а лицо обдувал промозглый осенний ветер. Солнце уже давно скрылось за горизонт, двор освещал только яркий фонарь, стоящий у дороги. — Не выходи раздетым, — уходит от вопросов Чон, снимая пиджак и закутывая в него стоящего к нему спиной омегу, обнимая за плечи и легко целуя в затылок. Чимин расслабляется. Опирается на сильную грудь позади, теряется в тепле, в аромате миндаля, в комфорте, который окутывает его так же, как эти сильные руки. Чон сейчас сказал ту же фразу, что произнёс тогда, возле своего клуба. Он так же как и тогда, отдал Паку свой пиджак, который спасал омегу всё это время, держа на себе аромат альфы. Чимин обнимал его так часто, что запах уже выветрился, но, кажется, он больше не понадобится. — Он же ничего грубого тебе не сказал? — продолжает волноваться Чимин. Он знает своего отца, тот чаще бывает сдержан, но плох в том, чтобы подбирать слова и выражать чувства. Он хочет проявить заботу, но вместо этого может повысить тон. — Нет, он сказал всё по делу, — шепчет на ухо омеге Чонгук, прижимаясь к нему губами. День выдался насыщенным. Его парни позвонили днём и рассказали о произошедшем. После, когда он того не ожидал, из динамиков послышался струящийся голос его мальчика. Ему нужны были эти три месяца, чтобы понять, как именно ощущается нехватка Пак Чимина и каково это — снова заполучить его. Мягкий голос пустил по телу дрожь всего за пару слов. Зверь внутри поднял голову, встрепенулся и был готов ринуться вперёд. Он бы и сам позвонил, не смог бы спать, не услышав родной голос, лично не убедившись, что с Чимином всё в порядке, но его опередили. А сейчас он стоит на крыльце дома омеги после ужина с его родителями, после разговора с отцом Пака, после того, как он впервые ощутил, каково это — быть частью вот такой семьи. Не быть чьим-то названным братом, а когда вот так. Это неизгладимо. — Знаешь, что первое я делал, когда приезжал домой после окончания семестра в университете? — спрашивает в его руках Чимин, запрокидывая голову на плечо альфы. Чон с вопросом мычит, а после тоже чуть приподнимает голову и понимает раньше, чем Пак успевает это сказать. — Я смотрел на звезды. Из-за того, что здесь нет небоскрёбов, бесконечных огней, помимо одного единственного фонаря, на иссиня-чёрном небе можно было рассмотреть мириады звёзд, собирающихся в созвездия. — Отец забирал меня с вокзала, мы приезжали так же поздно, я выходил из машины и поднимал глаза к небу, потому что скучал по нему. Здесь оно другое, — едва слышно говорит Чимин. Его голос сливается с общей картиной и становится частью момента, заставляя Чонгука видеть образы ещё более юного омеги здесь же, под этим же небом и под этими же звёздами. — Ты невероятный, ты же знаешь это? — отводя взгляд от звёзд и находя другие, но уже в глазах Чимина, которого разворачивает к себе, проводит большим пальцем по прохладной щеке, которую не согревает даже разлившийся румянец. — Знаю, — с ухмылкой говорит Пак, чуть приподнимаясь, обхватывая шею альфы руками и касаясь его губ своими, задерживаясь на пару секунд. Они не могут позволить себе большего. Родители всё ещё в доме и могут выйти в любой момент. Отец вообще проявил невероятную щедрость, позволив альфе остаться в одном доме с сыном. Им обоим не стоит проверять его терпение. — Значит, спим в разных кроватях, — с разочарованием произносит Чон, всё ещё ощущая на своих губах влагу после поцелуя. — И в разных комнатах, — добавляет фактов Чимин, чтобы Чонгук ощутил всю болезненность положения. — Это всё равно ближе, чем всё, что было до, — «И большее, что я позволю после», не говорит Чон, но ставит себе условие.

🦋🔥

Чимин находится ещё в полудрёме, когда понимает, что это была первая ночь за последние месяцы, когда его не преследовал голос. Ему элементарно это не было нужно, потому что обладатель этого голоса спал в соседней комнате, а когда он рядом — бояться некого. Чимин ещё не проснулся, но уже отчётливо ощущает витающий в воздухе аромат миндаля, свежесваренного кофе и папиных оладий. Это сочетание его самых любимых запахов и он не мог поверить, что однажды сможет ощутить их все разом. Казалось, такое станет возможным, только если он окажется в раю. Дверь комнаты тихо щёлкает, скрипит и снова щёлкает, оповещая о том, что кто-то либо заглянул внутрь, либо вошёл. Второе. Чимин понимает это, когда двуспальная кровать позади него прогибается, а поверх одеяла его прижимают к крепкой груди сильные руки. Это может быть только один человек в этом доме. Омега не открывает глаз, но ластится ближе, прижимается плотнее, утопает в объятьях и подставляет шею, когда Чонгук начинает покрывать её поцелуями, лёгкими покусываниями в загривок, заставляя омегу елозить, сбивчиво дышать, неконтролируемо тереться ягодицами о пах Чонгука сквозь слои одежды и одеяла. И всё это ранним утром. — С днем рождения, — едва слышно мурлычет низкий грудной голос, опаляя горячим дыханием ухо, заставляя омегу в руках замереть. — Откуда ты знаешь? — поворачиваясь к альфе, спрашивает Чимин. — Твой отец вчера сказал, — говорит Чон, убирая со лба омеги спутанные пряди, поглаживая опухшие после сна щёку и губы, даря им легкий поцелуй. Чимин не может не хмыкнуть с этого. Его отец всегда забывал про даты. Он всегда заставлял супруга напоминать ему даже о дне годовщины свадьбы, и это не потому что он не хотел их помнить, а просто потому что не мог, они в семье это понимали. Так что для омеги одновременно удивительно и особенно ценно, что именно отец посвятил Чона в это событие. Чимин проводит свой день рождения дома впервые за пять лет. Когда они жили с Юнги, то всегда выбирались куда-нибудь. Этот день был полон суеты и ожиданий, но лежать вот так дома, в месте, где всегда спокойно, где нет спешки, где только люди, которые искренне любят, и в этот день по максимуму показывают это — по-особенному прекрасно. Это тот день, когда рядом с ним впервые Чонгук, вместе с семьёй, в значимом для омеги месте. Сегодняшний день претендует на звание лучшего не просто дня рождения, а в принципе лучшего дня в жизни Чимина. Не хватает только ещё одного особенного человека — Юнги. — Спасибо, — тихо говорит Пак, смотря на альфу огромными глазами благодарности. Он льнёт ближе, прижимается губами к губам напротив, задерживаясь на них несколько секунд, а когда хочет уже отстраниться, инициативу перетягивает на себя Чонгук. Он зарывается рукой в чёрные волосы, чуть давит на затылок, приоткрывает губы и утягивает омегу в ещё один долгий поцелуй, двигаясь уверенней, проводя по мягкой коже языком, выбивая из лёгких Пака приглушенное мычание. По комнате разносится грохот тяжёлых капель дождя о железную крышу, который заглушает звуки поцелуев, рваных вдохов и едва уловимых высоких стонов. — Ты слишком отчаянный, — говорит Чимин, подставляя под горячие губы шею, запрокидывая голову для большего доступа. — Отец вышвырнет тебя из дома раньше, чем ты скажешь «истинные», если увидит, как ты просто выходишь из моей комнаты. — Они с твоим папой уехали на рынок, — чуть прикусывая тонкую кожу и отрываясь от неё, говорит Чонгук, заглядывая в уже помутневшие от возбуждения глаза напротив. Если он продолжит, то Чимин окажется прав и их поймают, чего не хотелось бы, потому что даже заядлому мафиози стало некомфортно под взглядом того, кто больше двадцати лет растил сокровище, которое он может сейчас держать в своих руках. — Очень недальновидно с их стороны, — хмыкает Пак. Он утыкается носом в крепкую грудь, глубоко вдыхает, успокаивая разбушевавшегося внутри омегу. Он забыл, каково это, когда тебя целует истинный, когда химия, природа, феромоны берут верх. Когда одно касание кружит голову и хочется больше, а остановиться кажется невозможным. Они впервые за долгое время одни, в интимной обстановке, но этого мало. Всё ещё неподходящее время, они точно не могут отдаться друг другу в доме родителей, а Чимин продолжает испытывать голод. Он всё ещё не напитался альфой. Не может оторвать взгляд от острых черт лица, от морщинки между бровей, что принадлежит ему, от чёрных глаз, в которых утопает, словно в омуте, от волос, которые отрасли и сейчас вьются, спускаясь волнами и касаясь скул. Они не могут изучить тела друг друга так, как того хотели бы, но Чимин не может отказать себе в том, чтобы не очертить едва ощутимо всё ещё влажные после поцелуев губы, следя за тем, как альфа прикрывает глаза, полностью отдаваясь ласкам. Он приоткрывает рот, ловит пальчики омеги, целует их, то же делает с ладонью, осыпая Чимина ответной нежностью. Пак словно впервые видит это лицо, пытается запомнить его не только глазами, сознанием, сердцем, а ещё и тактильно. Касается точёных скул, чуть покатого носа, густых бровей, той самой морщинки и высокого лба. Чонгук лежит послушно, прикрывает глаза и отдаётся под власть нежных рук. Ощущать невесомые касания, улавливать аромат кокоса, что действует на его душу как успокоительное, чувствовать горячее дыхание на коже от тяжёлых выдохов, всё это впечатывается в память, как воспоминание, которое никогда не забыть. — Когда ты планировал вернуться в Сеул? — едва слышно спрашивает Чон, не перекрывая звука стучащего за окном осеннего дождя. Из-за непогоды на улице сильно похолодало, а в комнате, несмотря на позднее утро, стоит полумрак. — Завтра на раннем поезде, — ложась на чужую вздымающуюся грудь, отвечает омега. — А ты? — Сегодня вечером, — обнимая омегу за плечи и мягко целуя в макушку, говорит Чон. — Хочешь поехать вместе? Чимин затихает, обдумывая предложение. Вернуться в Сеул в комфорте, да ещё и с Чонгуком, но на несколько часов раньше или встать с петухами и трястись в душном или, напротив, в холодном вагоне с сумками, которые ему точно всучит папа. Однозначно первый вариант, о чём он и сообщает альфе. С одной стороны от Чимина, под его ухом, бьётся, поддерживая жизнь в его любимом, сердце Чонгука, с другой, идущий стеной дождь со сверкающими молниями, которые вспышками освещают комнату. Оба этих звука одинаково прекрасны и успокаивающи. Ровно всё в этом дне идеально, а может, просто Пак склонен идеализировать, ибо наконец обрёл того, кого ему так не хватало. Альфа успевает покинуть комнату Чимина вовремя, но всё равно ловит неодобрительный взгляд отца омеги, когда тот застаёт их, сидящих на кухне. Родители поздравляют сына, устраивают небольшой, исключительно в кругу семьи праздник, дарят ему любовь и внимание. Чонгук смотрит на это со стороны и чувствует сжимающееся в груди сердце. Необъяснимая тоска по тому, чего у него никогда не было, неожиданно накрывает. Его никогда не заботили праздники, он никогда не отмечал дни рождения, но всё это скорее от того, что он и не видел в этом смысла, а смысл как раз таки в людях, которые находятся в такой момент рядом. Ближе к вечеру Чимин начинает собираться, чтобы отправиться вместе с Чонгуком в Сеул. Когда они уже садились в машину, а родители провожали их, стоя за воротами дома, отец отправил омегу в салон, а сам отвел Чона в сторону. Чимин бросил из автомобиля настороженный взгляд на папу, а тот лишь пожал плечами, говоря, что и сам не слышит, о чём говорят альфы. Отец не выглядел так, словно угрожает, а Чонгук внимательно слушал и кивал на слова старшего. На удивление омеги, альфы обмениваются рукопожатиями, а после Чон садится за руль, отъезжая от дома. — Что он тебе сказал? — натягивая на губы улыбку и маша рукой родителям, спрашивает Чимин. — Сказал, что отныне я несу за тебя ответственность, и чтобы даже не думал исчезать, потому что он меня найдёт, — совершенно спокойным тоном отвечает альфа. Он тоже машет супругам, а когда они скрываются из поля зрения, берёт руку омеги в свою и коротко целует, прося того посмотреть на него. — Я защищу и их, и тебя, потому что те, кто дорог тебе, дорог и мне. Я не позволю, чтобы с ними что-то случилось. Обещаю. Тебе больше не удастся избавиться от меня, ты же понимаешь это? Чимин знает. Он знал это ещё в тот момент, когда сел в машину парней альфы и нажал на вызов. Именно тогда был официально вскинут белый флаг, но осознание поражения пришло раньше. Чимину понадобилось время, чтобы понять, что та пустота, что была в нём, никогда не исчезла бы. Она не смогла бы зарасти, исцелиться, её не смог бы заполнить кто-то другой, потому что нет другого. Всегда был только Чон. Он, как кусочек пазла, встал на своё место и его нельзя заменить. Никто другой бы не смог подойти, он особенный. Чимин выбирал между короткой жизнью с Чонгуком или длинной без него, но не учёл при расчёте множество факторов. Он не мог знать наверняка, что Чона ожидает именно та участь, какую омега пытался ему предсказать. Чимин также не мог быть уверен, что и сам проживёт долгую и счастливую жизнь, забывая, что в этом мире всё ещё существуют болезни, несчастные случаи и прочие повеления судьбы, которая уже давно проявила себя главной во вселенной. А самое основное, омега не учёл, что без Чона он в принципе перестаёт чувствовать вкус жизни. Всё это время он и не жил вовсе, он существовал. Его душа не дышала, чувства и глаза не горели, не было желаний или амбиций, был только автопилот, поставленные цели, очерченные границы, но не жизнь такой, какая она была с Чоном и какая есть сейчас. Чимин нашёл наркотик, слезть с которого без последствий не получится. Жизнь была прекрасна до его появления, но уже после, как раньше не будет. Этот контраст очевиден, ломка уже началась и она не закончится, будет продолжаться, пока омега не примет следующую дозу. Выхода нет, вылечиться не получится, да и не хочется. — Я приготовил для тебя небольшой подарок, не против заехать ко мне? — спрашивает Чон, когда они выезжают на оживлённую трассу. — Ты не должен был, — возражает Пак, ощущая, что день оказался слишком насыщенным на приятные моменты и получить ещё несколько будет слишком для его восприятия. — Я знаю, — переводя на омегу взгляд и беря за руку, говорит Чон. — Но я был бы рад вручить его тебе. Чимин не может отказаться. Погода за окном не меняется. Всё ещё серое небо, стучащий о железную крышу автомобиля дождь, струящиеся капли на лобовом стекле. В зеркале заднего вида Пак замечает следующую за ними уже знакомую машину — парни Чона возвращаются вместе с ними, сопровождая. — Ты сменил номер, — с укором говорит Чимин, неожиданно вспоминая, что не мог дозвониться Чону и именно поэтому ему пришлось одолжить телефон у альф. Когда омега набрал Чонгука, а женский голос ему сказал, что такого номера не существует, мир на секунду обрушился. Они обещали не пропадать, а в тот момент именно это и произошло. Пак был в другом городе, неспособный дозвониться Чону, когда впервые нуждался в этом, он попал в свой кошмар. Всё это время он держался довольно хорошо именно потому, что знал, где Чон, знал, как его найти и связаться, рядом были его парни, что говорило, что империя всё ещё существует. Эти альфы были что-то вроде связующего звена. В один момент сразу несколько ниточек оборвалось, Чимин тогда был несказанно рад своей наблюдательности и бдительности Чона. — Всего пару дней назад, — с нотками извинения произносит Чон. Ему тоже было неспокойно, что он потерялся для омеги в самый ответственный момент. — Я не собирался пропадать, — обещает альфа, читая то самое волнение в голосе Чимина. Дорога до Сеула оказывается удивительно короткой. Им было что обсудить за то время, что они не виделись. Чонгук не касался работы, от любых вопросов, касающихся его деятельности, альфа ускользал, говорил неопределенно, что было впервые. Чон всегда отличался прямолинейностью, что настораживает ещё больше, но Чимин не давил именно потому что Чонгук всегда был честен и его скрытности сейчас должно быть объяснение, которое Пак после узнает. От мысли оказаться снова в доме Чона начинали потеть ладошки, а сердце лихорадочно билось, внутри просыпалось неистовое желание. Воспоминания их первого и единственного раза только сильнее распаляли, заставляли нарастать ожидание и возбуждение. Когда Чимин переступает порог погруженного во мрак лофта, где даже по углам не горит свет, Чонгук приобнимает его со спины и закрывает рукой глаза, прося довериться ему. Предвкушающая дрожь пробирает тело, заставляя Чимина нетерпеливо елозить в руках альфы, ощущая твёрдую грудь за спиной и горячее дыхание в шею. Рядом крутился Бам, путаясь под ногами, лая уже куда внушительней, далеко не как щенок, но всё в той же игривой манере. Прежде чем Чонгук успевает открыть омеге глаза, тот улавливает витающий в комнате аромат виски и ликёра. Если в первом не было ничего удивительного, то вот второй тут точно не мог оказаться, только если… — С днём рождения, — раздаётся над ухом низкий и хриплый голос друга. Чон убирает руку, позволяя Чимину увидеть стоящего посреди тёмной гостиной Юнги, держащего в руках торт с горящими свечками, и Намджуна по правую сторону от него. На лице Мина играли блики от десятка огоньков, его глаза горели счастьем, на губах была мягкая улыбка. Прежде чем Пак успевает задуть свечи и погрузить комнату в кромешный мрак, он ловит восхищенный взгляд Кима, который обратил всё внимание на белокурого омегу. — Спасибо, — говорит Чимин, заключая в объятья того человека, без которого этот день нельзя было назвать по праву идеальным. — Это всё Чон, — шепчет в ухо друга Мин. Он продолжает относиться к Чонгуку с недоверием, называя его исключительно по фамилии. Поздравления говорит и Намджун, прежде чем в комнате вновь загорается свет, и Чимин видит небольшой стол, уставленный блюдами и бутылками с вином. День рождения оказывается насыщенней, чем когда-либо. Рядом с Чимином были те, кем он дорожил больше всего. С его лица не могла сойти улыбка, грудь разрывалась от полноты ощущений, лёгкости и наполненности одновременно. Хотелось парить и смеяться далеко не от вина, а, наконец, от той стабильности и счастья, что воцарились в его жизни. Омега огромными горящими глазами следил за каждым за этим маленьким столом. Они все сидели плечом к плечу, рядом крутился Бам, попрошайничая еду и внимание. В один момент Чимин устремил взгляд на друга и не смог не прыснуть. Юнги находится в своём мире. Он вроде слушает, кивает, но на самом деле далеко не с ними, Пак уже давно научился это распознавать. Мин сейчас в своём привычном жесте прижимает руку к лицу на манер куриной лапки, а языком проходится от одного до другого уголка губ, по верхнему ряду зубов и снова возвращается назад. Толкает его за щеку, что тоже является просто его привычным жестом. Но Юнги забывает, а скорее просто не понимает, что к такому привык только Чимин. Пак как в цирке. Он наблюдает за таким естественным Юнги, который вытворяет все эти непотребства, а после переводит взгляд на Намджуна, что находится в полнейшей прострации. Альфа безотрывно следит за движениями омеги, сглатывает, щурит глаза и пытается увидеть в глазах Юнги какой-то намёк на флирт, а когда не находит, морщится ещё больше. Ким заворожён, его грудь вздымается, а рука, что лежит на столе, сжата в кулак для самоконтроля. Чонгук перестаёт говорить, замечая, что его никто не слушает. Он обводит взглядом каждого, видя напряжённого друга, заинтересованного Чимина, что переводит взгляд с друга на альфу и обратно, и на Мина, который продолжает кивать, словно в его ушах вставлены невидимые наушники, и он на самом деле не ушёл в себя. Тишина затягивается, что заставляет Юнги поднять голову. Он моргает, наконец меняет своё положение, закрывает рот, пряча язык, который привлёк слишком много внимания. Тоже обводит всех присутствующих взглядом, начиная с Чонгука, что смотрит на него с долей уважения и одобрения, Мин не может не нахмуриться на это. Далее на Чимина, во взгляде которого находит игривость, что не вяжется с мимикой Чона. Но всё встаёт на свои места, стоит ему перевести взгляд на альфу напротив. Сидеть становится некомфортно, омега неосознанно ёрзает, вздрагивает и тяжело сглатывает. Взгляд Намджуна тяжелый, хищный, а эта их природная драконья форма делает его ещё более выразительным. Мин видит в них интерес, восхищение и вопрос. — Что? — снова переводя взгляд на друга, спрашивает Мин. — Почему вы все смотрите? Я молчал. — Ты молчал, но твой язык всё равно привлёк слишком много внимания, — прыскает Чимин, перекидываясь с Чоном насмешливыми взглядами, словно они знают какой-то общий секрет. Мин морщится, хочет уже снова возмутиться, что ничего не понимает, но переводит взгляд на Намджуна и видит, как тот проводит кончиком своего языка по уголку губ, чуть приоткрывая их, смотря на Юнги вызывающе. Омеге хватает всего секунды, чтобы понять, о чем говорил Чимин и почему они все смотрели на него. Он самовольно осознаёт, почему Ким выглядел таким взволнованно-поражённым. Омега хмыкает, улыбается одним уголком губ, вызывающе и с долей превосходства смотрит на Намджуна, но натыкается на ухмылку, а чары отскакивают, не пробивая броню. То что броню больше не пробить кажется только Юнги, потому что Ким уже побеждён и завоёван. Он сдался во власть этого омеги, когда только впервые ощутил его аромат, даже не зная, кому именно он принадлежит. Перестал сражаться, когда его захватили и пленили эти лисьи глаза, что чаруют каждым взмахом ресниц. Джуну кажется, он падёт на колени с раной в сердце, стоит ему хоть раз ощутить эти губы на своих с этим юрким, неконтролируемым язычком. Намджун никогда не проигрывал и уже тем более никогда не сдавался добровольно, но готов это сделать только ради одного омеги в этом мире, лишь бы ещё раз увидеть эту ухмылку на губах и глаза, блестящие превосходством. — Я выйду, — поднимаясь с места, говорит Юнги, забирая куртку и выходя на террасу. Он смутился и хочет сбежать от давящей обстановки привычным способом — покурить. — Я тоже, — следя за уходящим омегой, говорит Чонгук. Он шарит по карманам пиджака, находит всё необходимое и поднимается, готовый выйти на промозглый воздух, когда его окликают: — Это твоё, — кидая в Чонгука небольшим металлическим прямоугольничком, говорит Пак. Он всё ждал повода, когда бы мог вернуть тот ценный подарок, который сделал ему альфа в их последнюю встречу. Чимин не курит, но зажигалка стала его неотъемлемым атрибутом. Он носил её всегда и везде, крутил в руках, открывал, поджигал и всё по новой. Чон разжимает ладонь, в которую поймал что-то прохладное, и его глаза расширяются. Он переводит взгляд на Чимина, задавая немой вопрос, а тот только едва заметно кивает и отправляет вслед за Юнги, чтобы друг не мёрз один. Эта зажигалка была символом, неотъемлемой частью Чона и его истории, которую он отдал Чимину на сохранение. Чонгук надеялся, что Пак вернёт её, и оказался прав. Они все воссоединились. Когда Чон и Мин уходят, в комнате воцаряется тишина. Омега ладил с Намджуном, но никогда не было возможности поговорить о чём-то вот так, в ненавязчивой атмосфере. О чём-то помимо Чона, с которым сейчас всё наконец пришло в норму. — Я рад за вас, — первым нарушает молчание Ким с мягкой улыбкой и появившимися ямочками на щеках. — А я за вас, — зеркаля эту улыбку, говорит совершенно искренне Чимин. — Должен ли я сказать, чтобы ты не обижал его, иначе пожалеешь об этом? Джун с этого хрипло смеётся, переводит тёплый взгляд на спину Юнги, которую можно увидеть из гостиной, а после снова на Чимина. — Я бы никогда не смог обидеть его, — что чистая правда, к этому противоречивому омеге Ким испытывает самые глубокие, искренние и чистые чувства, какие только могли существовать в мире. — Но ты и сам знаешь, что он бы и сам мне это не позволил. Юнги ни за что не потерпел бы к себе снисходительного, холодного или грубого отношения. Несмотря на внешнюю отстранённость, в отношениях он всегда отдавался на максимум, чего требовал и от партнёра. Он не потерпел бы, чтобы им пользовались, всегда мог провести границы. Юнги не нужна защита, но рядом с ним всё равно находится один из сильнейших альф в городе, готовый положить к ногам истинного всё, что тот пожелает. — Знаешь, мне по началу казалось, что я тебе… — тоже глядя в спину своего друга, неуверенно и со смешком начинает Чимин, но Намджун его перебивает. — Мне тоже, — он хмыкает и смотрит на Чимина с озорством в глазах. Сейчас говорить об этом забавно, но тогда альфа считал себя каким-то неправильным и был в замешательстве. Думал, что ему нравится истинный его лучшего друга, его брата, человека, с которым они прошли всё дерьмо жизни. Ким тоже ощущал в запахе Чимина истинного, но всё оказалось куда проще. — Это всё из-за запаха Юнги на тебе. Вы тогда жили вместе и пропитались друг другом, — он снова хмыкает. — Чонгук был ближе к тебе во всех отношениях, он твой истинный и познакомился с Юнги практически сразу, поэтому смог разделить ваши запахи и не отвлекаться. А меня сбивала с толку эта ликёровая отдушка. Я буквально сходил с ума, не понимая, как ты можешь принадлежать нам обоим. Уже после, когда Намджун ближе узнал Юнги и их дружбу с Чимином, он подумал, что Мин специально оставлял на Паке свой запах, пытаясь таким образом защитить. Ликёр — не самый обычный аромат для омеги, его могут иметь и альфы, так что некоторых представителей сильного пола это могло отпугнуть. Учитывая, каким Юнги бывает дотошным по отношению к Чимину, это кажется вполне допустимым предположением. — С Юнги просто не бывает, — с нежностью говорит Чимин, смотря на террасу, где стоят два его самых дорогих человека, которые близки ему не по крови, но он с чистой совестью мог назвать их семьёй. — Этот лис даже здесь обвёл меня вокруг пальца, — говорит Намджун со смешком, растягивая губы в тёплой улыбке и показывая ямочки, которые пленили Чимина с первой встречи. Ким большой, опасный, даже угрожающий. Всегда серьёзен, напряжён, насторожен. Он не просто лучший друг главы мафии, он его правая рука, советник, партнёр и брат. В его глазах всегда холодный расчёт, только при виде Чимина он терялся, а позже и вовсе пропал, когда впервые заметил и учуял Юнги. Тогда всё встало на свои места. Пак не будет отрицать, что испытывал к Намджуну особую симпатию. Он не может объяснить её природу, но к Киму тянет так же, как в своё время его тянуло к Юнги. Может, всё дело в том, что истинные по-своему похожи. Если смотреть на это ещё глубже, то с самого начала именно Юнги водил Пака по всем тем местам, где позже омега встречал сначала Джуна, а потом уже и Чонгука. Именно Мин привёл Чимина в музей и на уличные гонки, где Пак встретил Намджуна и говорил с ним, а не с Чоном. А позже были встречи на юбилее университета и в клубе, куда снова привёл его именно Юнги. Если так подумать, то именно эту парочку всегда могла сводить судьба, а Чимин и Чонгук стали своеобразным побочным эффектом, как те, кто были рядом. Насколько судьба заинтересована в их союзе? Позволит ли она его? Это решать уже не ей. Чимин переводит взгляд на Чонгука, который интуитивно в этот же момент повернулся к омеге с мягкой улыбкой. Пак уже не отпустит этого альфу, не в этой жизни, захочет судьба того или нет. — Чонгук вряд ли расскажет тебе об этой стороне своей жизни, — снова начинает говорить Намджун, не поворачивая головы к Чимину, — но он избавился почти ото всех. После того, что случилось с тобой, он серьёзно настроился зачистить город от всех банд, чем и занимался всё лето. Все, кто когда-либо ощущал тревогу, знают это ни с чем несравнимое чувство. Сердце неожиданно сжимается, пропускает пару ударов, а затем начинает биться слишком быстро, и чтобы ты сам себе ни пытался внушить, оно не станет биться медленнее. В голове неожиданно возникает шум, тяжесть в груди мешает дышать, зрение невозможно сфокусировать. Чимину требуется пара секунд, чтобы снова заиметь возможность говорить. — Как он это сделал? — прокашливаясь, но всё равно едва слышно спрашивает Пак. Чимин знал, что на улицах неспокойно, но не мог предположить, что инициатором этого стал Чонгук и начал именно из-за него. Это не льстит, скорее пугает, потому что Чон и его люди в постоянной опасности. Но с другой стороны, если не сейчас, то это всё равно случилось бы позже. Кто-то бы захотел всю власть себе, такое всегда происходит, жадность завладевает каждым. Пак не может быть объективным, но он рад, что тем человеком, кто решил выдернуть чеку* оказался именно его истинный. По крайней мере, он знает, что Чон не сумасшедший, не помешанный и не тиран, каким мог оказаться кто-то другой. Этому должен был настать конец, таков исход всех преступников. Чимина не волнует никто, кроме Чонгука, а с недавних пор и Джуна. Только их безопасность. — Рукой закона, — поворачивая на омегу голову, говорит Ким с улыбкой. Судей можно покупать по-разному, кто-то это делает во благо бизнесу, они же — чтобы уничтожить его. Под их протекцией находится полиция, сенаторы, прокуроры и их семьи. Чон на них не давит, но и не даёт другим это сделать, он сам с недавних пор понял, каково это, когда тебе есть что терять. Это стало спусковым крючком. Они давно планировали и понимали, что освободят страну от наркотиков, но в один момент оба поняли, что ждать больше нельзя. В одну ночь была совершена облава сразу на три крупные банды. Никто этого не ждал, к ним просто заявились домой, на склады, конфисковали всё, что только можно, поймали всех, кто пытался бежать, и изъяли товар, что уже был на улицах по пути к клиенту. Если всё так просто, то почему никто не сделал этого раньше? Потому что не просто. Чон долгое время проверял сначала всех в полиции, выискивая тех, кто не продался, таких было немного, но достаточно, чтобы иметь с ними дело. После создали целый отдел, казалось, все они там мелкие сошки, но как бы не так, ибо главным был в нём сам Чон Чонгук. Полиция не могла добраться туда, куда имел доступ Чон. Полиция не могла собрать доказательства, улики, что имели бы достаточное основание для ареста глав банд. Первыми, на кого начал копать Чон, были сами копы. Помимо тех, кого держали практически в заложниках, были и те, кто находился в доле с улицей. Они сливали мафии информацию о рейдах, операциях, как и под кого копают, фабриковали доказательства или уничтожали их. Живущих там, под вуалью закона, было даже больше, чем за её пределами. После пошли уже сами группировки. Чон слил каждого члена каждой банды, не пропуская ни одного барыгу. Он собирал материал долгие годы, отчасти подставился где-то и сам. Он тоже не выйдет сухим из воды, но ему плевать, в этом и состоял его план — ослабить и сдать. Чонгук вручил в руки полиции всех. Всех, кроме Ма. С ним и его людьми, что были тогда на складе, он разобрался сам. Долго, мучительно и с особым удовольствием. Они долгие годы жили на улице, выживали, поднимались по этой криминальной лестнице, а когда достигли пика, осознали, что наверху не так уж и уютно. Там холод, одиночество и снуют дикие звери, готовые перегрызть глотку, стоит только ослабить бдительность. Когда Чимин уехал, Чонгук усадил напротив себя Намджуна и серьёзно поговорил с ним. Рассказал о плане, о том, что от одного из их бизнесов придётся отказаться, и причины, по которым он готов это сделать. Чонгук не желал жить в двух разных мирах с истинным. Он больше не хотел быть в том, где на улицах царят убийства, где оружие в руках детей, где его омега может однажды не вернуться домой или он к нему. Будущее, в котором в их жизнях появилась любовь, неожиданно настигло обоих. Они получили от наркотиков всё, что хотели. В их руках по-прежнему город, только без белой смерти. Они всё ещё имеют влияние, но нет тех, кто бы смог на него посягнуть. Были те, кто избежал рейдов. Именно из-за них на улицах стало беспокойно. Остались шестёрки, которые без надзирательства папочек, обезумевшие и испуганные, метались, как крысы, не зная, как спастись из ловушки, но и их уже всех отловили. Чонгук и Намджун отстроили наркоимперию, прогнули криминальные верхушки под себя, будучи ещё мальчишками, но сделали они это лишь с одной целью — уничтожить после. Настоящая месть — быть сильным. Они так и сделали: стали самыми сильными, отомстив за детство в приюте, в колонии, за жестокость улиц; уничтожили и собираются возродить город, в котором смогут растить детей с теми, кого наконец обрели. Детей, которые не будут знать, что такое смерть, которым не придётся вырасти слишком быстро, которым не придётся защищать себя, потому что дети не должны этого делать. Они в своё время не должны были жить такой жизнью. Их не спасли взрослые, а они спасут. Каждого ребёнка. Своего, чужого, неважно. Они не допустят, чтобы кто-то прошёл их путь. Это не то, чем стоило гордиться. Это не та жизнь, какой должны жить невинные души, которым нужно превратиться в пепел, чтобы просто дожить до своего совершеннолетия. Они оба приняли это решение и не жалеют. Их цель, стремление длиною в десяток лет наконец принесла свои плоды. Им есть ещё куда расти, но этот мир чище и лучше того, что был раньше и пока есть время, они его сделают ещё совершеннее. Когда Чонгук и Юнги возвращаются, то застают огромные глаза Чимина, смотрящие на Чона с уважением, благоговением и благодарностью. Омега ничего не говорит, он просто не может отвести взгляда от альфы весь вечер, желая обнять, прижать к себе, поцеловать и сказать, как же он им гордится. Джун и Юнги покидают лофт через несколько часов. На город уже опустилась ночь, но мафии нет, просыпаться некому. Ким отвозит своего истинного домой, впервые касаясь манящих губ своими на прощание. Чонгук в полумраке гостиной прижимает своего мальчика ближе, получая от того ту самую благодарность и слова восхищения, которые никто и никогда ему не дарил, мягкие поцелуи, которые превращаются в нечто большее. То, что происходило между ними в ту ночь, не было похоже на секс, это был акт поклонения. Чонгук осыпал тело Чимина бесконечным количеством поцелуев, ласк, прикосновений. Он дарил любовь всему, до чего мог дотянуться, чего мог коснуться губами или языком. Омега изнывал под ним, терялся в этой нежности, ощущениях, своей же чувствительности. Его сознание в тот момент находилось не в комнате, оно было где-то за её пределами, парило над телом, ибо невозможно было оставаться в здравом рассудке. Чонгук никуда не торопился. Он делал всё нарочито медленно, смаковал вкус чужой кожи, усиливающийся запах феромонов, отклики тела, как оно содрогалось под его руками, как голос омеги становился выше, дыхание тяжелее, стоны громче. Никто из них не пытался прийти к разрядке, никто не преследовал оргазм, только чистое удовольствие от того, как тело прижато к другому телу, как губы соприкасаются, как голод, накопившийся за долгие месяцы, постепенно угасает. Но никогда не исчезнет, они будут одержимы друг другом всегда. В их первую ночь Чонгук не смог исследовать Чимина так, как того хотел из-за жажды, сегодня он решил это исправить. Выцеловывал рёбра омеги, его грудь, спускался до тазовых косточек и снова поднимался, ища те места, прикосновения к которым заставляли мальчишку под ним елозить, биться в судорогах удовольствия, молить остановиться, но одновременно с этим не делать этого. Всего лишь касания к доведённому до изнеможения телу заставляло омегу практически кончать, но всё равно льнуть ближе, идти в чужие руки, подставлять себя, тереться, прося о большем. Когда Чон перевернул омегу на живот, устроился в его ногах и опалил горячим дыханием мягкую кожу на ягодицах, Чимин вздрогнул, задержал дыхание и уткнулся носом в подушку. По телу пробежала дрожь, нервы натянулись лишь от лёгкого касания губ альфы к ягодицам. Ещё никогда Пак не чувствовал себя таким любимым и желанным, ещё никто и никогда не дарил ему столько любви, не говоря о ней, а только даря прикосновения, выражая её нежностью. Его изучали, ублажали, дарили то, чего не могли дать всё время до этого. Чон словно пытался восполнить утраченное время, наверстать то, чего оба были лишены. Чонгук был жесток. Об этом думает Чимин, когда прикусывает край подушки, душа изнемогающий стон, толкаясь пахом в хлопковые простыни, получая хоть какое-то трение, прогибая спину, крутя призывно бёдрами, чтобы получить больше. Но ему не дают. Чон миллиметр за миллиметром покрывает поцелуями ягодицы омеги, тут же выводя невесомые узоры пальцами, проходясь языком по ложбинке, играясь с колечком, толкаясь в него. Он покрывает поцелуями поясницу, кусается, но делает это не для того, чтобы оставить следы, а чтобы пройтись зубами по чувствительной коже, пустить по ней мурашки и заставить омегу стонать, ныть, просить о большем. Он делает всё настолько медленно и тягуче, настолько самозабвенно, что не остаётся сомнений, что он ловит с этого величайшее удовольствие, даже несмотря на то, что ещё ни разу к себе не прикоснулся. У Чимина звенело от напряжения всё тело, он дрожал. Мимолётное касание после такого количества ласк на чувствительной коже отдавалось спазмом внизу живота. Он терялся в ощущениях, мыслях. Тело уже не слушалось. Он был готов кончить только от того, как Чонгук нарочито медленно шёл поцелуями вверх по его позвоночнику, прикусывал лопатки и плечи, обжигал горячим дыханием шею и щёку, повторяя всё по кругу. Альфа тёрся членом о ложбинку между ягодиц, каждый раз задевая головкой колечко мышц, но не входя в него. Он лишь наблюдал, толкался навстречу бёдрам Чимина, который приподнимал свои, чтобы усилить это ощущение. Чонгук прикусывал загривок, линию роста волос, вжимался телом в тело омеги, сокращая между ними расстояние и прижимая Пака к матрасу. Он выдыхал горячий воздух в покрасневшее ухо, целовал за ним, проводил языком по шее, сжимал кожу зубами. Практически пожирал его, повторял каждое действие десятки раз и не уставал. Он питался лишь тем, как омега под ним с каждой секундой всё ближе и ближе подходит к разрядке, когда они ещё не приступили к самому интересному. Казалось, что ласки продолжались часами. С каждой минутой Чон становился всё изощрённей, находя способы и места, прикосновения к котором заставляли Чимина двигать бёдрами, потираясь о простыни членом интенсивнее, подавать голос чаще и громче. Чонгук касался сразу нескольких чувствительных мест, дразнил, увеличивая напор, а после останавливался, переходя к другому и повторяя всё вновь и вновь. На теле омеги не осталось родинки, которая не была бы зацелована, не было места, к которому не прикоснулись бы влажные губы или крепкие руки, а иногда и всё вместе. Когда Чон наконец развернул омегу вновь к себе лицом, Чимин припал к раскрасневшимся губам, жадно целуя их, толкаясь языком, прикусывая, передавая то желание, что кипело в нём и нарастало с каждой секундой, распаляя нервы от невозможности вырваться. Чонгук каким-то образом всё это время умудрялся водить омегу по тонкому краю, когда оргазм был уже невероятно близок, но до него невозможно было дотянуться. — Пожалуйста, Гук, — канючит омега едва слышно, выдыхая в губы напротив и толкаясь бёдрами вверх, проходясь налившемся кровью стволом по истекающему смазкой члену альфы. Жалобный тон со срывающимися нотками, слезящиеся глаза и возбуждение, которое даёт о себе знать, ничего из этого уже невозможно игнорировать. Чон достаёт из прикроватной тумбочки презерватив, раскатывает по члену и приставляет головку к растянутому от многочисленных ласк входу. Ничего не меняется. Он двигается по-прежнему слишком медленно, размеренно, следя за тем, как живот омеги напрягается при каждом глубоком толчке, как из груди с шумом выбивается воздух, а из уретры вытекают капельки смазки. Внутри всё горит. Чимин стал таким чувствительным и изнемогающим, что откликается на самые простые движения Чона, даже когда тот не задевает простату. Удовольствие затапливает тело до краёв, оно разливается по венам, ударяет в голову. Даже несмотря на то, что темп медленный, ощущение заполненности и стимуляция мягких стеночек подводят к оргазму всё ближе, кружа голову, заставляя конечности неметь. Чимин неконтролируемо сжимается, заставляя Чона рычать из-за узости и набирать быстрый темп. Чонгук и сам начинает преследовать оргазм. Всё то время, что он следил за изнывающим от его ласк омегой, член пульсировал и наливался кровью, но он был полностью сосредоточен на Чимине, что даже какое-то время не замечал, как сильно возбудился сам. Стоило оказаться в горячем теле, ощутить его узость, коснуться губ омеги своими, утонуть в шоколадного цвета глазах, которые переполнены желанием, восхищением, любовью и страстью, как все рычаги срывает. Он продержался действительно долго и был самонадеян, раз решил, что сможет рядом с Чимином, рядом с истинным сдержаться. Усилившийся аромат кокоса, который смешался с его собственным ароматом миндаля, создаёт пьянительное сочетание, туманящее мозг. Внутренние звери в такие моменты выходят на первый план, инстинкты берут верх, и именно они сливаются на пике, пропитываясь друг другом, упиваясь, воссоединяясь, как когда-то были целостны. Оргазм для обоих становится оглушительным. Чимин кончает много и громко. Тело ещё долго содрогается в отголосках удовольствия, и даже мимолетные прикосновения Чонгука, когда тот пытается обтереть его, ощущаются слишком интенсивно, заставляя омегу закрываться и уворачиваться. Лежать в чужих руках, слыша ритм сердца под ухом, осознавать, что рядом тот, кто никогда не оставит, не обидит, рядом с кем тревоги отступают, что это тот единственный, рядом с которым существует понятие «жизнь», одновременно окрыляет и пугает. Чимина вновь настигает мысль об их уязвимости. Снова настигает страх потери, потому что он уже пережил пробную версию этого момента и не готов повторять его снова. Он не согласился бы на это, несмотря ни на что больше никогда. Им не нужно говорить о своей любви, они её чувствуют. Им не нужно говорить, что они не оставят друг друга, что они теперь навсегда и навечно. Оба это и без слов знают. Стены между мирами разрушены, они живут сейчас в одном, который будет становиться только лучше. Единственный страх, который существует — страх потерять навсегда, но сами они этого больше не сделают. Чонгук прижимает ближе своё сокровище и понимает, что именно этот омега является его наградой за те страдания, которые он терпел половину жизни. Именно к нему он шёл. Только его должен был встретить и защитить, уберечь. Для него создать новый мир, вспомнив изнанку того, в котором пришлось жить самому. Он и Намджун, они сами написали свою историю, стали успешными, наплевав на всех, кто был недоволен. Они не святые и будут гореть в аду, если тот существует. Но пугает ли он их, когда они прошли ад тут, будучи живыми? Нет. Их не пугает ни тюрьма, ни смерть. В первой они уже были, вторая при их деятельности, всегда рядом, с чем уже смогли смириться. Их это не пугало, пока они не встретили своих истинных и не осознали, что, оказывается, всё это время не боялись, потому что и терять было нечего. Они уже были и нищими, и голодными, и побитыми. А вот любящими и любимыми не были. Они смогли ощутить дружбу, что стала их благословением, но даже она не идёт ни в какое сравнение с истинностью. После того, как, казалось бы, безжизненное сердце начинает, наконец, сумасшедше биться, они осознают, что наркотик — это вовсе не тот белый порошок, что они толкали в клубах. Настоящий наркотик невозможно купить за деньги. Его невозможно скурить, снюхать или загнать в вены. Их наркотик — это их омеги, потеря которых, кажется, сломает обоих. Ничто и никто не могло остановить их в этой жизни, но два хрупких маленьких тельца с такими разными характерами смогут уничтожить двух альф, что пережили всё самое худшее на земле. Стоит ли любовь того страха и той уязвимости, что они испытывают? Да.