Глава 6
7 января 2022 г., 16:46
Сидя после душа напротив зеркала, Микаса расчесывала свои волосы, уносясь мыслями в начало дня, даже не представляя себе, чем мог закончиться для неё сегодняшний вечер. Времени для пространных размышлений у неё было предостаточно, и, оставшись предоставленной сама себе, она снова и снова прокручивала в голове детали прошлых событий, анализируя их последствия и находя в них что-то новое для себя.
Одно ей было понятно наверняка: надо было продемонстрировать больше силы и уверенности в себе во время общения с этим придурком. Попытаться хотя бы попробовать поставить его на место. Не просто ударить в район «солнечного сплетения», а заехать ему дополнительно телефоном в глаз и добавить пару ударов между ног, чтобы наверняка запомнил эти ощущения и не рискнул к ней больше полезть. По-хорошему такие твари не понимали. Для них существовал только язык силы. Хотя на Аккермана, похоже, подобные вещи не действовали вообще.
Наоборот, поступи она подобным образом, только больше бы раззадорила его, провоцируя на более неадекватные поступки. И поставив перед собой цель сломать её морально и подчинить себе, он прессовал бы её до тех пор, пока она не соизволила бы выйти в окно, либо сбежать, роняя тапочки, под «заботливое» крылышко своего папаши-огородника, как он частенько любил называть её отца, пытаясь лишний раз вывести эту девушку на эмоции.
Тем не менее в тот раз ей надо было предпринять против него что-нибудь дельное, а не поджав хвост подобно зачморённой задротке, малодушно покинуть аудиторию, а после, поддавшись влиянию эмоций, которые следовало оставить при себе, бежать, куда глядят глаза. Такая стратегия поведения заранее выглядела проигрышно. И это, похоже, прочувствовал сей чокнутый манипулятор с латентными садистскими наклонностями, каким ей всегда казался Аккерман, ранее никак не проявлявший себя по отношению к ней, пока она сама не соизволила развязать ему руки, попав в поле зрения его взбалмошного приятеля.
Её побег из аудитории он мог наверняка расценить как проявленную слабость. А это значило, что в следующий раз он придумает новый способ её зачморить, пусть и не так открыто, но не менее эффектно. И его планы наверняка бы воплотились в реальность, если бы не оказались перечеркнуты одним событием, превратившего её и этого парня в заложников довольно непростой ситуации.
Отправившись отбывать на выходных свое законное «наказание» у прадеда, как того требовали правила приличия, «заботливый» правнук сдался буквально в первой половине дня, когда понял, что состояние старика чрезвычайно тяжелое, и сам он с ним справиться не сможет. Поэтому пожаловавшись в тот же вечер своей матери на невыносимые условия тамошнего пребывания, он просил её поговорить с отчимом и отменить ему это задание, будучи не уверен, что сможет протянуть в старом поместье ещё один день.
На самом же деле парня тяготил не сколько больной прадед, сколько необходимость круглосуточно сидеть возле него в четырех стенах, без возможности перекинуться живым словом с посторонним человеком; виртуальное общение — не в счет.
Инсульт до такой степени поразил мозг старика, что тот едва мог жевать, не говоря о попытках наладить вербальный контакт с малообщительным правнуком, которого он, к слову, мгновенно узнал, едва тот переступил порог его комнаты, однако так и не смог донести до него свою радостную мысль о встрече. Леви редко навещал старика Аккермана, а когда с тем случилась беда, и вовсе забыл о существовании деда, недооценив всей опасности его нынешнего состояния.
Так что если бы не напоминание матери, о нем бы он наверное даже не вспомнил, исключая момент, когда им в один прекрасный момент все же придется собраться в его доме ради дележа имущества. Так что прилично наслушавшись от сына в тот вечер, Кушель хоть и не обещала забрать его обратно, но сделав все возможное, чтобы о его жалобах не узнал отчим, (дополнительный скандал никому был не нужен), пообещала отправить к нему помощницу в лице Микасы, с которой как раз и собиралась побеседовать, расписывая в красках «страдания» сына, оставленного совсем одного на больного старика.
Леви был не в восторге от решения матери, надеясь, что она все-таки разрешит ему свалить домой, а не направлять ему дополнительного помощника. Он не хотел видеть эту полуазиатку снова. От слова совсем. Но быстро смекнув, что в случае чего часть обязанностей по уходу за прадедом можно было всегда перебросить на неё, тайно умыкнув на посиделки с друзьями, он не имел уже ничего против идеи maman, посоветовавший ему именно такой выход из положения, дабы не допустить катастрофы. И тут же дав согласие на её инициативу, в какой-то степени был даже рад, что в доме старика Аккермана он будет тусоваться не один, а в компании этой грубиянки, на которую быстро найдет управу, заставив выполнять её за него всю работу.
Внимательно выслушав эту женщину, Микаса была не против помочь ухаживать за немощным стариком, испытывающем потребность в дополнительных условиях, но только не в компании парня, с чьей персоной её теперь связывали далеко не самые приятные воспоминания.
Тем более она даже представить себе не могла, как будет взаимодействовать с тем, кого послала тогда в аудитории, и просто смотреть ему в глаза после того, что произошло. Но Кушель Аккерман так настаивала на этой поездке за город, утверждая, что любая помощь их больному родственнику сейчас только во благо, что сумев переступить ради этого даже через затаенную неприязнь к ее сыну, Микаса согласилась на её инициативу, не совсем уверенная, что поступает правильно. И договорившись приехать к нему в воскресенье, легла в ту ночь в постель с головой, полной самых противоречивых мыслей, от которых избавилась только под утро.
Она одновременно и хотела туда ехать, и в то же время отказывалась от этой поездки, стоило ей начать опять прокручивать в голове подробности выходки Аккермана, как он смотрел тогда на неё перед началом занятия, когда его дружбан пытался отобрать у неё телефон, и как касался руками её тела, и в частности, груди. Поэтому пребывая вся в ожидании чего-то худшего во время визита к старику, Микаса оказалась немного удивлена, когда встретив её на пороге, и словно не веря, что она вообще рискнула приехать в такую даль, Леви попытался разрядить обстановку, предложив ей тотчас отправиться к деду для исполнения своих обязанностей сиделки. И сама не понимая, почему вообще поддалась тогда уговорам чужих ей людей, Микаса была не против сделать так, как ей говорили, уверенная, что лишний жизненный опыт ей никогда не помешает. А Леви был и рад такому повороту событий, тщательно скрывая свои истинные планы по отношению к этой девушке.
Теперь у него появилась возможность свинтить в воскресный вечер на сходку приятелей, оставив старика на сердобольную девицу. Но для начала ей надо было показать «мастер-класс» по уходу за дедом, а потом со спокойной душей отправляться на свободу, не забивая голову всякой ерундой. Поэтому постаравшись как можно скорее посвятить строптивую полуазиатку в подробности её дальнейших обязанностей, он собирался свалить из этого дома ближе к вечеру, когда она, окончательно здесь освоившись, будет в состоянии наладить контакт со стариком вне его присутствия. Не прибегая к его помощи и советам. А обязанностей хватало. И их следовало выполнять согласно инструкции, дабы не попасть в очередную неприятную историю.
И готовые немало высказать друг другу в тот момент, выплеснуть наружу накопленные эмоции, при встрече они поступили почему-то иначе, оказавшись вдвоем перед неразрешимой трагедией человеческого характера. Как будто их претензии друг к другу растворилась на фоне того, что им пришлось лицезреть, стоило обоим переступить порог комнаты, где лежал перенесший инсульт человек.
Нынче парализованный, а ранее вполне бодрый для своих лет, старик Аккерман нуждался теперь в особом уходе. Его надо было поменьше тревожить и одновременно следить за тем, чтобы он не дергал лишний раз головой. Понимать, он все понимал, но сказать ничего не мог, изъясняясь, в основном, односложными предложениями. И как бы ни повел себя дед, с доверчивостью протягивая к нему руки, Леви реагировал на его эмоции тотальным равнодушием, разговаривая с ним в приказном тоне, как с непослушным ребенком, которого надо было как-то угомонить и заставить выполнять то, что надо. Сколько ещё протянет старик, точно было неизвестно, но от них зависело сделать все возможное, чтобы его последние дни пребывания в этой бренной реальности были максимально безболезненными, прежде чем его организм, истощенный мучениями, отойдет в мир иной.
Ему следовало давать лекарство в одно и то же время, и желательно без пропусков, а позже и вовсе колоть наркотики, потому что обычные болеутоляющие ему перестали помогать. Именно эти инъекции и пришлось научиться делать Аккерману, потому что скорая приезжала в эти края только в случае экстренного вызова, предварительно оценивая его целесообразность в телефонном режиме, и став в какой-то степени его ассистентом, Микаса пристально следила за тем, чтобы он делал все, как надо, выбрасывая иглы со шприцами в определенное место, а не разбрасывая их где попало вместе с лекарством.
Леви поначалу был настолько неопытен в плане вскрытия упаковок со шприцами и введения инъекции под кожу, что пока он научился колоть прадеда на уровне интерна-практиканта, в специальную урну пришлось выбросить каждую вторую иглу, потому что каждый раз открывая новый шприц, каким-то образом ухитрялся уколоть себе пальцы. И беспристрастно следя за стекавшими по ним бусинкам крови, выслушивать от своей помощницы обвинения в криворукости, из-за которой иглы приходили в негодность и использовать их повторно уже было нельзя. А что касается самих лекарства, не любивший долго возиться с чем-то рутинным, он мог отдать прадеду дозу за один заход, не выжидая определенного промежутка времени, из-за чего у старика на почве легкой передозировки возникала тошнота, а то и вовсе падало до минимума давление. В результате им частенько приходилось вызывать скорую, чтобы ему укололи адреналин и вернули его с «того света».
В общем, Аккерман «издевался» над тяжелобольным как мог, и если бы не вмешательство Микасы, критиковавшей его за действия, в силу своей лени, дилетантства и равнодушия её напарник отправил бы старика к праотцам в тот же день.
Будучи принципиальной, строгой и усидчивой, она старалась не допускать подобных казусов, особенно если от этого зависело здоровье и жизнь человека. Поэтому отправляясь к Леви в качестве помощницы, на деле Микаса ехала контролировать его деятельность, тайно докладывая его матери, как он справляется со своими обязанностями, чтобы в случае чего подстраховать его там, где он откровенно лажал, либо недорабатывал, обставляя все так, что все обязанности по большей части выполняли за него другие люди, занимаясь тем, что было ему ближе по душе.
Став совсем беспомощным после инсульта, старик и вправду во многом нуждался.
С самого утра его надо было умыть, почистить ему зубы, сменить верхнюю одежду. А именно переодеть в новую кофту с рубашкой, а также покормить. Несколько раз в день. Это должен был быть полноценный завтрак, обед и ужин. А ещё ему надо было через каждые полчаса измерять давление и сбивать температуру. Держать, так сказать, эти показатели в норме, потому что сам организм с их контролем уже не справлялся. И если хотя бы один из них начинал «барахлить», старика надо было срочно пичкать всевозможными лекарствами, чтобы снова вернуть все в норму, не забывая давать ему и другие лекарства, улучшающие кровоснабжение головного мозга, и, в целом, тонизирующих состояние организма, правильно рассчитывая при этом дозировку.
Также старик Аккерман нуждался в ежедневных прогулках на свежем воздухе. И если погода за окном обещала быть нормальной, эти двое переодевали его, (долго возясь с рукавами на рубашке), и выкатывали на инвалидной коляске во двор, прогуливаясь с ним вдоль аллеи. Правда, понаблюдав пару раз за тем, как Леви одевал прадеда на прогулку, Микаса ужаснулась его небрежному с ним обращению. Как будто этот старик невероятно его раздражал, и он хотел поскорее со всем этим покончить.
Похожая ситуация происходила и во время приема пищи. Дед не мог самостоятельно держать тарелку и ложку. Эта обязанность целиком и полностью лежала на плечах его правнука и помощницы. И привыкший есть, когда захочется, а то и вовсе обходясь без еды, Леви точно так же кормил своего прадеда, не понимая, что больной человек нуждался в гораздо большем объеме диетической пищи, призванной поддерживать на плаву его мизерные остатки силы. Главным для него было как можно скорее накормить деда и отправиться заниматься своими делами, отдыхая от «праведных» трудов в свое комнате. И глядя на то, как Леви кормит старика, закидывая ему пищу в рот прямо с ложки, каждый раз промахиваясь, Микаса сделала ему замечание, заявив, что он слишком грубо обращаться с больным человеком, не предоставляя ему даже возможности нормально прожевать еду и проглотить ее.
«И что я, собственно говоря, делаю не так?» — возмущался Аккерман, поражаясь тоном её голоса. Ещё ни одна девушка не осмеливалась разговаривать с ним в таких интонациях. Как ни одной из них не приходилось попадать в похожую ситуацию, возясь с больным стариком.
«Ты закидываешь ему пищу в рот как лошади. Подожди немного, дай ему нормально прожевать, а уже потом набирай суп в ложку, иначе он снова начнет давиться!» — негодовала Микаса.
«Да нормально я его кормлю! — возмущался парень, ища оправдания своему нетерпеливому поведению. — Я же не виноват, что у него так плохо открывается рот…»
Микаса лишь кивала головой в ответ, не веря ни единому его слову.
Хмурясь, он игнорировал её замечания, и заново вооружаясь столовыми приборами, продолжал действовать в том же духе и дальше, но уже с гораздо меньшим запалом. Увы, как ни старался Аккерман приспособиться к новым условиям, поднося ложку с бульоном ко рту прадеда, её содержимое все время проливалась мимо, не оставляя больному ни единого шанса на нормальный обед. Другая, более плотная пища ещё как-то шла, а с бульоном была целая катастрофа! И каждый раз проливая ложку мимо рта, Леви приходилось постоянно тянуться к лицу деда с салфеткой, вытирать ему подбородок. Что тоже не доставляло ему никакого удовольствия. Точнее было настоящей пыткой для такого брезгливого парня, как он. И головной болью для Микасы, наблюдавшей за этой картиной издалека и дававшей ему свои советы по исправлению ситуации.
Впрочем, возникали моменты, когда не совсем тщательно прожевав пищу или заглотнув под натиском правнука слишком большой кусок, старик Аккерман начинал давиться. И чтобы остатки пищи не попали в его дыхательные пути, этим двоим приходилось снова и снова оказывать ему помощь, примеряя на себя роли «дантиста» и его ассистентки. Вооружившись хирургическим инструментом, чья зубцы были обмотаны гигиеническим бинтом, и предварительно натянув на лицо медицинскую маску, Леви лез к нему руками в рот, и, засовывая эту железяку деду прямо в глотку, выуживал из его горла остатки еды, до крови натирая ему десны инструментом, с которым никак не мог научиться работать. Микаса стояла подле него. Её задачей было подсвечивать ему фонариком, направляя свет в рот деду так, чтобы Аккерману было удобнее там ковыряться, попутно убирая с языка старика слюну. А поскольку во всем доме не нашлось ни одного достойного фонаря, то светить в рот «пациенту» приходилось дорогим смартфоном, принадлежавшем самому Леви.
Нельзя было сказать, что заносчивому внуку нравилось ковыряться у прадеда во рту. Но отчитываться потом перед матерью за то, что он недосмотрел старика, который умер, подавившись какой-то крошкой хлеба, ему не хотелось. Такая смерть выглядела нелепо не только в глазах его близких родственников, но и тех, кто знал этого старика задолго до инсульта. Так что ему ничего другого не оставалось, кроме как, прихватив с собой обработанные хирургические инструменты, снова лезть ими к нему в рот, лишь бы не допустить подобного поворота событий. И нервничая потом из-за его обвинений в криворукости, потому что она, видите ли, не так держит фонарь, и он ничего не видит, пару раз Микаса чуть и вправду не уронила его смартфон на пол, теряя последние остатки терпения. Но если бы ей сказали, что однажды она будет действовать заодно с типом, бойкотировавшем ранее общение с ней, а потом рискнувшем подшутить над ней перед своим другом, она бы никогда в это не поверила, считая, что провидец попросту блефует, пытаясь заранее её обмануть.
Он, она, прадед Аккерман и почти одно дыхание на двоих, а для неё — ещё и прекрасная возможность понаблюдать за Леви вблизи, чувствуя его присутствие каждой клеточкой своей кожи, ощущая, какие нешуточные искры вспыхивают между ними, несмотря на присутствие рядом беспомощного «пациента». И с трудом сдерживая приступ тошноты, который вызывала у неё возня с дедом, чтобы хоть немного отвлечься от неприглядной ситуации, она сосредотачивала взгляд на своем «шефе». И пристально следя за его работой, точнее неумелыми попытками выудить изо рта подавившегося старика кусочки непрожеваной пищи, не переставала удивляться выдержке этого парня в такой непростой момент, параллельно любуясь запястьями его рук. У неё был фетиш на красивые руки у парней. Так что следя за руками Леви, не знавших тяжелого физического труда, была вынуждена отметить, что они выглядели у него даже намного ухоженней, чем у неё.
Дальше больше. Оставив в покое запястья его рук, она перемещала свой взгляд на другие участки его тела. И пока Леви, будучи всецело занят своим прадедом, ковырялся у него щипцами во рту, то и дело рискуя уронить их ему прямо в глотку, не обращая внимания на хрипение старика, Микаса скользила взглядом по спине, шее и плечам этого парня, мысленно любуясь им, и чувствуя, как по её телу пробегает что-то наподобие тока, даря неизведанные ранее сладострастные ощущения. И ни разу не испытывающая ничего подобного, она мысленно обвиняла во всем этого парня, чья близость вытворяла с её подсознанием невообразимые вещи, заставляя думать вовсе не о страданиях мучимых им стариком, а о самом «мучителе», как новом объекте её неосторожных созерцаний. Хорошо, хоть сам Аккерман, будучи занят ротовой полостью старика, не замечал направленных в него странных взглядов своей помощницы, в противном случае у него нашелся бы очередной повод отпустить в её адрес пару-тройку циничных замечаний.
«Хватит так откровенно пялиться на него! Он же все заметит… — корила себя Микаса за собственное любопытство, тщетно пытаясь одернуть себя и подумать о чем-то другом. — Нашла, на кого смотреть…»
Природа одарила этого парня завидной судьбой, отменной внешностью, острым умом и проницательностью, обделив в одном. Добродушного характера, который, в случае чего, помог бы сгладить ему острые углы в общении с недоброжелателями, и не только. А так, из-за его дурного нрава, высокомерия и отсутствия сострадания к окружающим, были вынуждены страдать его близкие. И этот старик, в том числе, который был рад хоть такому уходу со стороны не очень милосердного правнука.
Из Леви и вправду получилась самая нетерпеливая сиделка, которую только можно было приставить к пожилому Аккерману с момента, когда тот потерял возможность не только самостоятельно передвигаться, но и говорить. Микаса, со свойственной ей усидчивостью и терпением, справлялась со всеми этими вещами намного лучше его. И он это видел, отмечая про себя её достижения, в которых не мог её превзойти. Как замечал все это и сам прадед, буквально расцветая в присутствии этой полуазиатки.
Помогая деду с завтраком, она никогда его не подгоняла в отличие от Леви. И чувствуя себя более-менее раскрепощенным в её присутствии, старик ел нормально, практически никогда не давясь, чего не наблюдалось, когда за дело принимался его эгоистичный внучек.
Зашуганный грозными окриками Леви и его ядовитыми замечаниями, когда сам процесс кормления из ложки шел снова не так, как ему хотелось, находясь полностью под контролем этого человека, пожилой Аккерман был вынужден его слушаться, действуя так, как ему говорили и ни капли не сомневаясь в правильности его решений. Пока в один прекрасный момент, окончательно выйдя из себя, парень не довел своими грозными окриками деда до слез. И словно осознавая, что его правнук вынужден торчать здесь из-за него, растрачивая весь свой досуг на уход за ним, весь накопленный гнев старик обрушивал на самого себя, нанося мелкие увечья своему беспомощному телу. После очередного такого диалога с внуком в один прекрасный момент деда и вовсе пришлось откачивать успокоительными. И устав терпеть произвол распоясавшегося по отношению к своему родственнику одногруппника, Микаса решила спровоцировать его на разговор, поймав момент, когда тот, приняв душ, причесывался у зеркала, не догадываясь, что его ожидало.
Совесть парня была чиста и ничего плохого в своих «воспитательных» беседах с запуганным им стариком он не видел. Зато это видела сама Микаса. Набравшись духу для начала разговора с Аккерманом, она высказала ему вслух свои претензии, утверждая, что своим скотским отношением к прадеду он быстрее отправит его в могилу, на что сам Леви, сохраняя привычную сдержанность и хладнокровие, спокойно ей ответил:
— Я не знаю, как правильно обращаться с тяжелобольными. Меня этому не учили.
— Но это же твой прадедушка, в конце концов! Должен же ты испытывать к нему хоть малейшее чувство привязанности и милосердие! — не унималась Микаса, обращаясь больше к его отражению в зеркале, чем к нему самому.
Хмыкнув про себя так, словно она говорила о чем-то забавном, он перехватил её строгий взгляд, и как ни в чем не бывало скользнув гребешком по своей нависающей на глазами темной челке, невозмутимо добавил, глядя в зеркало:
— Не веришь, но я ничего к нему не испытываю…
— Совсем-совсем? — Микаса была ошарашена его искренним признанием и наличию у него эмпатии на уровне дафнии или комнатного хомячка.
Услышав её вопрос, парень утвердительно кивнул, намекая, что устал от её беспочвенных придирок и критики в свой адрес, когда он и так делает для старика все возможное, когда мог и вовсе свалить из этого дома, вычеркнув из своей головы саму мысль о существовании пожилого родственника.
— И честно говоря, я не сильно понимаю, почему я должен к нему что-то испытывать, когда и так виделся с ним слишком мало, — добавил Леви, словно преследуя цель окончательно её шокировать. — И почему именно я должен ухаживать за ним, когда для этого есть специально обученные люди?!
Ответ со стороны полуазиатки не заставил себя ждать слишком долго. И словно предчувствуя, что он скажет ей именно это, перекрутив все на свой лад и выставляя жертвой в сложившейся ситуации конкретно себя, она неожиданно заявила, пресекая на корню все его последующие мысли:
— Если ты не испытываешь к нему никакой привязанности, то должен это делать хотя бы из чувства долга.
— Но почему? — продолжал настаивать парень, словно ожидая услышать от неё совсем другой ответ.
— Потому, что если бы не он, не было бы твоей матери. А не будь её, она бы никогда не встретилась с твоим отцом, а ты сам никогда бы не появился на свет, и мы бы сейчас не стояли вдвоем в гостиной этого дома, общаясь на непонятные для тебя темы.
На удивление, парень внял её словам, (или сделал вид, будто внял им), не обещая мгновенного результата. Но осознав в какой-то момент, что научить этого эгоиста милосердию и состраданию к окружающим — все равно, что заставить филина петь как соловей, в скором времени Микаса перестала набрасываться на него с претензиями. Такого, как он, исправить уже было невозможно, поэтому большую часть обязанностей по уходу за дедом она была вынуждена взять на себя, предоставляя этого парня самому себе. Если у него проснется, в конце концов, совесть, (что было маловероятно), он начнет заботиться о своем прадеде как следует, помогая ей, а если нет… Тогда у неё возникнет право считать его самым конченым человеком, с который ей когда-либо приходилось иметь дело.
Показав ей единожды, как надо правильно кормить старика, едва наступило время ужина, Аккерман как-то подозрительно подобрел. И с лихвой передав ей эту обязанность вместе с тарелкой и столовыми приборами, благополучно куда-то испарился, обещая вернуться ближе к полуночи. Тусоваться все дни напролет с полутрупом в его планы не входило. Но и сама Микаса тоже не собиралась быть вечной сиделкой для незнакомого ей старика. Её терпение тоже было не безграничным.
«Вижу, у тебя неплохо получается. Во всяком случае, ты справляешься со своими обязанностями лучше меня», — отметил вслух Леви, заметив, с какой осторожностью поправляет она подушку под головой старика и брошенный ему на ноги плед. — Так что оставляю прадеда на тебя. Присмотришь за ним, а я скоро вернусь»
Пообещав посетить одну вечеринку, он заранее с ней обо всем договорился, оставляя деда на её попечение. И дав согласие не рассказывать об этом его матери, Микаса была вынуждена пойти на уступки, не зная, как сможет выдержать столь долгое время сама в обществе полуживого старика.
Дав обещание присмотреть за ним до полуночи, Микаса напоила деда чаем, и, дав ему все необходимые таблетки, спустя время покинула его комнату, убедившись, что тот заснул крепким сном и его ничего не беспокоит. Несмотря на приложенные ранее усилия быть выше всех условностей, её все равно продолжал донимать суеверный страх. Находиться в этом доме совсем одной было жутковато, зато сам Леви, похоже, ничего такого не испытывал. Наоборот, подобная обстановка вызывала у него благоговейный трепет, настраивая на особый лад. Микаса же, напротив, чувствовала себя в этом доме заживо похороненной. Вместе с его прадедом.
Было уже далеко за полночь, но возвращаться обратно Леви, похоже, не торопился, в очередной раз нарушив данное им накануне обещание. И причин для такого его поведения хватало.
Вдохнув долгожданный воздух свободы, он мог запросто попутать берега от вседозволенности, была уверена Микаса, расчесывая перед зеркалом свои волосы, одновременно прислушиваясь к шуму проливного дождя за окном. Начавшись с самого утра, тот никак не прекращался, заливая все водой. И что именно могло произойти на этой вечеринке, спровоцировав опоздание Аккермана, оставалось только догадываться.
Ясно было только одно. Либо так сложились обстоятельства, либо ему помешали вовремя оттуда уйти. И хотя этот придурок порой раздражал её своими выходками, оставшись в доме теперь совсем одна, она не имела ничего против его скорейшего возвращения, даже если тот будет чертовски пьян, нарываясь на пощечину.
Продолжая всматриваться в свое отражение, чтобы лишний раз себя не накручивать, она снова стала думать о том инциденте, не состоянии выбросить из головы поступок Кирштайна, решившего тогда её поддержать.
Странно, что она стала замечать этого парня только сейчас. А ведь в нем и вправду было что-то такое, что разительно отличало его от всех остальных. Что-то настолько необъяснимое и волнующее для неё самой, что ощущая на себе его взгляд во время занятий, она тщетно пыталась найти знаки, указывающие на неслучайность всех этих событий, уверенная, что попытки Жана сблизиться с ней — не что иное, как проявление интереса к её скромной персоне. Можно подумать, он влюбился в неё, хотя она совершенно ничего к нему не испытывала…
Ударившись пальцем о расческу, Микаса инстинктивно закусила губу. Подобного рода нервозность не предвещала ничего хорошего. Сегодня ночью должно было произойти что-то нехорошее, чему она, впрочем, не спешила придавать значение.
Покончив с последними приготовлениями ко сну, Микаса как раз собиралась лечь в расстеленную постель и забыться крепким сном под шум дождя, но неожиданно давшая знать о себе жажда внесла коррективы в её планы. И загоревшись желанием выпить чего-нибудь горячего перед сном, она отправилась на кухню, не боясь столкновения с Аккерманом, который если и вздумает вернуться, то сделает это лишь ближе к утру.
Набросив на себя халатик, она покинула спальню, быстро зашагав в сторону кухни. Окружающая тишина давила, внося тревогу в её привычное состояние. И стремясь как можно скорее очутиться за дверью собственной комнаты, девушка ускорила шаг, стараясь не оглядываться по сторонам. Однако стоило ей переступить порог долгожданного помещения, как перед глазами прошла вся её жизнь, за долю секунды разбившись на мелкие кусочки.
Вернувшись с вечеринки раньше, чем она могла предположить, но не дав почему-то знать об этом сразу, за барной стойкой сидел объект её искренней ненависти, который листая на своем смартфоне новостную ленту со всякими забавными видео, медленно выпивал, закусывая суши, политым вязким соусом терияки. Рядом стояла бутылка домашней наливки, которую он притащил сюда из чулана ещё утром. И решив отвести душу за таким поздним ужином, не сразу заметил присутствие на кухне ещё одной особы, будучи целиком и полностью погружен в собственные мысли.
Было довольно поздно, и Леви не стал вызывать кухарку, чтобы та пришла приготовить ему что-то в два часа ночи. Она приходила, в основном, рано утром и готовила диетические завтраки для деда, а для них с Микасой — обычные блюда. Поэтому решив не беспокоить почем зря человека, довольствовался заказанным накануне суши, запивая его домашней наливкой. До прединсультного состояния старик Аккерман увлекался изготовлением домашнего вина, включая абрикотин и вишневку, но продолжая экспериментировать тогда с напитками, он даже не мог себе представить, что в один прекрасный момент все, что он готовил накануне для своих гостей, найдет применение на его собственных похоронах.
Переступив порог кухни, Микаса осторожно прикрыла за собою дверь. Расположившись за барной стойкой в довольно развязной позе, Леви следил за ней, слегка прищурившись. Его темно-серые глаза смутно поблескивали в полумраке окружающей обстановки, выполненной в винтажном стиле. Верхние пуговицы его светлой рубашки были расстегнуты и взгляд взволнованной девушки был прикован к его ключицам, на которых виднелись пару царапин.
Веселая вечеринка, по всей видимости, закончилась дракой, о чем свидетельствовали немного разбитый уголок его рта, легкая ссадина на подбородке и подозрительная синева в районе виска под правым глазом, куда двумя минутами ранее он прикладывал лед, тщетно пытаясь избавиться от следов удара. Присмотревшись повнимательнее к его лицу, Микаса вскоре обнаружила еще одну, почти незаметную царапину на его левой скуле. Все эти «метаморфозы» в его облике почему-то пришлись ей не совсем по душе, но выглядело это волнительно и сексуально.
Порядочно надравшись ещё на мероприятии, Аккерман, похоже, собирался надраться ещё больше, опустошая запасы дедовой наливки. И будто преследуя цель напиться в этот вечер до умопомрачения, был готов продолжать квасить до тех пор, пока за окном не забрезжит рассвет.
— Привет, — слегка подавившись и тут же постучав себя в грудь, поздоровался с ней парень, останавливая свой взгляд на её фигуре, укутанной в один лишь халатик. — Не хочешь составить мне компанию? — подмигнув ей, он тут же потянулся за бутылкой.
Подойдя поближе к столу, Микаса смерила его холодным взглядом.
— Я не пью, — сухо ответила она, как будто её желания в этом и вправду учитывались.
— Совсем? Или только со мной?! — поинтересовался Аккерман, наливая себе ещё спиртного, и не зная, что сделать такого ещё, чтобы помешать ей покинуть кухню, подмигнул в сторону нетронутой порции суши. — Ну, может, тогда хоть поешь? Я готов с тобой поделиться…
— Благодарю, я не голодна, — вежливо отказалась полуазиатка, машинально опуская взгляд, чтобы не пялиться вот так, в открытую, на этого парня.
На удивление, Леви не стал игнорировать её присутствие, корча в ответ презрительные рожи, как обычно. И пребывая в каком-то особом расположении духа, был не прочь пообщаться с ней на отвлеченные темы, уверенный, что она не откажется с ним сегодня поужинать. В два часа ночи. Но что именно скрывалось за странным поведением этого парня, сменившего свое привычное равнодушие на вроде бы искреннюю участливость, оставалось только догадываться. Тем не менее в каждом его нарочито спокойном жесте таилось что-то мстительное и неуловимое. И не обладая особой прозорливостью, которая помогла бы ей разгадать все его намеки и понять, чем грозило ей длительное пребывания с этим парнем в одном помещении, девушке едва хватало сил сохранять перед ним самообладание, стараясь не реагировать на его неоднозначные замечания невнятным гневом.
Торопливо налив в стакан воды, она хотела покинуть кухню, забив на вечернее чаепитие, когда в следующий момент до её слуха донесся наигранно-страдальческий голос Аккермана.
— Не уходи. — Коротко приказал он, параллельно затягиваясь косяком. — Посиди со мной.
Незаметно кивнув, с мыслью: «Как же он меня достал…», Микаса послушно повернулась к нему, и, подойдя к барной стойке, за которым сидел этот тип, пряча от неё лихорадочный блеск своего взгляда, с решительным видом поставила полупустой стакан на стол, готовая к любым поворотам событий.
