inner demons

      — Прекрати носиться, — Феликса невыносимо раздражает то, как Джисон крутится вокруг него и перерывает все шкатулки, которые до этого были аккуратно расставлены по особому порядку.       — Как ты мог засунуть моё кольцо в одну из своих забитых шкатулок? — голубой хвост Сона буквально рассекает пространство между ними. Он нервничает, это видно по его тихим «так-так-так», которые он произносит неосознанно. — Почему ты думаешь, что всё, что сверкает, принадлежит тебе?!       — А вот нечего свои побрякушки раскидывать, — Феликс фыркает, в безучастной позе слабо виляя своим собственным хвостом глубокого пурпурного оттенка. Цвета роскоши.        Русал гордился своим происхождением и внешним видом, который оно ему подарило. Необычная раскраска, разбросанные по лицу веснушки, полные губы, выразительные глаза, аккуратная чешуя, «бронзовая» кожа — все сразу понимали, что Феликс с юга. Более того, он принадлежал раньше Южной Стае. Могущественной стае, у которой были под контролем большие и богатые территории вокруг Австралии. Однако встреча с Чаном изменила жизнь «богатой фифы», как прозвали Феликса в соседних стаях, полностью. Не отняла у него старых привычек и шикарных украшений, но изменила: за гордостью и царственной красотой теперь всё лучше виднелась внутренняя доброта и излишние переживания за близких. Феликс, как бы не боролся и не казался надменным, не мог не проследить за тем, чтобы все были в безопастности, довольны и счастливы, и каждый из их стаи замечал это.       — Кольцо обещания не побрякушка! — взвизгивает Джисон, возмущённо глядя на закатывающего глаза друга. Конечно, снисхождение Ликса нужно было заслужить, на что нельзя было рассчитывать, если ты не его близкий. Хотя даже со вторыми он не мог без ехидства и едких слов.       Иногда они, разумеется, задевали. Особенно Джисона. Многие незначительные вещи были ему важны, что уж говорить о настолько важных, как подарки Чонина — своего возлюбленного, сирены. Вот только его растерянность часто играла с ним злую шутку, и он терял порой самое необходимое. И язвительные фразочки и ответы Феликса — не то, что он хотел бы услышать на просьбу помочь.       Сон всё мечется, обиженными и несчастными глазами сканируя каждую шкатулку. Феликс вздыхает. Ну не может он продолжать это.       — Думаю, я мог бы прибрать твоё кольцо в одну из верхних шкатулок, — ненавязчиво начинает он, подплывая к большому количеству шкатулок, расположенных на крупном камне, почти гладком с одной стороны, чтобы расположить на нём все богатства. Он кожей чувствует благодарный взгляд младшего русала.       — Я собираюсь к Уёну, — между делом напоминает Феликс, бережно перерывая очередной сундучок. — Если тебе что-то нужно с тех берегов, то…       — Нет, — Джисон бросает без раздумий, больше взволнованный поиском кольца. — Просто передавай там всем привет от меня.       На самом деле, Джисон бы добавил ещё кое-что. Передавай привет рыбаку. Он уже давно подозревал, что Феликс не просто так часто «уплывает к их друзьям». Удивительно, что он мог терять свои вещи и быть тем ещё растяпой порой, но замечать многое со стороны. Иногда у него даже возникало желание проследовать за Феликсом и наблюдать за ним и этим его человеком, но он понимал, что это будет некрасиво хотя бы потому, что сам Ликс хранил его тайну о Чонине как можно дольше. Правда тогда Джисон знал, что Феликс в курсе, а вот сейчас всё немного не так.       Кольцо правда находится в одной из шкатулок, а Ликс уплывает уже на следующий день.

𑁍

      Феликс любил. Ужасно любил Чанбина. Он следил за ним с того самого дня, как впервые увидел, такого красивого, загорелого, необычного. Интерес рос и рос, но кто бы мог подумать, что он зайдёт за рамки. Феликс не находил себе места, он был пленен и очарован человеком — неслыханный бред, ведь тот, казалось, ничем не отличался от тех извергов, расставлявших сети в его море. Однако, опускаясь на дно и исследуя его на предмет редких камней и ракушек, осматривая коралловый риф, играя со стайками рыб, всем, о чём он мог только думать, был Чанбин наверху. Точнее, тогда ещё просто рыбак из городка на берегу, самый важный и ценный для русала из существ, не относящихся к его собственной стае.       Он был готов пойти на что угодно и так оказался у Ёнджуна — осьминога, с которым он познакомился случайно, ведь такие как он редко поднимаются, предпочитая тёмные глубины, отчего их сложно найти. Феликс в целом не имел никогда в знакомых ни кальмаров, ни осьминогов, поэтому вдвойне опасался кого-то с таким необычным хвостом — руки были соединены кожаной перепонкой почти до самых кончиков, — но и вдвойне сильно хотел больше узнать о нём; как и о Чанбине, впрочем. Тянет его ко всему необычному: начиная от украшений, заканчивая существами. Однако иногда, правда, казалось, что лучше бы тот никогда не попадался ему на пути, ведь Ёнджун соблазнил его Этим. Это — нечто, похожее на самые обыкновенные водоросли, но настолько мерзкое и склизкое на языке, что неудивительно, что эффект от него не самый привычный. «Съешь рядом с берегом», — всё, что сказал Ёнджун в самый первый раз, до этого попросив следовать за ним в своё убежище; потом он повторял это каждый раз, когда вручал всё новую и новую порцию ужасного снадобья, взамен получая дорогие ожерелья или другие безделушки, а затем молча следя своими красными глазами до тех пор, пока роскошный хвост русала не скроется из виду. Хвост глупого и отчаявшегося русала.       Это давало ему ноги. Чёртовы ноги, как у тех людей, которых он видел на берегу, ноги, как у объекта его желаний. Процесс перехода был сущим кошмаром: Феликс едва не захлебнулся, когда наконец решился и съел злосчастные «водоросли» неподалёку от скалистой части берега, где редко кого можно было встретить. Адская боль скрутила его грудь, словно протыкая тысячами иголок; внутри рождалось что-то инородное, не соответствующее его сущности изначально, но теперь принадлежащее ей. Жабры заросли в течение пары десятков секунд, чего Феликс совсем не заметил, наблюдая за уменьшением и раздвоением своего хвоста. Резко он почувствовал, как сильно ему нужно наверх, на воздух, жжение в груди разрывало его на части, хотелось кричать, но едва ли вода могла позволить теперь ему произнести хоть звук. Судорога сковала его новое тело, больше не покрытое чешуёй, полностью нагое, лежащее на мокром песке и наполовину омываемое солёной водой такого родного Атлантического океана. Кашель и кряхтение, боль в ногах — господи, как же это странно, — ужасное жжение в глазах и груди. Такое долгожданное облачение в человека не могло сравниться ни с одним из его ожиданий.       Научиться ходить было сложно не только потому, что на суше тебя не поддерживала вода вокруг, но и потому, что уже так сильно хотелось найти того рыбака, который волновал его сердце. С каждым разом получалось всё лучше, но отлучаться куда-либо на четырнадцать дней — именно столько он мог пребывать на суше, по заявлению Ёнджуна, — получалось всё реже. Казалось, уже все вокруг в стае поняли, что Феликс им что-то не договаривает. Было ли это так важно самому русалу? Нет, пока каждый «визит» на берег приближал к мужчине из его грёз.       Вот только первая их встреча оказалась всё равно не такой, как ожидал Феликс. К тому моменту он уже отыскал себе одежду — она валялась в пещере чуть ближе к местам, где находились люди, но была так удачно забыта, — и даже попробовал человеческую еду — как ни странно, он нашёл её в корзинке рядом с одеждой, может хозяин всего этого добра всё-таки не забывал его, а ненадолго оставил? Хотя не сказать, что он сильно переживал об этом, — которая была довольно сносна на вкус, но вряд ли могла сравниться с его привычным рационом. Ничто, однако, не смогло подготовить его к тому, что он, только выйдя из своего самого небезопасного — из-за местоположения — убежища рано утром, тут же застанет мужчину на пирсе. Свесив ноги, тот держал в руках удочку и даже будто бы не моргал, пока на губах застыла расслабленная улыбка. Феликсу едва ли пришло в голову, как он всегда боялся этих крюков и сетей, как он всегда ненавидел людей за то, как они обращаются с его домом. Ничто его не волновало в ту блаженную секунду, как рыбак, почувствовав его взгляд на себе, повернул голову к нему.       Черты его лица обретали всё большую значимость и чёткость, больше не расплываясь из-за далёкого расстояния, запирались на несколько замков в сознании и грели сердце. И теперь Феликс всегда тосковал. Так сильно, что запихивал эти водоросли в себя по несколько штук сразу, лишь бы эффект продлился ещё пару деньков. Боль от этого только увеличилась, но он привык к ней за всё время. Уже больше года. Он так влился в людскую жизнь, так сильно полюбил своё новое окружение, так был влюблён в Чанбина, что едва ли замечал недоверчивые взгляды своей стаи. Наверное, они уже всё знают. А как иначе, если Феликс перестал носить так много побрякушек и стал так часто уплывать «к друзьям» или «на исследования».       Для Чанбина вот отговорка про работу действовала вполне хорошо, поэтому он как всегда ждёт своего уже возлюбленного на пирсе, где они впервые встретились. Удивительно быстро развился их роман, и Феликс не мог жаловаться. Конечно, было странно пытаться понять, как ухаживать за Со, но он справился. Так качественно справился, что оказалось, что все намёки были прямо в лоб мужчине (очевидными).       Теперь здесь, на суше, Феликс чувствовал себя другим. У него была фамилия — Ли, была какая-то родственница в этом городишке на берегу, где жил Чанбин, была какая-то работа в исследовательском центре, был парень. Всё было другим, но он старался не думать о том, как это неправильно — вести двойную жизнь, обманывая любимых. Ни Чанбин, ни Джисон, Минхо или Чан не знали о том, что они не единственная семья русала, но верили ему целиком и полностью. Это разрушало изнутри, но он не мог позволить себе давать слабину. Чем больше он думает о плохом, тем скорее это произойдет, а пока ему хотелось верить, что он всё делает правильно.       Сейчас он на суше, сейчас он другой, сейчас он Феликс-человек; пусть все глупые и тяжелые мысли останутся с Феликсом-русалом. Он жмётся ближе к Чанбину, и остальное перестает быть важным. Проводить вечера вот так — лёжа вместе в темноте на кровати и глядя в открытое окно в ясную ночь на небо — было их любимым. Даже молча они могли удовлетвориться компанией друг друга; Феликс никогда бы не подумал, что у людей такое есть, ведь всегда казалось, будто только члены стай могут общаться друг с другом на ином, ментальном уровне. Может, Чанбин и вправду был другим? Может, ему бы понравилось узнать, что его Феликс — вовсе не человек, а русал благородных кровей?       — Хочу, чтобы ты никогда больше не уезжал, — желание мелькает будто падающая звезда, мимолетное, но заветное. Чанбин перебирает пальцами чужие волосы, вдыхает такой свежий морской аромат, всегда сопровождающий Ликса, и размерно дышит, укачивая лежащего на груди парня.       — Там меня тоже ждут, — слова осколками дерут глотку, пока выходят изо рта, ведь под «там» явно не подразумевается работа, но он будто бы привык уже. Это как постоянно есть Это — необходимо для собственного благополучия, сохранения хрупкого равновесия. Феликс приподнимается, боясь уснуть, и уже сам сдвигает пряди чёлки человека вбок. Целомудренный поцелуй в лоб — русал любил их, потому что они с Джисоном тоже часто так делали, — оставляет Чанбина неудовлетворённым, но едва ли он мог мучать своими расспросами.       Он уже давно привык, что Феликс необычный. Немного чудаковатый, пленительно красивый; самое удивительное создание, которое он когда-либо встречал. Появившись будто бы из океана рано утром, на фоне восходящего солнца он был совершенно разрывающим сердце. И он шёл к нему, к Чанбину — рыбаку, уже заранее всю жизнь, кажется, проведшему на берегу океана в ловле рыбы. Со помогал родителям с их магазином с самого детства, он никогда не рвался покорять столицу, предпочитая тихую и спокойную жизнь. Его всё устраивало, рутина была приятной, но такое разнообразие в лице Феликса было необычно. Его ровесников было раз два и обчелся на весь городок, отчего мысли об отношениях не заводились ещё с шестнадцати лет. Однако как можно было пропустить такого красавца, о котором впоследствии шептали все вокруг? Невинная влюблённость сразила сердца двух наповал, и они отдали себя на волю судьбы.       — Я всегда буду возвращаться, ты же знаешь, — Феликс продолжает ненавязчиво, его глубокий голос заставляет довериться. — Я так скучаю по тебе каждый день, но не могу бросить всё прямо сейчас. Возможно, когда-нибудь, но…       Русал не мог договорить, ведь он надеялся, что у них будет будущее, хотя не мог без слёз в этот момент думать о своей стае. Он знал, что ему желают счастья, но вряд ли именно это будет расценено иначе, кроме как предательство. Они приютили его, они давали ему всё для выживания, они доверились ему, и вот какая расплата их ждёт? Он грезил, чтобы это было не так.       — Я буду молиться каждую ночь, — улыбка трогает губы Со, и он теперь гладит мягкую загорелую кожу на бедре Феликса, закинутом на его тело. — Я думаю о тебе каждую секунду, в которую не вижу.       Феликс рад, что они разделяют одно желание и одно чувство на двоих. Любовь так удивительна, и она заволакивает мозг своей манящей эфемерностью и зазывающим огнём страсти. Любя, мы готовы на любые подвиги и жертвы, но они становятся в несколько раз легче. Феликсу казалось, что он такого чувствовать не может, такие глупости могут быть в голове Джисона или кого-либо ещё, кроме него самого.       Но вот он здесь, в человеческом обличии, на кровати прижимается к, кажется, любви всей своей жизни. Избыток чувств посылает импульс по всему телу: целовать. Феликс поднимается с груди мужчины, начинает губами вести по шее, а после дарит сладкий поцелуй в губы. Для него они были необычны вдвойне, потому что одно дело — слушать не самые приличные рассказы Джисона об их с Чонином жизни, а другое — испытывать на себе всё это в ином для себя обличии.       Сейчас вспоминать о своих первых шагах в мире людей кажется очень умилительным, но только если это не касается интимной жизни. Он до сих пор помнит, как ему казалось постыдным то, что он не понимает, зачем ему и Чанбину соприкасаться губами, чтобы выразить свою любовь. Однако суть оказалась в том, как ты это делаешь. Со временем стало абсолютно ясно, что поцелуи для него — это жизненная необходимость. Глоток свежего воздуха — это поцеловать Чанбина на рассвете, признаться в чём-то сокровенном — это сжать его лицо в ладонях и поцеловать, сидя вдвоём на диване, под звуки какой-то передачи из телевизора, а выразить невыразимое — это мягко выдохнуть в чужие губы, словно собираясь с силами перед погружением в бездну, а после поцеловать и мягко провести кончиками пальцев по шее и груди. Столько искусных моментов в таком простом действии, однако каждый раз Ликс действовал лишь по наитию.       Он начинает жадничать, кажется, никаких усилий не хватает, чтобы восполнить своё желание обладать человеком целиком и полностью. Если сравнивать так, как сравнил бы Феликс из далекого прошлого, то Чанбин был самой соблазнительной и дорогой побрякушкой с роскошного затонувшего судна, обреченного проводить свою оставшуюся жизнь на дне, но именно Ли здесь тот, кто готов спасти её от этой участи. Однако увлекся он Чанбином слишком сильно для «побрякушки», так что сейчас он не проводит никаких параллелей.       Феликс отрывается с неохотой от теплой кожи рыбака и только для того, чтобы расстегнуть пуговицы своей рубашки, после вовсе сбросив её, и уложить сильные руки Чанбина себе на талию. Он ужасно любил, когда человек гладил его, хотя раньше — намного раньше — он терпеть не мог, чтобы кто-то смел касаться его тела, особенно хвоста. Давным-давно ему казалось, что нет в мире достойного такой возможности и роскоши, однако вот он сейчас, отдаёт всего себя чужим грубым от работы рукам с превеликим удовольствием, которое щекочет всё внутри, ведь каждое прикосновение сопровождается восхищенным взглядом.       «А как иначе?», — спросил бы в ответ Чанбин любого, кто задал бы ему глупый вопрос о том, почему он так разваливается на части от одной лишь мысли о Феликсе. Его Феликсе. Его нежном и бесподобном Феликсе, который, кажется, что-то скрывает, но похоже, что у Со в сознании проросли хлопковые шарики, раз он мирится с этими подозрениями уже который месяц их отношений. Каждый раз обещает себе спросить, не вестись, но как тут устоять, когда этот чарующий, словно морские волны, парень проникает своим взглядом под кожу? Покажите Чанбину того, кто устоит, и он посмеется над его самоуверенностью. Феликс был сгустком наивных соблазнов, невероятной внеземной красоты и привлекательных тайн, опутавших теперь их обоих полностью.       Он ослепительно — даже ночью — улыбается и обезоруживает, выталкивает все плохие мысли о недоверии из чужой головы, и Со перед ним по-настоящему стелиться. Позволяет стащить с себя верх и поиграться с толстой веревкой на шее, на которой висит зуб какой-то крупной рыбы, которую Чанбин когда-то выловил с отцом. Да нет, с Феликсом всё в порядке, просто он себя накрутил.       Их действия происходят на инстинктах, словно так и нужно. Феликс укладывает руку возлюбленного себе на пах и толкается в неё, вызывающе изгибаясь и низко выдыхая, прикрывая в блаженстве глаза. С изменениями тела узнаешь о себе слишком многое, особенно когда всё это хочется потрогать. Одновременно с толчками он цепляется пальцами за свои соски, указательными пальцами оглаживая контуры ореол, а большими задевая сами бусинки. Раньше ему казалось, что эти места нужны лишь для того, чтобы цеплять на них диковинные украшения, однако самому ему не довелось это сделать, но теперь он смотрит на это место своего тела совершенно по-другому. Он оказался слишком чувствителен, да и не только здесь.       Феликс знает, что выдержать так долго прелюдию он вряд ли сможет, поэтому приподнимается, останавливая все манипуляции с собой, и плавно стаскивает низ одежды, оставаясь облаченным лишь в слабый свет из открытого окна и искренне наслаждаясь тихим судорожным выдохом, сорвавшимся с губ Со. Тот, будто не желая оставаться притаившимся на охоте зверем, заваливает стройное тело на кровать. И если цель охоты — довести очаровательного парня в своих руках до беспамятства, то он согласен принять любые условия, даже те, в которых Феликс слабо борется с его действиями. Конечно же, от смущения, ведь подозревал ли Феликс-русал, что ему, такому могущественному и уверенному в себе существу, будет доставлять безумное счастье находить себя изнывающим от возбуждения в руках человека? Никак нет, поэтому он на первых парах, ощущая себя слабее мускулистого мужчины рядом, старается опять взять первенство и не дать так ласково себя прижимать и активно ставить себе засосы на теле.       В шелесте простыней, томных вздохах и лёгких смешках они ворошат кровать в доме Чанбина и освобождают друг друга от остатков одежды и скромности.       Феликс бы никогда не подумал, что будет призывно выгибаться для какого-то человека. Для него сама мысль, что кто-то будет не дрожать под его взглядом, а, наоборот, вызывать в нём самом желание это делать, была противна. Однако каждое его движение, на которое его возлюбленный сзади реагирует сполна, вынуждает его всё быстрее менять свои взгляды.       В таком положении, именно в этот момент — с подсвеченной пробивающимся светом из окна кожей, на которой рассыпались бисеринки-жемчужинки пота, вытянутой спиной, выставленной вверх поясницей — он напоминал Чанбину русалку, скрывающуюся от случайного свидетеля в морской пене. Однако прямо сейчас он был полностью в его руках, и чувство, которое он испытывал, могло быть сравнимо только с осознанием, что в его простецкие рыбацкие сети попало самое настоящее сокровище с океанического дна. Возможно, если бы Ли сейчас услышал, о чем он размышляет сейчас, то посмеялся бы, но ничто не заставит Чанбина избавиться от мысли, что Феликс — сын моря, явившийся к нему на берег по провидению судьбы.       — Милый, ты меня с ума быстрее сведешь, — Чанбин поражённо выдыхает в лопатки, проникая первым пальцем в самое интимное место и растягивая возлюбленного, и поддерживает чужие бёдра, ощущая дрожь тела под собой. Феликс стискивает пальцами подушку, попавшуюся под руку, ведь к такой реакции своего тела на вторжение чего-то инородного он никогда не привыкнет, кажется. Более того, он достигает пика спустя пару толчков и мазков языка и губ по вздымающейся спине.       Движения внутри остаются деликатными, пальцев становится чуть больше, но плавит это всё быстрее чем палящее солнце в ясный июльский день. Он толкается навстречу, коленями упираясь в мягкую постель, но забывает дышать, и Чанбин, завалившийся сверху и повернувший его голову к себе за подбородок для очередного страстного поцелуя, дарит ему чистый кислород и новые импульсы желания. Голова не успевает соображать, странно для него, но он ощущает себя погруженным под воду, которая топит каждую частицу его тела и утяжеляет его в разы. Однако, кажется, для Со он всё ещё лёгкий как пушинка, иначе вряд ли он смог бы в один момент приподнять его и перевернуть на бок, закинув ногу на плечо.       Иногда Феликс находил больше плюсов в человеческом теле, нежели в своем родном. Пожалуй, обострившиеся чувства в каждой части были самым главным, хоть и смущающим преимуществом. По крайней мере его никогда ни от одного действия не бросало в дрожь и стоны, а когда человек плавно входит в него своим членом, то он готов грудь себе разодрать от избытка ощущений. Ему тяжело, но он старается сохранять в новом положении зрительный контакт с Чанбином, потому что чужие потемневшие глаза подводят его к ещё одному пику чувств быстрее и быстрее. Феликс напряжен как натянутая тетива лука, готовая отправить стрелу точно в сердце Со. Тот, впрочем, тоже уже на грани, его морской мальчик занимает все мысли, а желание удовлетворить его воздвигается в ранг первостепенных задач. С мягким стоном Чанбин несдержанно впивается зубами в заброшенную на плечо лодыжку, оставляя слабый след, и кончает.       Феликс в предоргазменной агонии едва замечает, как член внутри сменился пальцами, потому что вокруг его собственного оборачиваются пухлые губы Со. Он пяткой неосознанно давит сверху, но никто не против, рыбака это наоборот мотивирует сжать пальцами сладкие бёдра и усерднее двигать головой. Через минуту таких манипуляций Феликс кончает второй раз за ночь, выстанывая имя возлюбленного, что для Чанбина становится главной наградой.       Если уж продолжать сравнивать Феликса с русалкой, то стоит вспомнить, что в сказках они исчезали в закате в самый неподходящий момент, были хитры и даже жестоки с моряками, которые были очарованы и готовы бросить горы драгоценностей к их хвостам. Ли, кажется, не подходил под эти описания. Конечно, ему уже со дня на день придётся уехать для работы, но это ведь временно, верно? Чанбин точно знает, что он вернется, поэтому не считается. От русалок у Феликса лишь божественная красота, если уж на то пошло.       Они лежат точно так же, как некоторое время до этого, Феликс, закинув свою ногу на Со, пока тот обвил свои руки вокруг него. За окном светает, однако вместо того, чтобы заснуть, Ликс решается на кое-что важное.       — Позволь мне, — он осторожно выбирается из чужих рук и усаживается на кровати, чтобы достать из кармана сброшенных шорт кольцо. Он нашел его очень давно на одном только затонувшем корабле и сразу понял, что оно станет самым ценным в его «небольшой» коллекции. Достаточно широкое, но в меру удобное для постоянного ношения, сделанное из качественного материала и содержащие гравировку раскрытой ракушки с жемчугом на внутренней стороне, оно было достойно стать его будущим кольцом обещания. Кольцом, содержащим красоту любви не снаружи, а внутри.       Однако пусть ни Джисон, над которым Ли сам смеялся, ни Чанбин, которому он преподносит это в следующие минуты как подарок, не узнают об истинном значении этого кольца для Феликса, роскошный пурпурный хвост которого, кажется, никуда никогда и не девался вместе с напускной царственной гордостью и нежеланием признаваться.       В кругу его лжи себе и любимым жемчуг — это вечность и верность.