Зимнее утро.

-Папа! Мамочка! Снег! Именно с этих слов для кузнеца Такеми и началось утро пятого дня двенадцатого месяца этого года, а той, кто произнёс их — Суюки, их с женой Юкари пятилетняя дочурка, которая влетела в родительскую спальню словно маленький вихрь. -А? Доброе утро, Суюки — мужчина скинул с себя одеяло, приподнялся на футоне, и сразу же передёрнул плечами: в помещении было прохладно (надо бы поскорее растопить огонь в хибати!) — говоришь, снег пошёл? -Ага — кивнула Суюки с улыбкой на лице — такой белый и красивый! Папа, ты должен это увидеть! И мама тоже! Юкари же в это время, воспользовавшись тем, что муж уже встал, и натягивает на ноги таби, перетянула на себя всё одеяло, завернулась в него словно гусеница в кокон, и лежала закрыв глаза. Однако один её глазок, тёмно-голубой как и у её дочки, всё-таки открылся, что не могло не ускользнуть от взгляда её мужа. -Юки, эй — кузнец потрепал жену по плечу — хватит притворяться: я же вижу, у тебя глаз открыт. Юкиии... -Бу! — женщина резко подскочила на постели, крепко обняла смеющуюся дочку — Доброе утро! -Доброе, Юкари, доброе... — пробурчал Такеми, потирая плечо, в которое жена ему случайно заехала рукой — только вот... зачем так резко вскакивать? -Я тебя ударила? Прости... — виновато произнесла Юкари, нежно касаясь плеча мужа — я... я не хотела. -Ничего — мужчина нежно перехватил её руку, переплетая её пальцы со своими — ты ведь извинилась, да и ударила-то не сильно — и нежно поцеловал в щёку — Ладно. Нужно растопить огонь: холодно — Такеми поднялся с матраса и набросил на плечи верхнее кимоно. -Хорошо — Юкари ссадила дочь на пол, на циновки и принялась сворачивать одеяло и футон — Суюки, проверь воду в кадке: не замёрзла ли? Девочка кивнула и направилась в сторону комнаты для умывания, где и стояла кадка. -Не ходи босиком, пол холодный! — строго окликнула её мама — Надень таби! -Ну мама! -Никаких «мама»! Хочешь простудится? — Юкари недовольно скрестила руки на груди, а её тёмно-каштановые брови, что так контрастно выделялись на белом-белом лице, поднялись «домиком». -Ладно — вздохнула девочка, и с насупленной мордашкой принялась натягивать ненавистные носки (и почему у них такая колючая подошва?), а Такеми ещё раз поразился тому, как быстро может меняться его жена: от весёлой озорницы-хохотушки, которая не прочь разыграть мужа и ребёнка к строгой матери. Вода, конечно, не превратилась полностью в лёд, но греть её пришлось: она была настолько холодной, что умываться ей было просто невозможно — сводило пальцы. За завтраком, состоявшем из молочной рисовой каши, лепёшек, и чая, Суюки изо всех сил не вертеться, есть спокойно и медленно, как подобает примерной девочке, по словам родителей... но как можно думать о каких-то там приличиях, когда на дворе снегопад и соседские ребята уже выбежали на улицу играть в снежки? Даже из дома слышно, как они бегают по снегу, что так громко хрустит под ногами, как смеются, и громко кричат от счастья! Суюки еле-еле дотерпела до конца завтрака, помогла матери убрать со стола тарелки и спросила можно ли ей поиграть на улице. -Ладно, только не слишком долго: ты же обещала помогать мне с обедом — Юкари осторожно упавшие на лицо волосы дочери ей за уши — и ещё оденься потеплее... и шарфом шею замотай, хорошо? -Ага! — Суюки быстро оделась и выбежала на улицу. Юкари же, закончив с посудой, тоже оделась: она хотела сопроводить мужа к кузнице. Так у них повелось — буквально с первого дня их знакомства, которое, как бы это не было забавно, произошло в снегопад: Юкари, которой тогда было всего тринадцать лет (самому же Такеми было тогда двадцать), следовала за ним до самой кузницы чтобы в «нужный» момент запустить в него снежком. Что она попыталась сделать и сейчас, но снежный комок, который она попыталась слепить, развалился прямо у неё в ладонях. Супруг же, взглянув на её потуги, покачал головой: в её-то возрасте и такое глупое ребячество? Очевидно, он и сам не заметил, как произнёс эту фразу вслух, так как Юкари обиженно надулась, и заявила: -Мне всего-то двадцать пять лет! К тому же: что дурного в ребячестве? Я же знаю меру! — и тряхнула длинной косой, характерной для женщин Южного Племени Воды. Да, Юкари практически во всём напоминала жительниц Полюса, где родился её отец: мягкие, округлые черты лица, тёмно-каштановые волосы, тёмно-голубые глаза, которые унаследовала их с Такеми дочурка... различалось только одно. Если у представителей Водного Народа кожа была смуглая, то у Юкари она была бледная. Белая, как снег. Именно контраст белой кожи и тёмно-каштановых, почти чёрных волос и тёмно-синих глаз придавал её лицу особую прелесть. Кузнец не раз говорил, что ему повезло женится на самой, наверное, красивой женщине на всём белом свете, ласково называл её «Юки», а порой и «Шира-Юки» — белая, как снег. Юкари и сама была подобна снегу. Точнее, снежинкам. Как ни одна из снежинок не была похожа на другую, так и Юкари каждый день не была такой же, как и в предыдущий: она постоянно менялась. Однако же ни сама Юкари, ни её муж, который, нежно коснувшись её щеки со словами: «Мне уже пора, работа не ждёт» — направился в кузницу не думали о том, что любой, даже самый прекрасный снег однажды может растаять.