midnight love

In this light, I swear I'm blind In this light, I swear you're mine

POV Джози

      Я просыпаюсь от упрямых солнечных лучей, бесстыдно заглядывающих в комнату. Не мою. Комнату Хоуп. Мне ничего не снилось, и от этого я испытываю облегчение. Последнее время всё, что я вижу, закрывая глаза в конце дня — это кошмары. Двадцать второй день рождения. Слияние. Иногда погибаю я, чаще — Лиззи. Не потому что я чувствую себя сильнее и сны напоминают мне об этой силе, которая не подведёт в злополучный день, а потому что чем старше я становлюсь, тем сильнее меня терзает тревога. «Пообещай, что хотя бы попытаешься выиграть». Так однажды сказала мне Финч, прекрасно понимая, что такого обещания я не дам.       Поэтому спокойное пробуждение, хоть и обременённое ослепительным светом, вынуждающим зажмуриться, я принимаю как дар. К тому же, я не хотела бы разбудить своим болезненным послекошмарным криком сопящую рядом Хоуп. Я поворачиваю голову, пробегаясь по ней взглядом. Лучи солнца всё настойчивей проникают сквозь занавески, и под их светом в её русых волосах проблёскивает рыжина. Хоуп закуталась в простынь, и всё, что видно помимо локонов цвета осенней листвы — это её обнажённое плечо. Я не позволяю себе провести пальцами по молочной коже. Не хочется её будить. Но я дотрагиваюсь до волос, перебирая их, и они, будто дождь, стекают по моим ладоням.       Проходит около получаса, прежде чем я сдаюсь и касаюсь её. Она шевелится, пробудившись от моего прикосновения. Морщится и лениво переворачивается на другой бок, открывая глаза лишь тогда, когда чувствует, что точно поймает мой взгляд. В комнате уже достаточно светло, но мне всё равно кажется, что её взор мгновенно осветил всё вокруг как фонарь освещает странникам путь в темноте. Я снова тяну руку к её волосам и, не в силах устоять, заправляю прядь за ухо. Я люблю это делать. В такие моменты я отчётливее чувствую свою причастность к ней, чем когда мы покрываем друг друга поцелуями, когда наши тела сплетаются, когда её пальцы скользят внутри меня и я испускаю стоны ей в губы.       Наверное, это что-то психологическое. Лиззи одержима психологией отношений. Пожалуй, мне стоит попросить её разъяснить для меня мои же чувства. Но есть одно но — для этого придётся рассказать сестре, что мы с Хоуп... вместе? встречаемся? запираемся в её комнате, чтобы побыть наедине? Мы не обсуждали, как это обозначить, хотя наша интрижка продолжается уже некоторое время. Лиззи знает, что мне нравится Хоуп. Нравилась. Но она явно не предполагает, что последние несколько месяцев мы проводим время в объятиях друг друга.       — И в кого ты такая красивая? — не удержавшись, спрашиваю я. Вопрос скорее риторический, но Хоуп, усмехнувшись, отвечает:       — Смотря какую черту ты имеешь в виду. Мой отец говорил, что я похожа на маму. В целом, я вижу, чем он руководствовался. Но у меня его глаза.       Я улыбаюсь и ещё глубже тону в её взгляде. Её глаза голубые и чистые, как океан в ясную погоду. После небольшой паузы она добавляет:       — И его характер, к несчастью.       Она саркастично закатывает глаза, но вряд ли шутит.       — Что же в этом несчастного?       Я спрашиваю скорее из вежливости, ведь знаю ответ. Клаус Майклсон — легенда сверхъестественного мира, прославившийся далеко не праведностью. Силой, безусловно. Необычностью — первородный гибрид, некогда единственный в своём роде. Но прежде всего — жестокостью, беспощадностью, не имеющей границ мнительностью. Тем не менее, моя мама когда-то любила его, а она — воплощение света. Без сомнений, она видела свет и в нём.       Но Хоуп, говоря об их сходстве, явно имела в виду именно те качества, которые легли в основу его скандальной репутации. Я же не видела в ней ни склонности к манипуляции, ни больного злопамятства. Вокруг все боятся, что всё худшее, что унаследовала Хоуп от отца проявится тогда, когда она активирует свою вампирскую сторону и официально станет трибридом. Я не знаю, как изменит её это превращение (и случится ли оно вовсе), но сейчас передо мной девушка, чья улыбка сияет ярче солнца, чей смех звонок и мелодичен, и в нём нет ни отзвучья злорадства.       — Не притворяйся, что не понимаешь, — говорит она, но не обвиняя, а скорее дразня.       Мы смеёмся.       — Я смутно помню, как выглядел твой отец, но если уж ты и унаследовала что-то от него, так это талант к живописи.       На долю секунды на её лице проскальзывает удивление, но вскоре оно сменяется той самой сияющей улыбкой. Некоторые рисунки Клауса Майклсона я видела у мамы. Именно он, по её словам, зажёг в ней интерес к искусству. Я не в курсе подробностей их романа, даже не знаю, насколько серьёзны были их отношения, но тот факт, что мама до сих пор хранит наброски, подаренные им, кажется мне трогательным. Любила ли она его так же отчаянно, как я теперь люблю его дочь?       — Мне бы хотелось, чтобы ты нарисовала меня однажды, — неуверенно протягиваю я.       Она отмахивается:       — Я не настолько хороша, — но, заметив мою готовность возразить, добавляет, — Никакого таланта не хватит, чтобы во всей красе изобразить Джози Зальцман.       В мою голову, словно ветер в только что открытую форточку, проносятся сомнения. Честно говоря, я не думаю, что она считает меня особенно красивой. Симпатичной, возможно. Сравнить мне не с кем — насколько я знаю, помимо меня она была в отношениях только с парнями.       Возможно, виновата моя привычка считать своих возлюбленных гораздо красивее себя самой. Но что я могу поделать, если моя первая — первая, и самая сильная влюблённость — выглядит как солнце во плоти, звучит как ангел, пахнет как цветущие сады, двигается как греческая богиня, а целует так мягко, будто её губы — это шёлк. Целует...       Я не озвучиваю свои опасения. Им нет места в этой залитой светом комнате. Я лишь кладу ладонь на её бархатную щёку, подаюсь вперёд и целую. В конце концов, поцелуй скажет намного больше, чем смятение, хотя именно его я испытываю наравне с любовью в те минуты, когда она является моей.       Она целует меня в ответ и время перестаёт существовать. Её рука на моей шее. Плече. Предплечье. Бедре. В голове зарождается мысль, которая отзывается покалыванием внизу живота. Она хочет меня. Хочет трезвым намерением утра, а не слепым вожделением ночи. Я улыбаюсь в поцелуй.       Чем труднее становится дышать, тем уверенней я становлюсь в том, что наша близость впервые произойдёт при свете дня, но моя уверенность ускользает, когда я слышу вибрацию телефона на тумбочке.       — Тебе точно нужно брать трубку? — недовольно мычу я ей в губы.       — Обычно такие звонки означают проблему с монстрами или что похуже. Я возьму.       Тогда она переворачивается, тянется к тумбочке и телефон буквально сползает ей в руку. Она смотрит на экран и сообщает:       — Жалобы можешь адресовать своей сестре.       Мои глаза мгновенно расширяются, и сонливость улетучивается окончательно. Через секунду я уже слышу отдалённый, но от того не менее узнаваемый голос сестры, на одном дыхании тараторящей что-то. Я изо всех сил прислушиваюсь.       — Хоуп. Ты должна это услышать. Надеюсь, ты сидишь, хотя, держу пари, даже если сидишь, сейчас же вскочишь. Готова?       — Привет, Лиззи. Спасибо, что беспокоишься о моём самообладании, но я предпочту сразу услышать, с чем мне придётся иметь дело на этот раз. Дай угадаю, — говорит Хоуп, а затем бормочет: — Вендиго? Нет, это никогда не вендиго. Только не говори, что вернулось что-то, с чем мы уже разбирались. В любом случае, надеюсь, нечто меньше дракона, но приятнее слизней.       — Как насчёт феникса?       Не знаю, кто после этих слов насторожился больше: я или она. Но мы обе застыли, словно статуи, и задержали дыхание.       — Лэндон? — спрашивает Хоуп. Её голос внезапно звучит тихо и неуверенно, в нём слышится несвойственная дрожь.       — Он самый, — подтверждает Лиззи. Её надежду, моё опасение. — Он просто... постучал в двери школы. Открыла я, но впустил кто-то ещё. Я сразу ринулась предупредить тебя. Не знаю, захочешь ли спуститься сразу или позже, но да, он здесь, — кажется, Лиззи протискивается через кого-то, ворча, а потом поясняет: — Его окружила толпа. Разве у него были друзья?       Последнее она пробормотала себе под нос, но я всё равно разобрала слова. Если бы меня не охватила паника вперемежку с подступившей вновь тревогой, я бы издала виноватый смешок.       Лэндон покинул школу Сальваторе несколько месяцев назад (полгода, если быть точнее) и с тех пор не появлялся. Причиной стала крупная ссора с Хоуп, детали которой никому известны не были, что вовсе не мешало размножению слухов, круживших из уст в уста, из ушей в уши первые несколько недель, пока ситуация не перестала быть интригующей и не забылась.       Я старалась не гадать, что же между ними произошло. Школа без присутствия Лэндона казалась мне почти раем. Я не испытывала к нему личной неприязни. Напротив, в других обстоятельствах он бы мне нравился. Он добрый. Милый. Скромный. Но именно эти его качества пробуждали во мне раздражение, ведь именно они привлекали в нём Хоуп. По крайней мере, мне так казалось.       На самом деле, я никогда не понимала, что особенного в Лэндоне Кирби. Что могло настолько зацепить в нём дерзкую, сильную, независимую Хоуп Майклсон, которая готова превратиться в щепки, чтобы только уберечь его и сохранить ему жизнь?       Мне стоило бы радоваться за них. Умиляться их отважности и самопожертвенности, когда дело касается друг друга. Испытывать облегчение, что у Хоуп всё ещё есть кого терять, ведь она уже стольких потеряла.       Но с тех пор, как Лэндон начал мелькать в поле моего зрения, словно напоминание, которое не требуется, я не могу не задаваться подобными вопросами. Ведь я тоже добрая, милая, скромная. Так говорят родители. Так говорила Финч и те, с кем я встречалась раньше. Так раздражённо говорит Лиззи, когда моя доброжелательность встаёт на пути её коварных планов. Даже пол оказался не помехой — уже давно известно, что девочки Хоуп тоже нравятся. Так почему единственная не я? Почему я — это всего лишь «родственная душа в мести», всего лишь ведьма Ковена Близнецов, всегда готовая прийти на помощь и применить свою силу, чтобы помочь влюблённым воссоединиться?       Я медленно выдыхаю. Хоуп благодарит Лиззи за предупреждение и уже собирается сбросить звонок, но та задаёт вопрос, от которого моё сердце подпрыгивает:       — Слушай, ты случайно не видела Джози? Я видела её последний раз вчера на собрании Супер Отряда, но она куда-то пропала и, кажется, не возвращалась в комнату.       — Да, она... — нерешительно протягивает Хоуп, поворачиваясь ко мне. Она, скорее всего, собиралась сказать как есть — «она рядом со мной», но я в ужасе качаю головой и беззвучно пытаюсь сказать «ФИНЧ».       С Финч мы расстались месяц назад, но я и об этом ещё не рассказала сестре. Мы с Лиззи обычно близки, но последнее время я нарушаю «кодекс близнецов», избегая разговоров по душам. Лиззи, что забавно, тоже сейчас посреди любовного треугольника с Итаном и ЭмДжи, поэтому я пока не решаюсь излить душу, признаваясь, что колеблюсь между Финч, которая представляет собой всё, о чём я только могла мечтать, и Хоуп, первой любовью, которая, казалось, давно отпустила, но на деле всё совершенно не так.        Мне становится неловко, когда я вспоминаю, что расставание с Финч представляет собой не столько расставание, сколько перерыв. Совесть не позволила мне встречаться с двумя девушками одновременно. Принадлежать им обеим, и в то же время ни одной. И я выбрала Хоуп. Позволила ей найти в себе любовь и утешение, осознавая, как это глупо и слабовольно.       Изо всех сил стараясь намекнуть Хоуп направить доводы Лиззи именно к Финч, я испытываю стыд, вину, собственную неопределённость. Остаётся лишь надеется, что я увижусь с сестрой раньше, чем та столкнётся с Финч и мой позор станет официальным.       — Полагаю, она с Финч, — уже твёрдо отвечает Хоуп. — Кажется, Джози упоминала о свидании в пятницу.       Часть про свидание не такая уж и ложь, если назвать им моё «может, поднимемся к тебе?» вчера перед собранием, прерванное толпой членов Супер Отряда, как назло собравшихся в ту же секунду. Хоуп лишь успела одарить меня вопросительным, но в то же время обнадёживающим взглядом. На собрании большинство решений принимает она, следовательно, именно от неё требуется наибольшее участие, но вчера ребятам несколько раз приходилось переспрашивать и просить её сосредоточиться. Но она была сосредоточена. Когда мы встречались взглядами, она улыбалась и иногда даже была близка к тому, чтобы нелепо рассмеяться. На Лиззи даже упала тень подозрения, ведь она чаще всех препирается с Хоуп и запросто могла бы в отместку подшутить над обидчицей. Всего лишь заклинание — и опасная, всеми уважаемая Хоуп Майклсон хихикает как дурочка, пока её товарищи в растерянности ждут демонстрации лидерских способностей.       — Поверьте, — начинает Лиззи, когда к ней обращается уже несколько пар глаз, — я бы с удовольствием проделала с ней что-нибудь подобное. Но даже меня сейчас интересует, как мы надерём зад очередному посланнику Маливора.       Тогда Хоуп закатывает глаза и вмешивается:       — Она говорит правду. Никто меня не заколдовывал, — она смотрит на меня последний раз перед окончанием собрания. — А теперь давайте продолжать.       Хоуп как следует погружается в дело, а я радуюсь, что моя роль сегодня невелика и я могу позволить себе разглядывать её, думая о том, как она целует мою шею, грудь, живот, спускается ниже, и я тону, подчиняясь её власти.       Через час я радостно подумаю о том, как это здорово, когда желания сбываются. Но это было лишь желание. Сейчас же, субботним утром, когда и мечта впервые показалась осуществимой, я медленно наблюдаю за тем как она, словно песок, утекает сквозь пальцы.       Звонок завершается, но Хоуп не выпускает телефон из рук, а нервно теребит его в руках. Я не ожидаю, что она отложит его, вернётся в то же положение, в котором находилась пару минут назад и скажет «без разницы». Знаю, что это слишком самонадеянно и крайне неправдоподобно. Знаю, что пока Хоуп есть Хоуп, а Лэндон — Лэндон, вряд ли кто-то сможет встать на их пути. И всё же расстраиваюсь, когда вижу, как выражение её лица покидает отблеск беспечности. Только спрашиваю:       — Спустишься?       — Да, — отвечает она. — То есть нет, не сейчас. Я даже не уверена, хочет ли он меня видеть. Но в любом случае нужно собраться с мыслями.       Она тянется за футболкой на изголовье кровати и начинает расправлять её.       — Это мне стоит уйти. Всё-таки твоя комната, — заключаю я, но она возражает.       — Нет, оставайся, сколько потребуется. Я приведу себя в порядок.       Я киваю, хотя знаю, что она не видит. Смотрю на её спину, вспоминая, как проводила по ней пальцами несколько часов назад, нащупывая каждый позвонок, и гадаю, когда сделаю это снова. И сделаю ли. Закончится ли то, что между нами было, теперь, когда Лэндон вновь на горизонте?       Наконец, она натягивает футболку, джинсы и встаёт, направляясь к двери. Мне не хочется, чтобы после этой божественной ночи и не менее прекрасного утра оставалась лишь горечь. Что бы это ни было, любовь или мимолётное увлечение, оно заслуживает быть признанным. Поэтому я окликаю её, когда она уже почти выходит за дверь:       — Мне было хорошо вчера. И перед тем, как нас отвлекли.       На её лице появляется тень улыбки. Выбираю верить, что она настоящая.       — И мне, Джози.       И её силуэт исчезает, оставляя после себя гудящую тишину неопределённости.