Устрой себе маленькое Рождество

      Там были бледные стены, залитые тусклым светом, бездушные игрушки, пахнущие странным чужим запахом – их не хотелось даже трогать. Про игры нечего было и говорить. Его не радовало ничто из того, что было перед ним, поэтому он сидел в стороне ото всех, прислонившись к стене, мусоля в руках свернутого из бумаги тускло-розового цвета журавлика. Однако всем вокруг почему-то было весело.       – Он совсем ни с кем не играет?       – Совсем. Я просто не знаю, что с ним делать…       – Может быть, у него какие-то проблемы дома?..       – Его мать отмахивается от меня. Я пыталась спросить у него самого – но он меня даже не слушает. Он очень упрямый ребенок… Некоторые ребята пытались подружиться с ним, но он ведет себя с ними недружелюбно.       – Вот как?..       Слушая тихие жалобы воспитательницы какой-то миловидной светловолосой женщине на свое поведение, он только сжимал кулаки, мысленно всячески обзывая ее. Он вовсе не упрямый ребенок. Почему он должен был вести себя дружелюбно с теми, с кем он совершенно не хотел играть? С каким-то сопливым очкариком, толстым задирой, вечно ковыряющимся в носу, и какой-то девчушкой с огромной щелью в передних зубах? Разумеется, он высказал все, что думал об этих ребятах, а потом еще и подрался. Как будто он был виноват в том, что они обиделись на правду!       Мальчик хмыкнул и отвернулся в сторону, бросив уже изрядно потрепанного журавлика на пол рядом с собой. Ему не хотелось никуда: ни оставаться здесь, ни возвращаться домой. Дома его тоже не ждало ничего хорошего. Читающий газету вечно хмурый отец с сильными морщинами на переносице и острыми скулами, трясущаяся мать, старающаяся лишний раз не напоминать о своем существовании, не показывающиеся отцу на глаза без особой нужды младшие братья. Он не знал, что было хуже: терпеть разговоры этих скучных доставак из группы или терпеть гробовое молчание дома, нарушающееся только шумом льющейся на кухне воды и перелистыванием газетных страниц.       – Это ты сложил, да? – вдруг раздалось рядом, и мальчик поднял голову, зыркая на подошедшего исподлобья. Около него на корточках сидел взрослый светловолосый парнишка, улыбаясь и рассматривая в руках измусоленного журавля. – Красиво. А мне такого можешь сложить?       – Сам себе складывай, – буркнул он в ответ, отворачиваясь от изумленного лица незнакомца. Вечно кто-то лезет и пытается разговорить его. «Опять будут упрекать, что я не могу подружиться ни с кем… – подумал мальчик про себя, обидчиво поджимая губы и начиная злиться на всех вокруг. – Дураки!» Однако, несмотря на его недружелюбный ответ, взрослый парнишка не спешил начинать поучать и отчитывать его. Он лишь посмотрел на него с какой-то доброй усмешкой, а потом потрепал по волосам, тихонько засмеявшись.       – Я, стало быть, тебе мешаю проводить время наедине с собой?       – А если и так, то уйдешь? Чего ты тут сидишь рядом? Уйди!       – Ну-ну! Раскомандовался! Мне, может, хочется, чтобы ты меня научил складывать журавликов. Тогда не буду у тебя ничего просить. Как тебе такое предложение? – подмигнул парень, и ребенок совсем потерялся в словах, опешивший от его странного поведения. Не ругает, не отчитывает, не учит. А еще постоянно улыбается. Он выглядел не так, как все остальные: в этой тусклой комнате он был ярким островком света – пшеничные волосы, румянец на бледных щеках, светлые глаза, добрая улыбка и веселый голос. Мальчишка долго смотрел на него, открыв рот и пытаясь понять, почему взрослый парень просит его чему-то научить. Это придавало сил и уверенности. И даже гордости.       – Хорошо, научу! Чтобы ты отстал от меня.       – Серьезно? Даже не думал, что ты согласишься! Ну давай посмотрим: может, у меня получится так же хорошо, как у тебя!       – Не мечтай: до меня тебе далеко. Я принесу бумагу и научу.       – Хорошо! А как тебя зовут, о, учитель?       – Узуи Тенген.       – А меня – Агацума Зенитсу. Приятно познакомиться, Тен-чан!       – Эй! Не коверкай мое имя!       – Прости-прости! Просто я подумал, что тебе пойдет.       – Не пойдет! Зен-чан… – еле слышно буркнул Тенген и, отвернувшись, заулыбался, а парень удивленно поглядел на него – неужели это был первый успех в их непродолжительном общении? «Зен-чан». В таком обращении Зенитсу не видел ничего непочтительного, а потому даже не думал поправлять ребенка. Пусть называет, как ему нравится. Главное, чтобы не замыкался в себе и не сидел в одиночестве. «Ну, надеюсь, под моим бдительным контролем такого не случится!» – сам себе сказал Агацума и приготовился внимательно слушать объяснения своего юного учителя по складыванию журавликов.       Тенген, как дикий, но все еще маленький, не знающий мира волчонок, казалось, начал присматриваться к своему новому знакомому и проявлять к нему заметное снисхождение: разговаривал только с Агацумой, слушал его и по-прежнему не играл ни с кем, кроме него. Воспитательница удивлялась и вынуждена была постоянно просить помощи у этого старшеклассника, внука директора детского сада. С появлением Зенитсу обычно хмурый и угрюмый Тенген расцветал: что бы он ни делал в этот момент, все сразу же бросалось – ребенок бежал к блондину со всех ног и кидался обнимать. Рисовал для него рисунки, делал поделки, постоянно рвался обниматься и заботливо гладил по спине, когда взрослый друг заходился частым кашлем – в общем, крутился вокруг него постоянно. И, разумеется, играть с Агацумой не мог никто, кроме самого Узуи – мальчик оберегал школьника от любых любопытных взглядов, демонстрируя кулаки и средние пальцы всем сверстникам. Бедная воспитательница охала и ахала, пытаясь объяснить ему, что нужно быть более дружелюбным, однако натыкалась лишь на мрачный взгляд и недовольно поджатые губы.       – Ты не должен быть таким грубым с остальными, Тен-чан, – качал головой Зенитсу, разглядывая принесенные ему Тенгеном рисунки. Тот только фыркнул на это, теснясь ближе к боку старшеклассника. Прикрыв рот рукой и прокашлявшись в сторону, Агацума нахмурился, шутливо шлепнув его. – Не фыркай мне тут! Я серьезно: тебя никто не заставляет с ними дружить, но хотя бы веди себя не так по-хулигански. Со мной же ты хорошо разговариваешь?       – Потому что ты – другой! Ты особенный! – выпалил мальчик, схватившись за его руку и потянув к себе. Зенитсу с удивлением посмотрел на него, отмечая, что у того покраснели щеки, а в глазах переливался блеск восхищения. Конечно, видеть, что тобой кто-то восторгается, пусть это и ребенок, было приятно, и Агацума улыбнулся, ласково потрепав его по волосам. А потом, видя искреннюю ответную улыбку Тенгена, не выдержал и наклонился к нему, выставив у того перед носом указательный палец.       – Тогда открою тебе большой секрет – только никому! – и, видя, как Узуи активно закивал, весь обратившись вслух, окрыленный тем, что старшеклассник хочет поделиться с ним своей тайной, Зенитсу тихонько зашептал. – Ты для меня тоже особенный, Тен-чан. Из всех в группе именно ты. Только ты уж не говори об этом никому, чтобы никто не обижался, хорошо?       – Хорошо! Зенитсу, Зенитсу! А я сразу решил, что буду с тобой дружить! Как только мы с тобой встретились! Это правда! – бросаясь ему на шею, затараторил Узуи, прижимаясь к старшему теснее. Счастье переливалось в нем через край – знать, что Зенитсу дорожит им больше, чем любым из группы, было для него жизненно необходимо. Все-таки он не ошибся: старшеклассник был единственным, кто понимал и чувствовал его. С этой минуты Тенген понял, что в его жизни появился человек, которого он любит больше, чем кого-либо. С этой минуты все поменялось.       Однако как будто наверху кто-то очень сильно не хотел, чтобы он был счастлив. Под Рождество, когда все дети в садике готовили близким рисунки и поделки, когда сам Узуи изобразил для Агацумы на бумаге их первую встречу, оформив при участии воспитательницы свое творение в самодельную рамку, старшеклассник неожиданно перестал приходить. Вот так внезапно ошарашив радостного в канун праздника Тенгена. Узуи не ждал семейного торжества, наполненного кучей сверкающих подарков и полным отсутствием даже намека на чувства и искреннюю радость – он ждал встречи с Зенитсу, потому что был уверен: тот сделает что-то незабываемое. По правде, Зенитсу так и сделал: чем-то расстроенная воспитательница принесла Тенгену поздравительную открытку и небольшой подарок – набор с принадлежностями для рисования блестящими перламутровыми красками. Оказывается, Агацума попросил ее передать это Тенгену. А в записке были искренние поздравления, слова напутствия и пожелания счастья, написанные так, будто бы им двоим больше не суждено было никогда увидеться. И день, который должен был стать самым счастливым Рождеством в жизни Узуи, превратился в настоящее бедствие. Тенген никогда не позволял себе проявлять слабость, считая это недостойным поведения настоящего мужчины, но в это Рождество проплакал в одиночестве весь день до самого вечера, пока родители не забрали его. ***       – Я проветрю вашу палату, – молодая хорошенькая медсестра, подойдя к окну, щелкнула замком и отодвинула раму, впуская в помещение сухой морозный воздух. Ойкнувший от неожиданности Зенитсу, натянул на себя одеяло до самого подбородка, ошарашенно наблюдая за ее действиями.       – Вы ч-что? Ведь холодно! Я так замерзну за пару минут! – запричитал он, начиная ерзать на постели, чтобы хоть как-то согреться и не дать холодному воздуху проникнуть под одеяло. Странно ведущая себя девушка только спрятала взгляд в пол, пытаясь подавить рвущуюся на лицо улыбку. Агацума недоуменно приподнял брови. – Что-то произошло?       – Нет, я просто проветриваю вашу палату – вам нужно много свежего воздуха. Вы можете закрыть окно, через пять минут, когда будет ровно восемь часов, но не раньше.       Она вышла, прикрыв дверь, а удивленный ее необычным поведением юноша уставился ей вслед, пытаясь понять, что это только что было. Он лежал в этой больнице уже, казалось бы, бесчисленное количество времени и знал весь медперсонал, и происходящее было чем-то из ряда вон выходящим. «Ну, может, это какое-то указание от врача, – попробовал объяснить себе это Агацума. – Странно, конечно: я ведь уже не так сильно кашляю кровью… Ладно, потерпеть можно. Хотя я уже, если честно, подмерзать начинаю…»       Получше закутав ноги в одеяло, Зенитсу лег в постели, сворачиваясь клубком, как вдруг его ушей достиг чей-то крик с улицы. На мгновенье ему показалось, что он провалился в дремоту и этот голос ему почудился. Однако крик раздался повторно:       – Слышишь?! Я люблю тебя, Зенитсу! Блестяще люблю тебя!!!       Подскочив с кровати, Агацума бросился к открытому окну и высунулся на улицу чуть ли не по пояс, не зная, куда сперва устремить взгляд. Внизу, прямо перед окнами больницы, стоял высоченный студент в расстегнутой куртке и развязанном шарфе, весь красный от морозного ветра. На тонком слое выпавшего снега, покрывшего выложенные плиткой дорожки во дворе больницы, светились летающие золотые звезды и большие красные латинские буквы: «Счастливого Рождества, Зен-чан». У Зенитсу от волнения аж перехватило дыхание и задрожали ноги. Глаза защипало. Увидевший его в окне Узуи заулыбался своей ослепительной улыбкой и, помахав ему, показал сложенное пальцами «сердце». На тыльную сторону замерзшей ладони Агацумы упали горячие капли: он, шмыгая носом и глупо улыбаясь, смеялся, глядя на счастливого Тенгена, стоявшего посреди светящейся надписи. Вероятно, на такое поздравление сейчас смотрело полбольницы, но Узуи это совершенно не волновало. Сложив руки у рта рупортом, он снова закричал:       – Новый год блестяще отпразднуем вместе! Когда ты вылечишься! Обещаю!       – Спасибо… – сорвавшимся голосом прошептал Зенитсу, закрывая глаза ладонями. Он знал, что Тенген не слышит ни единого его слова, но не мог не сказать в ответ. – Я тоже люблю тебя, мой Тен-чан…