Глава 4
3 января 2022 г., 13:00
«Отчим его, конечно, борщит, но думаю, это скорее от безысходности, — делился своими догадками о странностях поведения Леви Аккермана Ханнес — пожилой шофер, едва Микаса, улучив момент, рискнула пообщаться на отвлеченные темы с местным персоналом, преследуя цель получить наиболее полный и непредвзятый взгляд о людях, с которыми жила теперь в одном доме. — Там парень такое выписывает, дай бог… Хамоватый и невоспитанный. Упустили его, и разговорами там не поможешь. Нужны жесткие меры…»
И это был ещё самый адекватный ответ, который ей пришлось тогда услышать. Ответы остальных её, мягко говоря, шокировали, из-за чего у неё сложилось мнение, будто она слишком много на себя взяла, сомневаясь, что у неё вообще получиться повлиять на этого человека.
«Леви Аккерман — самое настоящее чудовище. Полный неадекват. Делает, что хочет, ни во что никого не ставит. Услышат о нем ещё не раз».
В таком же духе отозывался о нем и механик гаража, ничего не утаивая от неё:
«Там вся семейка неадекватна, только Кушель производит впечатление вменяемой женщины, но как ей удается жить в такой несносной атмосфере, об этом я не имею ни малейшего понятия. А её сын… Сразу видно, что очень проблемный и невоспитанный парень. Нет у него уважения к старшим…»
— Мой сын очень своеобразный человек и трудно уживается с людьми, — перебирая вещи, заявила однажды Кушель, чтобы не сказать о нем прямо: «больной на всю голову», именно так объясняя его капризное поведение. — Мы с мужем стараемся научить его уважительней относиться к людям, но он отказывается нас слушать, привыкнув делать все по-своему. Поэтому я очень надеюсь, что ты войдешь в наше положение и с пониманием отнесешься к моей просьбе.
Микаса вопросительно уставилась на неё.
— Я была бы рада, если бы ты с ним подружилась и помогла ему наладить отношения с людьми, — пояснила ей женщина, настаивая на своей просьбе, — потому что Леви привык наживать себе только врагов, а в друзьях у него — одни маргиналы, от которых ему надо держаться подальше. Так что с тобой, я уверена, он будет вести себя иначе. — Вынув после этого из шкафа пару своих платьев, отмечая вслух, что у них практически одинаковые размеры, она вручила ей одно из них, заявляя, что это её подарок.
— Хорошо, я попробую поговорить с ним, — внимательно выслушав её, ответила Микаса, приподнимая слегка свои волосы и позволяя ей застегнуть на шее кулон. Но слабо себе представляя, как ей вообще придется взаимодействовать с её взбалмошным сыном, в тот момент она была готова пообещать Кушель что угодно, очарованная выбором платьев, большая часть которых перекочевала в её гардероб.
Микаса не любила кому-то что-то обещать наверняка, но эта женщина, используя собственные методы воздействия на людей, сумела найти к ней подход, утверждая, что с момента её переезда к ним, в этом доме все изменилось. В лучшую сторону. И Леви больше не буянит. А совсем недавно он даже начал возвращаться домой почти трезвым и не таким накуренным, как раньше.
Она видела во всем только положительные изменения, не подозревая, что сама Микаса за всю эту неделю так и не перекинулась с ним словом, не считая случайных столкновений на кухне, где Леви вел себя подобно настоящей скотине, по-прежнему относясь к ней, как к пустому месту, если не хуже. Во всяком случае так она могла трактовать его равнодушие и попытку любой ценой избежать с ней столкновения не только дома, но и в вузе. Но продолжая сталкиваться с ним где попало, наблюдая за его снобистской манерой поведения, в один прекрасный момент Микаса осознала, что все может оказаться гораздо серьёзнее, чем это могло выглядеть на первый взгляд.
Тщетно она надеялась, что его отношение к ней изменится в лучшую сторону и постепенно «оттаяв», он перестанет относиться к ней как к отбросу общества. К пущему её разочарованию ничего подобного не произошло. Аккерман продолжал её игнорировать, корча из себя недотрогу вторую неделю подряд. Причем ситуация не менялась даже во время совместных посиделок на кухне. Хотя ели они вместе редко. Точнее никогда. Но иногда возникали моменты, когда Микаса приходила на кухню и садилась за стол, когда Леви только начинал свою трапезу, и постоянно зависая на телефоне, он мог растянуть этот процесс на добрых полчаса, так что не в состоянии терпеть, когда он закончит с телефонными переговорами и освободит для неё стол, она как ни в чем не бывало садилась рядом, пододвигая к себе столовые приборы с чистой тарелкой.
За все то время, что они пересекались в доме, он так и не соизволил с ней заговорить. А когда она как бы невзначай просила его передать ей чашку или что-нибудь ещё, до чего не могла дотянуться, специально отворачиваясь от неё, он делал вид, будто совсем не её слышит, целиком и полностью поглощенный просмотром развлекательных видео в социальной сети на смартфоне, что не могло не бесить.
В её понимании подобный жест пассивной агрессии было верхом невежливости и невоспитанности по отношению к ней. По её мнению парень не должен был так себя вести в присутствии девушки, но для Аккермана правил хорошего тона как будто не существовало. И считая себя почему-то избранным в этом плане, он был уверен, что ему их придерживаться не было нужды. Поэтому заваливаясь на кухню пораньше, чтобы избежать её общества, стоило ей переступить порог помещения, как попробовав пару ложек любого блюда, он все бросал и уходил прочь, лишь бы не оставаться с ней наедине в столь замкнутом пространстве.
Привыкнув есть в одиночестве, Леви не собирался менять своих привычек даже с момента появления в их доме этой девушки, которой его мать почему-то оказывала повышенные знаки внимания. И настроившись искренне поговорить с ним по душам, как обещала, Микаса то и дело натыкалась на глухую стену его равнодушия, не в силах её разрушить.
Научившись со временем отпускать одну за другой неприятные ситуации, она привыкла есть на кухне в гордом одиночестве, втайне радуясь, что этот тип как будто продолжает оказывать ей услугу, заблаговременно избавляя её от необходимости созерцать свою недовольную физиономию за столом. В противном случае в его сторону от неё постоянно бы что-то прилетало. Будь то крышка от сковородки или что-нибудь ещё, потяжелее. И заранее пообещав себе направить его на путь исправления, со временем Микаса начала сомневаться, что у неё вообще получится взаимодействовать с этим эгоистом, не спешившем пускать её в собственную жизнь. И чтобы получше разобраться с ситуацией, и понять, с чем именно ей придется «работать», она приняла решение пообщаться для начала с местным персоналом, а там, получив хоть какую-то толику информации, прикинуть для себя, стоила ли эта игра свечей.
Перебирая свои платья, большую часть из которых она собиралась отдать этой девушке, Кушель Аккерман поймала себя на мысли, что сейчас в какой-то степени исполнилась её давняя мечта. В отличие от нынешнего мужа, мечтавшем о наследнике, она всегда хотела, чтобы у неё была дочка, которую можно было красиво одевать, причесывать и всячески баловать, чего нельзя было, к примеру, делать в отношении сына, чтобы не вырастить из него впоследствии феминное существо мужского пола, не имевшее впоследствии ни малейшего понятия о том, как должен вести себя в обществе настоящий мужчина. И прекрасно осознавая, что воплотить свою мечту в силу возраста у неё уже вряд ли получиться, едва в их доме появилась эта девушка, весь свой нереализованный потенциал в данной сфере она выплеснула на Микасу, окутав её таким вниманием и заботой, которых она не получала даже от собственной, и ныне покойной матери.
Мало того, Кушель была не против видеть её в качестве своей будущей невестки. И надеясь, что со временем эта девушка перестанет наведываться к своему отцу, женщина мечтала втайне, чтобы Микаса осталась у них навсегда, а потом и вовсе вышла замуж за её сына, тем самым продолжив род Аккерман, ведь судя по её фамилии, она и сама принадлежала к этому клану, значит Леви не было нужды брать в жены другую девушку.
Схожие по финансовому положению семейства Стохесса не горели желанием связываться с этой скандальной семейкой. И прекрасно понимая, что никто из них не отдаст в будущем своих дочерей за её сына, (уж слишком много неприятного сделал в свое время её муж конкурентам по бизнесу), Кушель начала заблаговременно присматривать для Леви «невесту» из более простой, но с хорошей репутацией семьи, потеряв всякую надежду породниться с кланом из более респектабельного сословия.
Их семейка уже давно находилась в черных списках местной элиты, пребывая в двух шагах от настоящего бойкота. И переживая, как бы её единственное чадо не осталось в будущем без супруги, Кушель заранее позаботилась об устройстве его личной жизни, стараясь не афишировать подлинную причину пребывания в их доме дочери её лучшего друга.
На тот момент женщине было уже плевать, как будут обстоять дела с приданым их будущей невестки. Главное, чтобы она оказалась воспитанной, не обделенной привлекательной внешностью, с хорошими манерами девушкой, желательно девственной и целомудренной, что на фоне вопиющей разнузданности общества Стохеса было редкостью. Микаса Аккерман в её понимании прекрасно подходила на эту роль. И преследуя цель ненавязчиво очаровать эту девушку и выбросить из её головы все мысли о возвращении к прежнему образу жизни, она делала все возможное, подталкивая её к своему избалованному чаду, которое могло ужиться далеко не с каждой пассией.
Прослыв достаточно проницательной девушкой, Микаса даже не подозревала о том, что на самом деле происходило в голове у этой женщины, пассивно манипулировавшей ею на свой лад. И принимая её знаки внимания за обычный акт доброты, она была готова пойти ей навстречу, пообещав поговорить с её сыном, который по-прежнему отказывался идти с ней на контакт. Если не считать их недавнего столкновения, произошедшего в довольно пикантных условиях.
Леви как раз возвращался из душа, разговаривая по телефону. На парне из одежды было одно лишь полотенце. Погруженная в свои мысли, Микаса спокойно направлялась в свою комнату, собираясь готовиться ко сну. Повернув за угол, она почувствовала интуитивно, что сейчас собьет кого-то с ног, и, постаравшись немного замедлить свой ход, машинально выставила вперед свои руки, коснувшись ноготками холеного тела Аккермана, который обсуждая что-то по телефону в своей привычной саркастической манере, застыл в пару миллиметрах от неё, чуть не уронив при этом свой гаджет на пол.
Прямого столкновения им, к счастью, удалось избежать. Но все же успев почувствовать её ладонь на своей груди, перестав на миг разговаривать по телефону, он уставился на эту девушку так, будто она совершила какое-то святотатство, рискнув дотронуться без позволения до его гладкого, лишенного накануне всякой растительности и приятно пахнувшего тела, от которого его бывшие любовницы были без ума. Он даже нынешней своей пассии Хистории Райс не разрешал касаться себя «драгоценного» без особой на то необходимости, а тут такое.
Непроизвольно скользнув взглядом по телу Аккермана, как будто только сейчас осознав, к кому она соизволила прикоснуться, Микаса резко отдернула назад свою ладонь, будто её ударило током. И ожидая самого худшего поворота событий, была немного шокирована, когда этот сноб, вместо того, чтобы наброситься на неё с ругательствами, (почему-то она ожидала от него именно такой реакции), как-то странно покосившись на неё, прошел мимо с таким видом, будто происшедшее не заслуживало особого внимания. И все ещё чувствуя прикосновение её прохладной ладони с наманикюренными пальцами на своем теле, Аккерман как ни в чем не бывало поднес к своему виску телефон, возобновляя прерванный разговор.
Быстро опомнившись, Микаса бросилась прочь, и, чувствуя, как её лицо вновь покрывается легким румянцем, мысленно ругала она себя за допущенную опрометчивость. У неё просто не укладывалось в голове, что она только что соизволила дотронуться до почти обнаженного тела этого придурка, который наверняка успел расценить её жест как попытку подкатить лично к нему, специально выжидая момент, когда он выйдет из душа. А ведь на самом деле она ничего такого делать не собиралась, но разве этому типу что-то докажешь?
Она просто спешила в свою комнату, а он возник на её пути совершенно случайным образом. Но с той поры Микаса старалась больше не носиться по дому с оголтелой скоростью, так и норовя сбить кого-нибудь с ног. И если подобная ситуация могла повториться, она сильно сомневалась, что в следующий раз он будет держать свои эмоции при себе. Но представляя себе, что могло бы произойти, если бы она и вправду в него врезалась, Микаса испытывала странное волнение, снова и снова возвращаясь в мыслях к этому эпизоду. И воскрешая в памяти оголенную верхнюю часть его тела, испытывала странное возбуждение, стараясь лишний раз не думать о том, что скрывалось у Аккермана под полотенцем, ощущая себя при этом извращенкой. Особенно если учесть, что ранее ей не приходилось так близко находиться рядом с полуобнаженным парнем, чей характер, впрочем, оставлял пока желать лучшего.
***
Эта учебная неделя пролетела для неё как одно мгновение. И давно свыкнувшись с изменениями в собственной жизни, за это время Микаса успела освоиться в новом коллективе, как будто прошлого колледжа для неё уже не существовало. Да и помнила она его довольно смутно. В первый день пребывания в новом учебном заведении ей многое было незнакомо. В частности, месторасположение аудиторий, где должны были проходить лекции и практические занятия. И чтобы окончательно не потеряться в многоэтажном здании университета, ей приходилось периодически обращаться за помощью к своим одногруппникам, расспрашивая их о месторасположении той или иной аудитории, если по какой-то причине она не могла отыскать их сама. Правда стоило ей однажды попросить немного медлительного Конни Спрингера и застенчивого Армина Арлерта провести её в буфет, вместо того, чтобы показать ей маршрут, смущенные парни ушли в библиотеку, оставив её в коридоре совсем одну. А когда об этом узнал их куратор Эрвин Смит, то обоим задал хорошую трепку, стерев парней в порошок своим замечанием: «М-да, «хорошие» из вас получатся кавалеры! Бросили одногруппницу в коридоре, даже не удосужившись объяснить ей дорогу в буфет, а ведь могли бы сами её туда провести!» Со стороны эта ситуация выглядела комично, но напуганному тогда до чертиков Армину было явно не до смеха. — Я давно заметила, что когда к доске выходит отвечать Арлерт, Рико Брженска всегда на него кричит, — отметила Энни Леонхарт, пытаясь разрядить немного обстановку в аудитории перед началом лекции. — А со Спрингером она, значит, не кричит? — развивая эту тему дальше, отозвался Аккерман, подразумевая, конечно же, что-то совсем другое, преимущественно эротического характера. Он до сих пор не мог простить этой преподавательнице попытки выгнать его с лекции, когда он заявился в аудиторию накуренным, начав нести всякий бред. И глядя на него сейчас, сиявшего от собственной находчивости в плане нелестных высказываний в адрес ненавистного преподавателя, Микаса поняла, что это было лишь началом его мести Рико Брженской, не подозревавшей о скандальном нраве нерадивого студента. Присутствовавший в аудитории Эрен Йегер также посмеялся с его шутки, но слишком поздно заявившись в прошлый раз на занятия, при виде новой преподавательницы не сразу понял, куда попал. И решив, что вновь перепутал аудиторию, уже хотел было развернуться и уйти, но был тут же остановлен окликнувшей его Миной Каролиной. Так что столкновение в тот момент с Рико Брженской, в частности, выяснение истинной причины его опоздания на лекцию стало истинной проверкой на прочность его нервной системы. С подозрением покосившись на его сумрачный прикид, акцентировав свое внимание на его черной водолазке с надписью «Deasy» посередине, она все же пустила его в аудиторию, предупреждая, что это был единственный и последний раз, когда она разрешает ему присутствовать на своих занятия в «кладбищенском» наряде, даже не догадываясь, что это был его повседневный стиль. И искренне недолюбливая эконометрию со статистикой, Йегер предпочитал не ходить на её занятия, умудряясь при этом сталкиваться с ней, где попало, несмотря на все принятые накануне меры. И натыкаясь на преподавательницу в момент, когда ему надо было срочно отбыть для решения отцовских вопросов, он пришел к выводу, что судьба делала всё возможное, чтобы именно он как раз больше всех и попадался ей на глаза, с невинным взором придумывая версии своего отсутствия, приплетая даже выдуманные заболевания своих ближайших родственников. Особенно пользовалась популярностью версия о тяжелобольном «дедушке под капельницей», которого, по собственному признанию Эрена, нужно было регулярно посещать, пропуская при этом почему-то именно лекции по статистики и эконометрии. И если бы не проведенное накануне расследование самой Рико Брженской, загоревшейся желанием лично провентилировать вопрос, посвященный состоянию здоровья его родственников, окончательно попутав берега, Йегер «уложил» бы под капельницу почти всех своих родных, не испытывая ни капли стыда за откровенную ложь. Однокурсников его «версии» с прогулами очень развлекали. И поражаясь уровню актёрского мастерства этого парня, они просто ждали, что он придумает ещё, когда версия с больными родственниками изживет себя, начав вызывать подозрения не только у декана, но и у самого ректора вуза — Николая Лобова. Так что мечтая в один прекрасный момент поставить напротив фамилии Йегера какую-то другую отметку, кроме буквы «н», заявившись в тот день аудиторию для чтения собственной лекции, Рико Брженска была ни капли не удивлена, не обнаружив этого парня на месте. Впрочем, сегодня в аудитории её ждал другой «сюрприз», никоим образом не связанный с отсутствием на лекции вечно опаздывающего Йегера. Достав невесть откуда длинную иглу, Леви Аккерман в два счета зафиксировал её на сидение преподавательского стула, чтобы Рико Брженска могла запросто на неё сесть, не разглядев в лучах мартовского солнца блеска нержавеющей стали. И стоило ему покончить с этой процедурой, как не на шутку испугавшись последствий его розыгрыша, Мина с Сашей принялись отговаривать его от этой затеи, на что сам Аккерман, удивляясь переменчивости настроя девочек, в открытую заявил, что ничего страшного с ней не произойдет. И даже если она соизволит сесть на этот стул, все равно ничего не почувствует. — Я уже столько раз подбрасывал эти иглы своим преподавателям в колледже… На удивление, никто из них не пострадал, — заявил он, как ни в чем не бывало возвращаясь на место. Пожав плечами, Мина лишь удрученно вздохнула в ответ. Спорить со столь упрямым одногруппником ей не хотелось, но то, что он затеял, решив разыграть их преподавательницу, несло серьёзную угрозу её здоровью, а им добавляло лишних проблем. Тем не менее убирать иглу с сидения никто не спешил. И едва на горизонте замаячила фигура Рико Брженской собственной персоной, затаив дыхание, окружающие стали ждать дальнейшего поворота событий, надеясь, что она все же успеет обнаружить иглу на сидении до того, как рискнет водрузить на него свой зад. Подойдя к столу, женщина слегка сдвинула в сторону расположенный рядом стул, как вдруг её лицо исказила гримаса ужаса. Обнаружив иглу, она рывком вытащила её из обшивки сидения, и, с демонстративным видом вытянув вперед свою руку, показала эту находку на всю аудиторию, как будто это могло на что-то повлиять. — А это ещё что такое?! — не на шутку вспылив, осведомилась она, сверля яростным взглядом студентов. — Кто додумался подсунуть мне иглу? Оцепенев от ужаса, те пристально следили за ней, боясь лишний раз пошевелиться. Все знали, чьих рук это дело, но сдавать Аккермана никто не спешил, делая вид, будто их это не касается. Занятая рассматриванием фотографий на своем аккаунте, Микаса не сразу поняла, что происходит, и почему Рико Брженска, брызгая слюной, ругается так, что казалось, еще немного, и из окон вылетят все стекла. Подперев подбородок ладонью, она просто ждала окончания этого спектакля, уверенная, что без вмешательства Леви здесь не обошлось. Придав своему лицу отстраненное выражение, тот следил за ней вместе с остальными, ничем не выдавая своей причастности к инциденту. Так что если кого и можно было заподозрить в совершении данного поступка, то уж точно не его. Первыми попали под раздачу, разумеется, Йегер с Конни Спрингером. И как эти двое не пытались убедить её в обратном, вспомнив, что отец одного из них работает врачом в детской поликлинике, а значит, имел доступ к шприцам и иголкам, не став даже слушать заверений Эрена в обратном, женщина выгнала обоих из аудитории, не желая их видеть на своем практическом занятии. — Фашисты!!! Изверги!!! — вопила Рико как ненормальная, тщетно пытаясь выбить правду из безмолвных студентов. — Решили меня разыграть?! Чего молчите? Ни стыда, ни совести… Мне уже страшно проводить у вас лекции! Повернувшись, Микаса посмотрела на Аккермана. Ни один нерв не дрогнул на лице этого парня. Словно не отдавая себе отчет в исходе ситуации, он вел себя так, будто присутствовал на спектакле какой-то трагикомедии. В качестве зрителя. И вместе с остальными осуждая оступившегося «негодяя», иронизировал над недалекостью преподавательницы, которая носясь по аудитории подобно огромной пчеле, никак не могла найти виноватого, чтобы как следует его наказать. Дабы не показаться слишком навязчивой, Микаса отвела в сторону свой взгляд. И не переставая поражаться способности этого парня хранить самообладание, когда того требовали обстоятельства, о многом задумалась в тот момент, не подозревая, с кем имеет дело, и чего ей будет стоить общение с этим типом в дальнейшем.
