Давай зациклим момент

      Ханемия от дверей реанимационной палаты, за которыми лежит в коме Такемучи, отходит только по особенно острой нужде, проклиная собственный организм, который продолжает функционировать. Он винит себя в том, что произошло. И даже не в смерти Майки, а в том, что Мичи сейчас находится на грани смерти и него уже ничего не зависит. Казутора уже сделал всё. Совершил самую свою глупую ошибку в жизни и теперь вина, ненависть к самому себе придавливают плечи парня к полу, не давая сил поднять взгляд на Чифую или Доракена. Всё, что Ханемия успел узнать, буквально взорвало ему мозг, и психика едва не пошатнулась, ведь теперь в трагедии виноват, действительно виноват только Майки. Он стрелял в того, кто ради встречи с ним рисковал жизнью. Блять! Казутора ненавидел весь мир и Манджиро с Кеном, в том числе, не смотря на чувство вины. Мысли буквально сводили с ума и молчание врачей ни хрена не помогали.       Парень пытался отвлечься на мысли о том, что же имел в виду Кен, во время последнего разговора с Такемучи. Какое будущее? О каких выборах шла речь? Почему, в конце концов, он так отчаянно пытался убедить Мичи не лезть к Сано? Говорил так, словно знал, каким будет исход и пытался отговорить. Почему сам Ханемия не потрудился всё разузнать, перед тем как импульсивно начать помогать идти дорогому человеку в лапы чёртовой смерти? Глупый, настоящий идиот, если не пытался прислушаться ни к товарищам, ни к собственному тревожному чувству. Просто слепо шёл к тому, чтобы помочь Ханагаки в таком же слепом желании найти того, кто самолично устранился из жизней всех своих друзей. Казутора приглушённо рычит, переводит взгляд красных от лопнувших капилляров глаз на дверь в палату и не смеет повернуть его в сторону Мацуно, который не хуже его самого не вылезает из больницы. Мерил шагами коридор, а когда позволял себе присесть бормотал что-то о том, что обязан был остановить глупого героя.       — Чифую, — Ханемия не успел договорить, когда рука друга легла ему на плечо. Первые с момента трагедии слезы, наконец, появились на глазах обоих.       — Не нужно. Нет никого, кто в этом виноват. Это решение Такемучи и поверь, этого упрямца ничто бы не остановило. Он столько раз спасал каждого из нас, что иначе просто не мог, — голос Чифую дрожит от слёз, но уверенности в нём хватает для того, чтобы Казутора хоть немного в них поверил. Немного, но легче от этого не стало совершенно.       Какой толк в том, что вины на них нет, если Ханагаки сейчас лежит в коме, и врачи просто разводят руками, не прогнозируя ничего. Слишком много ранений, слишком большая потеря крови, слишком ослабленный организм предыдущими избиениями. Всего было слишком много и на руку не шло ни единственное из этого «слишком». Кроме этого была мысль о том, что будет с Мичи, когда он очнётся и узнает о том, что Майки спасти не удалось. Да, он что-то говорил о том, что спасти не смог, но всё равно до последнего бормотал, что сможет исправить. Что надежда ещё может быть. Ханемия не понимал ровным счётом ничего. Сердце сжималось, нервы сдавали. Курить хотелось буквально до тряски, но отойти от палаты он себе просто не мог позволить, потому что было страшно. Страшно пропустить новость о том, что Такемучи пришёл наконец в себя. До паники страшно представить иной вариант событий. Он ведь не может умереть? Мацуно ведь сказал, что не умрёт. Что вечно плачущий, но идущий до конца Такемучи обязан выжить.       Вообще, Казутора не обращал внимания почти ни на кого. Врачи, Чифую и заходящий каждый день Кен. Последний выглядел особенно плохо, но кому из них было легко, когда близкий друг лежит и не реагирует на них. Да и в палату разрешалось заходить лишь на пару минут и максимум двум людям в день. Ханемия не понимал логики такого врачебного решения, но если оно поможет Ханагаки прийти в себя, то он личным Цербером встанет перед дверью в палату. И особенно бы он был против Тачибаны. Ненависть к ней росла подобно снежному кому, и причину Казутора отрицал даже сам для себя, но зависть ядом распространялась по венам. Отравляла организм, толкала психику к тому нестабильному состоянию, от которого с таким трудом удалось уйти. Но зависть была, и подавлять её было всё сложнее. Хината на правах невесты имела право находиться в палате дольше остальных, навещать чаще остальных. Иногда Ханемия хотел свернуть ей шею.       И именно в её приходы он отказывался отходить даже на шаг. Хотя спустя неделю каждый, кто видел Казутору, считал просто необходимым сказать ему про отдых и попытаться отправить хоть на сутки домой. Собственно от этого его настроение только больше портилось. Пачка за пачкой которые приносил Чифую портилась в руках. Сминалась. Сигареты крошились на пол под недовольное ворчание медицинского персонала. И единственная тема, которую никто не поднимал, так это оплата лечения. Ханемия позаботился об этом сразу, как только вслед за Такемучи прибыл в больницу. И к чёрту чувство вины, он сделал это не из-за неё. А из-за того, что готов ради Мичи на всё.       — Ты сам похож на труп, иди уже поешь и поспи, — Доракен по завершению слов тянет друга за шиворот, поднимает на ноги и толкает вперёд по коридору. Ещё не хватало, чтобы Ханемия загремел в соседнюю палату от истощения.       В целом, парень был с Кеном согласен, но рационально мыслить с каждым днём получалось всё сложнее. Да, толку от того, что он караулит под дверью, нет совершенно, но дело ведь было даже не в этом. Дело было в желании первым зайти в палату, когда Такемучи придёт в себя. Попросить прощенья и отчитать за такой глупый поступок. За то, что тогда прогнал его. Хотя чем бы Ханемия смог помочь он особо не понимает, раз Майки даже в Такемучи стрелял. В того, благодаря которому двенадцать лет назад смог прийти в себя и не совершить убийство. Казутора дёргается, вырывается из хватки Рюгуджи, как только они оказываются на улице, и делает глубокий вдох. Неделю он не выходил на улицу. Неделю он максимум куда ходил, так это в туалет. Голова слегка закружилась, а рука непроизвольно потянулась к карману за пачкой сигарет. Он даст себе отдыха несколько часов, нормально поест, чтобы от него отстали, и вернётся назад.       После первой затяжки, Казутора едва держится на ногах, и его подхватывает под плечо Доракен, не сдержав усталого вздоха. Если Ханемия и дальше будет так себя изводить, ничем хорошим это не закончится. Но Чифую сказал, что им легче, потому что они понимают что происходит. Легче? Да никому блять из них не легче, потому что они знали, а остановить не смогли. Помогал бы ему Казутора, знай о прыжках во времени? Почему он вообще так отчаянно вдруг начал цепляться за того о ком почти не вспоминал последние года не считая общих встреч со всеми Свастонами и редкими разговорами когда Такемучи приходил к нему или Манджиро. Что изменилось буквально за несколько дней? Неужели то слепое обожание Майки у Ханемии не закончилось? Неужели ради этого он был готов рискнуть, а теперь изводил себя чувством вины?       Казутора откинул недокуренную сигарету, недовольно нахмурился от того, что голодавший организм так резко реагирует на никотин. А чего он собственно хотел? Слабо кивнув на кафе мимо которого его буквально тащили, парень хотел воспользоваться моментом и спросить о том странном разговоре Кена с Мичи. Ему просто необходимо знать всю правду, иначе он сойдёт с ума и ничем хорошим это не закончится. Ровно, как и в прошлый раз, когда дело дошло до убийства. Их друга детства. И если бы не Ханагаки, то, сколько бы этих убийств было в итоге? Когда бы они все и в частности он сам остановился, выживи тогда после избиения Майки? От запаха еды желудок урчит буквально на всё кафе, от долгого голода тошнота поднимается к горлу и Казутора стискивает зубы. Сознание его рвётся на части: одна стремится вернуться в больницу, другая хочет дать самому себе по роже за глупое поведение. Действительно идиотское поведение на фоне остальных, кто переживал не меньше. Может даже больше. Ведь умом Ханемия понимал, что не одному ему дорог Мичи.       — Расскажи мне всё, — указав на первые попавшиеся строки в меню, дополнительно попросив крепкий кофе, Казутора обратился к другу, не сводя с него глаз.       И он видел себя в отражении зеркала, висевшего над раковиной туалета. Он знал, насколько ужасно выглядит. Осунувшееся лицо, залитый кровью белок левого глаза, мешки под глазами едва на половину лица. Чёрт, Рюгуджи был прав сравнив его с трупом, потому что даже кожа выглядела серой, одежда висела и только капли крови на треснувших и искусанных губами оставались яркими пятнами. Ожидая ответа, Ханемия буквально обжигая полость рта, горячим бульоном удона, а ещё смотрел на то, как им принесли остатки заказа и Кен начал жарить мяса. Видимо, коротким разговор не будет, если конечно ему опять не скажут хрень полную про то, что тайна принадлежит другому человеку. Да Казутора не идиот, понял кому она принадлежит и если нужно будет, расскажет от чего так за придурка Мичи переживает. И да, придурка потому что нужно же было додуматься спасать всех в одиночку.       Откладывая уже готовые кусочки мяса на отдельную посуду, Рюгуджи буквально сверлил друга подозрительным взглядом и тот это чувствовал, но не реагировал. Нужно как можно скорее поесть, не обращая внимания на тошноту и боль в желудке. Ну, ещё бы, после недельной голодовки, наконец, начать есть. И даже не смотря на подозрительный взгляд, вопрос он задал первым, поэтому будет молчать, пока не услышит всё. Всё что от него скрывали и от чего пытались защитить Такемучи. Или от чего наоборот он пытался защитить всех. Пустую тарелку в сторону, несколько глотков кофе и требовательный взгляд прямо в глаза Кена.       — То, что я расскажу, может показаться бредом, — Доракен отводит взгляд на окно, складывает руки на груди и Казутора от нетерпения хочет врезать ему со всей своей дури.       — Это связанно с тем, что Такемучи каким-то образом спасает нас всех из раза в раз, переживая постоянные страдания? — голос Ханемии ледяной и даже почти всегда невозмутимый друг напротив, вздрагивает. Кивает.       — Он прыгает во времени. Из настоящего в тот же самый день, но двенадцать лет назад, — Казутора хмурится, но молчит и слушает дальше, даже не подвергая сомнению ни одно услышанное слово.       Слишком глупо отрицать всё услышанное после того как подозрения и странное поведение троих друзей откладывались в его голове, но не находили время для разбора их по полочкам. Да, поверить в это сложно, но ведь всё сходится и Ханемия проводит ладонью по лицу, закрывает рот и зевает. Недавние слова Чифую о том, что остановить Мичи не смог бы никто буквально неоновой вывеской загорелись на внутренней стороне век. Может и остановить бы не смогли, но знай всё это изначально, он бы тогда не толкал Такемучи на верную смерть, наивно веря в то, что помогает. Чёрт возьми, да Казутора сам блядский ублюдок и ни грамма не изменился за прошедшие годы. Всё так же думал о себе и винил во всём окружающих.       — Если бы я знал раньше, — голос парня хриплый и вина за собственное поведение пропитывает его насквозь. А ещё сожаление и боль. Рюгуджи на это усмехается и качает головой, в его взгляде вина тоже читается отчётливо:       — Мы с Чифую знали, а что толку? Майки мёртв, Такемучи в коме.       Ханемия слизывает кровь с губ, которые вновь начал кусать, а после переключается на уже остывшее мясо и начинает его есть так, словно ему дали на это несколько секунд. Но дело было в другом. Он сейчас поест, выпьет пару порций кофе, выкурит минимум пачку по возвращению в больницу и будет ждать выздоровления Ханагаки. Просто сейчас не будет себя настолько изводить, потому, что силы в будущем ему определённо понадобятся, чтобы рядом с дорогим ему Мичи. После услышанного, Казутора уверен на все двести процентов в том, что он либо будет винить себя, либо искать способ вернуться в прошлое, либо изводить себя и тем и тем. Перед уходом, он кивнул Кену и торопливым шагом направился обратным путём. Он всё исправит. Или будет рядом, пока Такемучи это будет нужно. Пока он не перестанет винить себя в том, что не смог спасти Майки. Ведь теперь Ханемия понимает слова Рюгуджи о том, что Манджиро сам выбрал свой путь,       чтобы помочь Мичи и исполнить его мечту. И не принять его выбор было эгоистично. Во всяком случае, Казутора в это верил искренне.