inner demons

метка-спойлер       Тело охватывает дрожь. На него точно кто-то смотрит. Резко просыпаться в ночи без повода — ощущать чьё-то присутствие. Чан никогда не боялся темноты, но неизвестности — всегда. Словно ушатом воды окатили, голова раскалывается, а глаза судорожно ищут в комнате чужого. И он находится.       Рогатая тень прислонилась к стене и глядит прямо ему в глаза, светя своими собственными аметистовыми. Крылья аккуратно сложены за спиной, но их шелест щекочет нервы. Какой следующий шаг существа? Чану кажется, что он уже давно знает ответ.       Тень выступает из укрытия. Ровно спустя год, в эту ясную ночь в канун Дня всех святых он глядит на лицо, которое хотел никогда не забывать, а теперь мечтает перестать видеть. Это глупая обманка, ловушка, насмешки Морфея. Ничто не может быть правдой под пеленой ночи, именно она всегда так легко скрывала и прятала их в своих объятиях раньше. Чан хотел бы забыть все эти страсти, которые лицезрели звёзды, но как, если каждую ночь вот уже месяц он видит его лицо. Кажется, это было во снах, но сейчас… почему сейчас всё так по-настоящему?       Он видит напротив себя лицо Ли Минхо, с которым познакомился на городской ярмарке. Ли Минхо, который, заприметив красивого юношу у прилавка с фруктами, возжелал забрать у него нечто сокровеннее. Ли Минхо, который был и остаётся главной и первой любовью Чана. Ли Минхо, который умер при непонятных обстоятельствах год назад и надолго превратил жизнь своего возлюбленного в чёрно-белое полотно. И рогатое существо носит его лицо. Среди всех людей оно выбрало именно его лицо, возможно, желая, чтобы Бан сошел с ума не только от горя, но и от отчаяния. Нельзя и мысли допустить, что оно выбрало свою жертву случайно, всё было сделано намеренно так, чтобы рана никак не срасталась.       Следующим шагом существа было тихое приближение к его кровати и до одури нежное прикосновение к щеке. Когти в этот момент отчего-то спрятались, чем Чан был расстроен, захотелось, чтобы с него просто сняли скальп и оставили истекать кровью. Чтобы закончили его мучения. Минхо в их первый раз касался его так же, и глаза печет слезами от воспоминаний так сильно, что человек невольно жмурится, вдруг это поможет избавиться от наваждения. Злая, глупая шутка судьбы, проделки Дьявола, ведь кто ещё может быть так жесток. Издёвка, разрезающая душу на мелкие кусочки, медленно и методично. Пошевелиться, убежать никак нельзя, тело сковало стальными цепями, его протыкает тысячами и тысячами игл. Слеза медленно течет по виску прямо на кончики пальцев чудовища.       Господи, он никогда бы не стал думать о Минхо как о чудовище. Зачем все эти мысли, мёртвые никогда ему не ответят. Однако некто с лицом мёртвого, которого Чан каждый день оплакивает, шепчет так, что его голос отскакивает от стенок черепа и звенит в ушах. Чан не может от него сбежать, он повсюду, но одновременно с тем его не слышит никто.       — Осталось недолго, — почему же оно говорит его голосом, таким шелестящим, нежным и ласковым?… Он всегда успокаивал его в те ночи, когда Чану было так сложно уснуть, шептал о том, как восхищается им и любит его. Чан очень скучает, а потому поддаётся глупым желаниям.       Существо наклоняется к нему и — Чан опять закрывает глаза, но теперь чтобы не смотреть в эти пылающие зрачки, — целует его. Жарко, так жарко, что тело само выгибается навстречу адскому пламени, исходящему от «Минхо». Да, во снах такого не было. В голове лишь пепел, оставшийся от сгоревших с первым поцелуем мыслей. Руки цепляются за плечи существа, жмут его к себе будто бы неосознанно, а то и не против, словно берет то, зачем пришло: само хватает под спину, поднимая с нечеловеческой лёгкостью, и Чан не контролирует тот томный вздох, который вырывается из него при этом действии. Шея, ключицы, щёки горят, существо покрывает всю верхнюю часть его тела раскаленными поцелуями. Оно наваливается сверху, опускается к нему на кровать, тянется к рубашке, в которой Чан случайно уснул, когда несколько часов назад вернулся домой и обессилено упал на кровать. Стягивает, оголяя широкие бледные плечи с мягкой кожей, и надеется, что ему хватит терпения, чтобы не разорвать вещь в клочья.       Чан глаза не открывает, будто хочет держаться до последнего. Он не готов, он не может. Но он так нуждается в этом, а потому разлепляет дрожащие ресницы. Никакого ярко-фиолетового света, никаких могучих крыльев, никаких когтей, только чёртовы рога. Перед ним Минхо. Разум отказывается верить, всё это неправильно. Он ведь только сегодня плакал на его могиле, он ведь только год назад плакал на его похоронах.       И спустя томные жаркие минуты и сотни поцелуев, невидимо разукрасивших тело Чана в порочные цвета, в их самые любимые ночи всегда следовали крепкие объятия с тёплым дыханием в шею и вновь погружение в сон, но уже с ощущением настоящего тела рядом, с ощущением груди под щекой, мирно вздымающейся, с ощущением пальцев в кудрявых волосах. В этот раз хотелось так же. Будто они не разлучались. Будто кошмара никогда и не было, а всё лишь длинный странный сон, даже если после него вновь всё сведётся к пустой постели утром. Однако сегодня, когда луна так высоко стоит в небе, окруженная свитой звезд, ничто не щадит Чана, существо не останавливается ни на одно мгновение. Оно лишь набирает силу, с которой атакует человека. Дёргает одежду, ласкает каждую выступающую косточку, пробует губами и языком каждый доступный участок кожи, словно желает испить из уставшего тела всё оставшееся после одиноких ночей. Чан и не против, в конце концов он готов отдаться этому чувству, подрагивающему на кончиках пальцев с… самого появления дьявола в его комнате.       Сейчас оно продолжает набирать обороты. Вожделение. Кажется, это слово и вовсе уже выцарапано на его спине когтями существа, заставившего его ощутить это чувство впервые после «настоящего» Минхо. Как ни странно, но внешний облик и повадки, перенятые им у его возлюбленного, действительно создают ему фантомный облик человека, которого Чан так страстно желал и желает до сих пор.       Оттого-то он изгибается в попытках унять щекочущее низ живота ожидание, пока его, не переставая, трогают во всех чувствительных местах. Минхо делал так же: хотел и брал, не сомневаясь и секунды, потому что Чан был объектом его желаний буквально всегда. И каждая их близость была разрушительным пожаром, от которого Бану никогда не удавалось спастись. Грех, соблазн, перекатывание маленького креста с шеи человека на длинном языке существа — дьявола. Никакая вера не способна побороть его желание быть с Минхо, хотя бы с его подобием, ведь он так страдает. Страдает до разодранных костяшек, которые прямо сейчас так правильно оглаживает дьявол в его постели. Это успокаивает скрипящую душу.       Существо дёргает его брюки, а затем, будто оголодавшее, плюёт на всё: лезет сразу внутрь, под бельё. Скорее-скорее получить громкий стон, услышать эту дрожь в голосе, что словно птицей стучит по стенкам горла, заставить выгнуться — вот все желания, стимулирующие «Минхо». Он — или оно? — гладит тело под собой с такой нешуточной жадностью, что любая попытка остановиться приведет к гибели.       Слёзы опять сами собой проступают. Неправильно. Неправильно то, как Чан, выстанывая «хватит», всё равно тянется к губам над собой, как он в ответ оглаживает чужое то обжигающее, то холодное тело, как он вздрагивает, нащупывая шрам сбоку на животе. Такой знакомый и совершенно другой одновременно. Член обвивают тонкие пальцы, двигаются плавно, будто растягивают момент. Чан пытается руки от себя отодвинуть, у него это даже почти получается, пока существо не сгребает его в охапку, сильнее наваливаясь сверху и прикусывая красное ушко.       Настоящий Минхо сделал бы точно так же. Минхо.       — Минхо, — вырывается шёпот, вторит голосу из груди, судорожный вздох обдаёт уже зажатое в собственных руках лицо. Уже будто бы вновь родное, как если бы чудовище решило нацепить на себя маску из чистой нежности, красоты и тепла, затуманить голову тяжелым дыханием, создать образ любимого точь-в-точь. Чан ведется, потому что он слишком слаб, чтобы сопротивляться. Мысль о том, чтобы передать себя во власть этого дурмана и существа рядом — это его Минхо, верно же? — слишком ранит сердце надеждой и манит.       Взгляд у чудища меняется, теплеет, только на дне зрачков, прикрытых вуалью ночи, плещутся тлеющие угли жадности. Теперь взгляд обнимает, гладит ласково по бледной коже, едва заметным веснушкам, знакомым родинкам и страстным следам, заставляя Чана тушеваться. Это слишком похоже на Минхо, тому тоже всегда доставляло огромное удовольствие вызвать у Чана мурашки и этот очаровательный румянец, ложащийся на щеки будто звездная пыль.       Теперь Чан выгибается навстречу руке, тихо вздыхая и постанывая. Он сдался мареву и каким-то слишком реальным ведениям. Даже если сейчас это всё проделки злых духов, от которых нужно было прятаться в эту ночь, то он готов окунуться в свою боль и похоть с головой. Одно сменит другое. Он насладится этим и насладится своим возлюбленным, даже если это не он на самом деле.       Чан настойчиво выбирается из-под рук Минхо, чтобы перевернуть и оседлать его. Он тяжело дышит, пока сбрасывает чёрные одеяния мужчины под собой, ведь не может терпеть и безумно желает добраться до горячей кожи. Лишь бы теперь видение не исчезло. Не зная, к чему приступить первым, он принимается руками гладить грудь, а губами спускаться по животу, особенно уделяя внимание знакомому шраму внизу. Когда он доходит до паха, то не может не замереть на секунды, в которые вслушивается в сбитое дыхание Минхо, очарованного видом между ног. Чан пленяет и вызывает привыкание, настоящий Минхо не раз в этом признавался, передались ли эти чувства дьяволу, примерившему его лицо?       Чан вбирает член почти полностью, его невыносимо пухлые губы растягиваются вокруг эрегированной плоти, и такая картина достойна лучших музеев мира. Минхо убирает его отросшие кудрявые волосы по привычке, чтобы они не мешали, и парень между его ног тает от этого знакомого действия. Не позволяя долго изнурять себя оральными ласками, Минхо тянет Чана снова наверх, уже через пару мгновений заставляя извиваться на своих пальцах. Огонь бушует внутри разгоряченного тела, Чан окончательно раскрепощается, отпуская все свои сомнения. Он удерживает Минхо за подбородок, словно заставляя смотреть, не отводя взгляд, на то, что он творит с ним, но тот и так не смог бы отвести глаз от такого прекрасного вида над собой.       Проникновение ощущается одновременно так знакомо и естественно, но и совсем иначе, в любом случае — долгожданно. Чан позволяет небу услышать свой самый громкий и пошлый стон за ночь и увидеть закатившиеся от блаженства глаза и совсем не теряет времени. Его движения переплюнут любого суккуба или инкуба, Чан выглядит как чистый грех, когда не обращает внимание ни на что вокруг. Ему и вовсе кажется, что кроме звезд, полной луны и Минхо ничего рядом нет, только сплошная темнота. Темнота, которой была его жизнь без Минхо.       Они сплетаются в этом молчаливом танце, выбивают друг из друга слабые стоны и вздохи, словно так всегда и нужно было. Словно ничего не исчезало и не менялось. Всё осталось так же: есть Чан и Минхо, есть их маленький собственный мир, есть их крепкая и сильная любовь.       Чана плавит, он бесконтрольно хнычет, но совсем не замечает, когда его тихие всхлипы выходят наружу настоящими слезами. Минхо они кажутся драгоценными кристаллами, переливающимися при лунном свете, и он готов отдать за них все деньги мира, все души из Преисподней. И за Чана на себе тоже.       Подниматься в мир смертных всегда было увлекательно. Суетящиеся, ругающиеся, подверженные ежедневно всем грехам, они привлекали Минхо, дьявола, который жил их страданиями и ждал их у себя в Аду. Ему нравилось слышать эти ругательства в его адрес, когда он слегка только задевал их, нравилось видеть гнев и отчаяние на их лицах, знать, что каждый из них скорее всего пытается или будет пытаться вымолить прощение и что он молча покачает им головой тогда, когда они найдут друг друга.       Всё было превосходно в его руках, ходи и смейся над людьми, пока кончики пальцев не закололо, когда он увидел Чана. Иглы жажды, страстного желания обладать проткнули его земное тело сотней тысяч, и он едва не свалился с ног в первые же секунды. Люди не такие, их души грязные и тяжелые, у каждого из них — камень безнадеги к ноге привязан. А тут такое чистое создание перед его глазами и даже не ребёнок. Светлые кудри, серебряный крестик — на секунду Минхо ощутил шипение на своей коже, — мягкая и яркая улыбка. Едва ли ангелы его привлекают своей чистотой — в которой он никогда не переставал сомневаться, — но этот юноша перевернул собой всё. Захотелось втоптать его душу к остальным ничтожным, слоняющимся вокруг него. Запятнать лицо с крупными выразительными чертами алыми каплями злобы, похоти. Захотелось обглодать это доброе сердце и оставить тлеющий уголек, едва подающий признаки жизни. Захотелось заставить эти мягкие губы молить о пощаде перед божественным судом.       Вспоминая об этом сейчас, Минхо кажется, что так и должно было случиться. Весь этот путь привел его сюда. Он ненавидел, он заинтересовался, он насмехался, чтобы потом не просто бросить, но оставить от бескрайней любви и нежности по отношению к смертному, убив своё земное тело. И сдаться самому себе, ибо терпеть эту разлуку не было сил. Разрушить Чана оказалось не так, как Минхо себе представлял. Для этого не нужно было лишать его любимых дел, сжигать и захватывать его родные края, отнимать деньги и кров. Нужно было лишь бросить его, оставить во тьме, когтистыми лапами ползущей к нему. Минхо ощущал себя этой тьмой раньше, но никогда в самом деле для Чана ей не был. Только её противоположностью, и самое в этом ужасное, что Минхо знал. Знал и бросил, когда только его объятия могли укрыть от всепоглощающего ужаса в чужом сознании. Так было нужно. Не мог смертный забрать сердце дьявола, это всё не имеет смысла.       Вот она — единственная «неидеальность» Чана. Мысли захватывают эту очаровательно кудрявую голову порой настолько, что бороться с ними — едва не дойти до грани безумия.       Слёзы всегда напоминали Минхо мелкие осколки души, они были либо фальшивыми и вызванными отчаянием и страхом за свою жизнь, либо чистыми и вызванными светлыми чувствами. Он всегда ощущал, что слабеет рядом с Чаном, теряет над собой контроль, а потому лишь надеется, что этот хрусталь на его щеках появился от удовольствия или счастья. Он уже один раз сбежал, он уже один раз безучастно смотрел на эти слёзы со стороны. Чужие бёдра даже спустя время не потеряли своей нежности и плавности движений, разве что в обхвате стали меньше, к сожалению дьявола, но Минхо и сам стремится помогать им. Наслаждается горячей кожей под пальцами, мягко направляет, ощущая пульсацию стенок вокруг себя.       По меркам Ада, Минхо сдался очень быстро, по меркам людей — Чан провел год в состоянии, не похожем на жизнь или смерть. В ночь, когда нечисть так и норовит выйти в мир живых, а грань настолько истончается, дьяволу нужно взять всё; вылюбить, молить о прощении, слиться телом со своей судьбой, а после забрать своё. Чан словно даже не замечает теперь его рогов, он руками водит попеременно то по его телу, разжигая, то по своему, пытаясь то ли смахнуть морок, то ли отделаться от навязчивых мыслей, которые пытаются вернуть его в сознание. Он хватает губами воздух, шепча в ночь имя возлюбленного, а Минхо отвечает ему тем же. Когда терпеть становится невозможно, а от переполненности эмоциями демонические черты вновь проступают наружу, Минхо, молясь, чтобы его вернувшиеся когти не вспороли тонкую и мягкую кожу, хватает крепкое тело на себе, как бы сильно не хотел продолжить им любоваться, и переворачивает Чана на спину. Подминая человека под себя, он гонится за их общим удовольствием, кусает бледную шею, дышит в эти губы, не способный насытиться любимым после такой долгой разлуки. И пусть он пока не осознал, что дьявол, явившийся к нему в ночи, это и есть тот Минхо, которого он полюбил и похоронил, его наслаждение всегда было и будет на первом месте. Только когда Чан начинает дрожать в его руках, прижатый тяжелым телом к простыням, не способный иначе пошевелиться после такого сильного оргазма и говорить из-за слез, дьявол позволяет себе толкнуться в жаркое нутро последние пару раз. Он выходит из смертного, но не разжимает кольца рук, не дает встать и осознать что-либо, только провалиться в блаженный и, впервые за этот год, безмятежный сон. Чану нужно набраться сил.       Ведь через час Минхо воткнет ему нож в сердце. Целуя его мягкие, живые и такие тёплые уста, он ласково прокрутит орудие в чужой груди, сожмёт в трепетных объятиях и укроет вернувшимися большими крыльями от наивных звезд-свидетельниц, шепчущих слепой луне о каждом их движении. Минхо будет наблюдать, как медленно станет угасать всё в красивых стеклянных глазах Чана, будет улыбаться ему и продолжать повторять «я жду тебя», пока сердце в чужой груди не остановится, а кровь, которую Минхо испробует прямо из рта любимого, не остынет.       Они встретятся, обязательно. Совсем скоро Минхо сможет унести Чана к себе домой, сделать своим окончательно и бесповоротно, дать возможность несчастным душам узреть нечто настолько прекрасное из давно позабытого ими мира живых. Дать ему время принять всё и держать в своих руках, успокаивая, так долго, сколько тому потребуется. Извиняться перед ним так часто за дурацкие законы собственного мира, которые в конце концов дьявол предал, и подарить всю накопившуюся и не показанную до этого любовь.