Другой

       Гарри не знал, что произошло в тот вечер, но глаза он открыл уже в совсем ином месте. Рядом с ним сидела красивая блондинка, больше похожая на куклу, а окружение напоминало больничную палату. Руки были покрыты странными шрамами, которых раньше не было, голова нещадно раскалывалась, а волшебной палочки нигде не было.        Гарри понял, что здесь что-то не так, когда эта блондинка, — Мартин, как она представилась, — повела его куда-то в грязные проулки. Она решила, что у Гарри амнезия и хотела, чтобы он вспомнил всё. Ей было плевать на его неровную походку, слабость в теле, дикую боль и состояние, близкое к истерике.       Девушка смеялась, будто звенели колокольчики, — погребальные, — и просила его перестать шутить. Гарри был в ужасе.       Незнакомые люди то и дело приходили к нему, сюда, в эти мрачные мертвые закоулки совсем иного Литтл-Уингинга, и говорили промораживающие кровь до самых костей вещи. Они говорили о смертях, о сговорах, о подчинении и клялись в верности в обмен на покровительство. Гарри тихо плакал в ночи, и его неслышные всхлипы по пустому дому Дурслей отдавались беспощадно-реальным эхом.       Мартин уже не смеялась.       Она издевалась. Каждое слово этой девушки было пропитано ядом самого жуткого в мире василиска, а каждая ее жестокая улыбка уничтожала нечто в самой душе. Мартин заходилась издевательским хохотом — и это было вовсе не в его голове.       Гарри неверящими глазами смотрел на свои руки, перемазанные в крови. Мозг отказывался работать. Как это произошло? Что случилось?       Убийство было самым страшным словом для Поттера, под ногами которого теперь валялись два тела. Мартин улыбалась ему и нежно слизывала кровь с пальцев. Гарри тянуло блевануть.       Это были первые, но не последние тела, которые он видел. Не было никаких доказательств, но Поттера не покидало знание — здесь, в этом чужом месте, в этой иной жизни, в этом неправильном мире, вся его дорога будет устлана трупами.       Он был дьявольски прав. Мартин смеялась красиво, как в кино, картинно запрокидывая голову и попивая вино. Она не заставляла, не принуждала — она просто была, и этого оказалось достаточно.       Гарри знал, что такое дружба.       Слыша голоса Гермионы и Рона Гарри хотел улыбаться.       Слыша голос Мартин он хотел выстрелить себе в висок.       Мартин была... Гарри не знал точно, как это можно было бы описать. Она отравляла жизнь, растекалась ядом по венам, плевалась кислотой вместо слов. Она была бесконечно голодной пиявкой, самым страшным наркотиком и предельно незаметной веревкой на шее. Она была... Мартин.       Поначалу Гарри не понимал этого и слепо верил ей — возможно, от природной наивности, возможно от безысходности. Когда же Гарри все понял, было уже слишком поздно.       У этого него не было никого другого. Мартин, считая что у Гарри амнезия, рассказывала об их старой жизни. От этих рассказов по коже Гарри шёл липкий холод, а в голове все закрывал тяжёлый туман ужаса.       Она говорила, будто никто никогда не любил их. Раньше все были против Гарри и Мартин, и казалось что сама судьба пыталась убить обоих, будто они были лишними ячейками в идеальном полотне этого мира.       Она рассказывала о том, как они познакомились, как подружились, как находили утешение лишь друг в друге и как поклялись уничтожить всё, что было, есть и будет против них.       Она говорила что они друзья.       ...Но Гарри знал, что такое дружба. Дружба — это не Мартин. Мартин — это ненависть.       Жгучая, концентрированная, незаметная.       А ещё Мартин — это любовь.       Больная, чёрная, неправильная. В Мартин вообще не было ничего правильного — лишь жестокость, садизм и терпкое безумие.       Гарри неконтролируемо трясло, когда он вспоминал её глаза. Красивые до одури, обманчиво-нежные, бесконечно влюблённые. Эти глаза невинно смотрели на привязанного к кровати Гарри, когда Мартин зубами раздирала вены на его руках и жрала наживую мясо. Кукольное личико было перемазано в крови и выражало чистейший детский восторг.       Гарри предпочтел бы быть запертым с Волдемортом, чем с ней.       Хогвартс тоже был неправильным. Гарри видел своих знакомых — но те тоже были лишь мрачными, жестокими, уродливыми отражениями тех, кого он знал. Сунувшись к Рону и Гермионе однажды, он уяснил это на личном опыте. Шрам на лице останется с Гарри на всю жизнь.       Гарри не мог ничего сделать. Он так много прошёл, столько всего преодолел, столько совершил. Но здесь был совершенно бессилен.       Больше всего Гарри пугало то, как он менялся.       Неуловимо, неудержимо. За пугающе короткий срок в несколько лет Мартин превратила его в чудовище. И он ничего не мог с этим сделать.       Гарри больше не узнавал себя в зеркале. Там была тварь. Тварь издевательски скалилась улыбкой Мартин на украденном лице Гарри Поттера, горела холодной пустотой потрескавшихся изумрудов глаз и хихикала, заливая раковину кровью. Тварь хохотала, насилуя мать возле трупа ребенка. Тварь наслаждалась своей реальностью, своей тьмой и вечным огнем ненависти ко всему живому.       Это была тварь.       Гарри боялся ее больше, чем Мартин. Мартин всегда рядом, снаружи. Тварь сидит внутри. Или тварь и есть Мартин?       ...Гарри смотрит на свои руки, перемазанные в крови. Мартин интимно слизывает ее, пробегает юрким язычком меж пальцев, вызывая мурашки, игриво покусывает подушечки и смотрит снизу вверх грязно, голодно.       Гарри смотрит на неё ласковой зеленью вместо любимой ею пустой болотной трясины и улыбается.       Гремит звук выстрела, и безумно красивое тело, придерживаемое Гарри, почти неслышно падает на пол. Изумлённые глаза не закроются — куклы не спят.

***

      ...Гарри улыбается насквозь фальшивой улыбкой самому себе и прячет в шкафу остывающий труп. Воображаемая Мартин в его голове заходится безумным хохотом. Затем — тишина. Потому что говорить больше некому.