Ну что, Слизерин, поиграем в сон наяву?..

31 августа, понедельник.

Война закончилась. Волан-де-Морту пришел конец… Девушка шепотом проговаривала, словно мантру, напоминая себе о том, что уже почти четыре месяца как закончились ужасные события Второй магической войны. Зверства приспешников темнейшего мага оставили глубокие шрамы в душе каждого волшебника, и даже маглов затронули эти леденящие кровь события. Казалось, все за эти месяцы могли попытаться восстановиться, но ей было безумно тяжело, когда она видела натянутые улыбки друзей, фальшивое веселье на протяжении всего лета. Она провела это лето в молчании. Даже не пыталась претворяться, чтобы успокоить душевные страдания семьи Уизли, которые всячески пытались заменить ей погибших друзей и навсегда потерявших память родителей. Она понимала, что действительно пожертвовала слишком многим ради заслуженной победы. Ради помощи другу. Она улыбнулась лишь раз за все лето, когда узнала, что Гарри и Рон решили продолжать наслаждаться жизнью, никогда не забывая о боли, которую им принесла война. Гарри пережил эту боль слишком много раз за свои юные годы, но его лучшему другу было в разы сложнее справиться с потерей не только близких друзей, но и члена семьи, которого он оплакивал долгое время. Они отдалялись, не общались как раньше на бессмысленные темы, не гуляли по темному Лондону среди маглов, пряча от их глаз свои волшебные палочки в ближайших карманах на крайний случай. Не было больше тех беззаботных детей, которые искали приключения каждый год в Хогвартсе и за его пределами. Этим летом они расстались окончательно. Мимолетное «больше, чем дружба» по отношению к Рону испарилось после последней вынесенной жертвы из Большого зала, после окончания всех бед, которые преследовали их с прошлого лета. После того, как она закрылась в себе, осознав, сколько потерь понесла на своих плечах тяжелым грузом. Поэтому ничто не держало Рональда в стране. Поэтому он уехал, оставив надежду покорить сердце своей подруги, страдая от своей неразделенной любви. Так он сказал… Ну, прозвучало это как: «Я слишком сильно люблю тебя, чтобы оставаться тебе лишь другом…». И он уехал с семьей в Италию, внезапно даже для нее самой вызвав этим вздох облегчения. Она не была рада расставаться с другом на неопределенное время, но надеялась, что, возможно, именно там он сможет найти свое место и счастье, в котором забудется после тяжелого года войны. С Гарри же почему-то прощаться было намного тяжелее. Он не отправился с Роном, как бы его не уговаривала Молли, но все же расстаться с ним тоже пришлось, ибо он отправился неизвестно куда продолжать учиться на аврора. Война отняла у него достаточно, чтобы у него не было сил возвращаться в Хогвартс – место, где абсолютно все напоминало о дорогих ему людях. Хоть они и не общались как раньше, но девушка продолжала считать его словно своим братом, который всегда оберегал ее и прислушивался к ней. И они расстались как лучшие друзья… Но, улетая на метле невесть куда, он словно забрал с собой частичку ее души, нарушая то равновесие, которое у нее восстанавливалось рядом с ним. Гермиона почувствовала, как по щеке бежит мокрая дорожка, пока ее расфокусированный взгляд был направлен в запотевшее окно тихого купе в самом конце поезда. Она сидела далеко не в том гриффиндорском вагоне, где часто бывала с друзьями, а практически рядом со слизеринским, где не была ни разу за все эти годы, ведь он находился довольно далеко от ее привычного вагона. Здесь не было удобных сидений, не было постоянно снующих туда-сюда учеников. Не многие решились вернуться в восстановленную школу из тех, кто не смог закончить обучение в прошлом году. Но ей некуда больше было пойти, Хогвартс оставался ее единственным домом. И как бы ни было ей страшно, она вернулась на платформу девять и три четверти с четкой целью: закончить чертов прошлый год, чтобы продолжать жить своей жизнью, как она и мечтала, – в Министерстве магии. Вагон в самом конце поезда была практически пуст, потому что большинство захотело ехать в компании друзей, чтобы не оставаться в одиночестве, предаваясь грустным и тяжелым воспоминаниям. Но Гермиона не горела желанием обсуждать новые выпуски «Ежедневного пророка» или «Придиры», чтобы как-то скрасить часы поездки. Она предпочла отдалиться ото всех как раз для того, чтобы никто не смог ей помешать вспомнить прошлые годы в этом поезде с потерянными близкими. Она не оплакивала их после первого месяца восстановления всего магического мира, нет. Самобичевание и вечно депрессивное настроение стали ее хорошими друзьями, заменившими всех вокруг, с кем она раньше поддерживала дружеские отношения. Она постепенно закрывалась от окружающего мира, нося маску спокойствия и отстраненности, пока внутри нее разгорался сильнейший ураган чувств. Но их некуда было выплескивать, потому что она не привыкла срывать свою злость и отчаяние ни на людей, ни на предметы, накапливая их в себе. Она понимала, что, по факту, являлась бомбой замедленного действия, ведь после такого эмоционального потрясения ее психика знатно пошатнулась, и рано или поздно случится взрыв. Но она была уверена, что будет далеко ото всех, когда почувствует его приближение… Ее размышления отвлек громкий стук двери вагона в коридоре, заставивший ее вздрогнуть. Обычно сюда никто не заглядывал; когда Хогвартс уже близко, все начинают собираться на выход, но сейчас в эту часть поезда явно кто-то вошел, и, судя по звукам, был явно чем-то недоволен. Слышались глухие удары, заставляющие насторожиться, тяжелое рычание, словно кто-то сдерживал внутри себя зверя, который норовил вырваться наружу. – Негоже пинать стены недавно восстановившегося поезда… – еле слышно охрипшим голосом произнесла Гермиона, выглядывая из приоткрытой двери своего маленького купе. – Все-таки его не восстановили настолько, чтобы было просто исправить причиненный твоим ботинком ущерб одним лишь Репаро. – А, Грейнджер… ты здесь. Перед ней предстала интересная картина: высокий парень действительно избивал своим ботинком и кулаком стену, словно она была боксерской грушей для вымещения злости. Его лицо перекосилось, кажется, в ярости, ведь она за эти годы не раз видела это необоснованное выражение в свой адрес. Но что ее удивило больше, так это то, что он чуть было не подпрыгнул, когда услышал ее голос. От неожиданности ли, или от того, что она звучала не как обычная девушка, а как обкурившаяся. Настолько был хриплым ее голос от постоянного молчания, словно она забыла, как правильно разговаривать. За все лето она произнесла в основном лишь несколько дежурных слов, таких как «доброе утро», «спасибо» и «спокойной ночи». Ну, и немногословно отвечала на некоторые вопросы окружающих. Можно сказать, большую часть всех трех с половиной месяцев она провела в немоте. Гермиона вспомнила о незваном госте и подняла на него глаза. Он слишком изменился за это лето, которое она его не видела. Словно от того трусливого мальчишки, который был в Выручай-комнате, трясущегося от приближающегося пламени, не осталось и следа. Она наблюдала за ним во время суда в Министерстве, но издалека, и видела лишь, что он был абсолютно спокоен, пока смотрел, как его отца приговаривают к поцелую смерти. Его платиновые волосы были тогда идеально уложены, но сейчас она видела на его голове совершеннейший беспорядок, которого он себе никогда не позволял. Но этот беспорядок почему-то ему шел намного больше. Что еще за мысли, черт возьми! – Я думал, здесь никто не ходит, – холодно произнес он, привлекая к себе внимание. В его глазах больше не было тех ненависти и презрения к ней, которую она видела постоянно, но было что-то другое, чего раньше точно не наблюдалось в этом высокомерном парне. – Я тоже так думала, – тихо ответила Грейнджер через силу, просто чтобы не чувствовать себя невидимой в этой «беседе». Ведь Малфой даже не смотрел на нее, будто разговаривал со стеной. – Тогда не буду мешать твоему одиночеству, г… Грейнджер. Это было так странно… Она знала, что он порывался сказать. Было видно, что он заставил себя не произносить то оскорбление, которым осыпал ее со второго курса. Но что его могло остановить сейчас?.. Больше никто не находился рядом, кто мог бы отстоять ее честь за нее. Но это было бы глупо, учитывая, что она сама может ответить за себя, и все это прекрасно знали. Она не могла понять лишь, что заставило его оборвать себя. Тем не менее, она видела, как он скривился в отвращении на ее фамилии, когда начал разворачиваться, чтобы покинуть вагон. Ну и славно. Девушка облегченно вздохнула, когда поняла, что никто не собирается ее ни оскорблять, ни нарушать ее шаткое спокойствие. Малфой просто развернулся и ушел, не сказав больше ни слова на прощание. Хотя, какое там прощание, когда они в жизни ни здоровались, ни прощались. Что могло измениться сейчас? Правильно, ничего. Гермиона вернулась в свое купе, вновь оставшись в одиночестве, вновь сев к самому окну и вновь уперев свой бессмысленный взгляд в приближающиеся башни Хогвартса. Ее мысли метались между совершенно разными и ненужными рассуждениями: от отвратительной погоды сегодня, которая еще сильнее угнетала, до воспоминаний о Гарри. Она скучала по нему, безумно. Но ей не хотелось отвлекать его от чего бы то ни было. Все эти мысли портили настроение, доводили до злости над своей беспомощностью, а потом вновь подводили к той черте, за которой она переставала что-либо чувствовать, кроме давящей своей тяжестью пустоты. Только сейчас она неожиданно для себя задалась вопросом – что могло разозлить непоколебимого Драко Малфоя, отчего он пошел избивать невинные стены поезда, когда должен был уже собирать вещи на выход?.. Но вот раздался гудок Хогвартс-экспресса, оповещавший о том, что они прибыли на станцию Хогсмид. Девушка отвлеклась от своих мыслей, быстро накинула мантию, которая уже готовая лежала на соседней скамье, на магловскую одежду, даже не заботясь о том, что не успела переодеться в школьную форму. Это не казалось сейчас огромной проблемой, как было раньше. Она спустила свой чемодан с багажной полки, в котором было не так много вещей для легкости, и направилась к выходу из вагона. Уже большая кучка учеников разных возрастов столпилась в коридорах вагонов, ожидая. И все как по команде вдруг начали выбираться из поезда, не дождавшись после открытия дверей команды учителей о том, что можно выходить. Естественно, большинство выживших учителей все лето провели в Хогвартсе, пытаясь вернуть ему прежний вид, поэтому у них не было нужны куда-либо уезжать, ведь восстановление заняло достаточно много времени. Гермиона осмотрелась по сторонам, отмечая, что и станцию, и саму деревню уже заново обжили. Все вокруг казалось таким родным и знакомым, несмотря на то, как тяжело ей было вспоминать прошлогодние развалины повсюду. Дорога, ведущая прямиком к Хогвартсу, заполнилась детьми со второго по седьмой курс, которых учителя тщетно пытались выстроить парами, чтобы было удобнее идти. Но маленькие дети слишком были взбудоражены, чтобы услышать хоть что-то, в отличие от старших курсов, многие из которых помогали учителям усмирить прибывших малышей. Среди всей этой толпы девушка смогла разглядеть, как к ней быстрым шагом направляется профессор Макгонагалл. – Гермиона! – позвала ее женщина, хотя девушка уже и так пошла ей навстречу. Однако она никак не ожидала, что всегда сдержанная Минерва перехватит ее за руку и прижмет к себе, словно собственного ребенка, которого не видела очень долгое время. Возможно, она такой и являлась для профессора, но такое проявление чувств со стороны учителей для нее было в новинку. Гермиона обняла профессора в ответ, чувствуя, как на лице внезапно расплылась смущенная улыбка, потому что на них смотрели проходящие мимо ученики. – Я так рада видеть тебя… вас, мисс Грейнджер, – исправилась она, отстранившись. – Прошу извинить за это, но я действительно счастлива и благодарна вам, что вы решили вернуться в Хогвартс. – Ничего, профессор Макгонагалл, - прокашлявшись, произнесла Грейнджер. – Я тоже рада вернуться сюда, после… – «прошлого года» - хотела добавить она, но поняла, что это будет ложью, учитывая, по какой причине она пропустила весь прошлый год. – В общем, я… Она не могла продолжить предложение, поскольку не знала, что сказать, чтобы не вспоминалось все самое ужасное. Но Минерва поняла ее и без слов и просто с улыбкой на губах кивнула, чему она была безумно благодарна. Гермионе трудно дались эти месяцы, и, кажется, пока она проводила лето в Норе с Уизли, об этом узнали все – по милости Молли, которая жаловалась всем, что Гермиона ни с кем не желает общаться. Впрочем, так и было, но понимание в глазах профессора позволило девушке облегченно выдохнуть. Минерва Макгонагалл для нее была как для Гарри – Альбус Дамблдор. Она много раз слышала, что ее лучший друг относился к их бывшему директору с огромным уважением и всегда защищал его от нападок посторонних. Так и Гермиона была готова горы свернуть, когда рядом была профессор Макгонагалл. Та как раз начала осматриваться по сторонам в поисках остальных учителей, чтобы помочь утихомирить детей. Гермиона тоже вызвалась помочь с этим, поэтому впервые за все послевоенное время позволила себе повысить срывающийся голос. Она подзывала детей к себе, старалась успокоить волнующихся, помочь потерявшимся в смеси факультетов. Это было чертовски трудно, но, тем не менее, довольно успокаивающе. Словно она вернулась в тот год, когда была старостой школы. Она неожиданно почувствовала, как на ее плечо легла чья-то ладонь, пропуская через ткань мантии и футболки под ней легкую прохладу. Но это заставило ее вздрогнуть, потому что обычно у нормальных людей в теплую погоду не бывало таких холодных рук. Она медленно обернулась, пока ее слух терялся где-то в возгласах младшекурсников, и добавила про себя: «Только если обладатель этих рук сам не состоит изо льда…». На нее высокомерным и колющим взглядом смотрел человек, которого она практически не знала, но почему-то была уверена, что он не стал менее опасным после окончания войны, ибо слухов о его семье ходило много. Ее глаза встретились с карим, практически черным взглядом Блейза Забини, который, кажется, прожигал ее насквозь. – Грейнджер, – словно уже не первый раз зовет ее, проговорил парень, пока его лицо перекашивалось от раздражения, – мне неинтересно, оглохла ты или нет, потому что тебя не дозовешься, но профессор Макгонагалл попросила тебя после ужина зайти в кабинет директора. – Почему же профессор Макгонагалл сама не позвала меня? – недоуменно спросила Гермиона. – Понятия не имею, - пожал плечами Блейз, переводя свой колющий взгляд куда-то ей за спину. – Меня попросили передать – я передал, понятно? – Он вновь глянул на нее, ожидая реакции на свои слова, из-за чего девушка поспешила кивнуть. – Чудно. Он, наконец, убрал свою ледяную ладонь с ее плеча и развернулся, чтобы исчезнуть в толпе, которая уже медленно начала пробираться к Хогвартсу. Гермиона первые секунды изумленно смотрела ему вслед, словно к ней только что подошел дементор с поручением передать что-то, а не обычный человек. Хотя то, что сегодня уже второй слизеринец не излился ядом в ее адрес, было сродни тому самому дементору. Но она не стала зацикливать на этом свое внимание, посчитав логическим объяснением то, что «война многое изменила, в том числе и взгляды слизеринцев на то, что им вбивали в голову с детства». Да, вполне логично, кажется… Гермиона решила вновь вернуть внимание второму курсу, которого все это время пыталась собрать в одну кучу и успокоить, но ее взгляд внезапно столкнулся с пристальным серым взглядом человека, стоящего довольно далеко от нее. Однако она не могла не почувствовать физически, как Драко смотрел прямо на нее, на секунду лишь переведя глаза на удаляющуюся спину Блейза. Он отвернулся, словно одернул себя, стоило ей только заметить его, что привело ее в замешательство. Она никогда раньше не замечала, чтобы слизеринец на нее так открыто и даже словно заинтересованно пялился, и этот пункт прибавился к списку странностей на сегодня.

***

В Большом зале было слишком шумно, чтобы разобрать хоть что-то из услышанного, поэтому Грейнджер перестала пытаться вникнуть в разговоры своих однокурсников и просто уставилась в свою тарелку. Все лето она страдала от отсутствия аппетита, и сейчас в окружении всех вкусностей, от которых обычно даже у нее практически «текли слюнки», ей совершенно не хотелось есть, потому что ей до сих пор было достаточно того, чем ее утром накормила Молли в Норе на завтраке. Она лишь ожидала речи нового директора, кем являлась, несомненно, Макгонагалл, скрипя вилкой по наполненной тарелке и оглядываясь по сторонам в поисках знакомых лиц. Невилл Долгопупс, Парвати Патил, Колин Криви и Кормак Маклагген – это были все, кто остался из гриффиндорцев, кого знала Гермиона. Из Когтеврана, с кем она продолжала поддерживать отношения, она узнала лишь Полумну Лавгуд; из Пуффендуя же девушка мало кого знала лично. А вот Слизерин был практически в полном составе, поскольку детей старших курсов, можно сказать, заставили закончить обучение, чтобы хотя бы год они были под наблюдением в Хогвартсе. Это было несправедливо, по мнению Гермионы, но она не могла высказывать свои мысли на этот счет, к сожалению, ибо ее никто и не спрашивал. Никто не жаловался на такой расклад, все были вполне довольны тем, что все, наконец-то, закончилось. Однако на слизеринцев порой поглядывали с опаской, что девушка заметила сразу же, как только вошла в Большой зал, случайно оказавшись в толпе змеиного факультета. Их всех встречали взглядами, в которых читались то ненависть, то страх, то холодная ярость и жажда отмщения. Гермиона не понимала, чем они могли провиниться, ведь кроме пары учеников, никто даже не участвовал в войне. То, что их родители выбрали не ту сторону, не означало, что они тоже разделяли взгляды взрослых. Она не была уверена лишь в одной персоне, которую она часто видела в рядах Пожирателей, но ни разу не заметила от него каких-либо активных действий, указывающих на то, что его не заставляют находиться там. Поэтому она все месяцы успокаивала себя тем, что ему вполне могли угрожать чем угодно, лишь бы он был на стороне Темного Лорда. Этой персоной был Драко Малфой, на чью макушку был направлен ее пристальный взгляд. За все время, что она наблюдала за ним, он разговаривал лишь с Блейзом и Пэнси Паркинсон, которые, видимо, стали ему верными товарищами после окончания войны, ибо раньше он относился к своим так называемым «друзьям» довольно пренебрежительно. Сейчас же он казался заинтересованным в общении с ними, что еще больше навевало на мысли, что этот мальчишка сильно изменился. Он, словно почувствовав ее нахмуренный взгляд на своем затылке, резко развернулся. Гермиона еле заметно вздрогнула, когда пересеклась со льдом в его глазах. Это были уже вторые такие переглядывалки за сегодня, но его взгляду на станции она не могла дать объяснения, а ее явно светился подозрением и настороженностью. Она видела, как Малфой приподнял бровь в вопросе, поэтому теперь первая решила отвернуться, чтобы прекратить это обжигающее столкновение, словно он действительно запустил в нее кусок льда, когда обернулся. – Гермиона! – неожиданно позвал ее кто-то рядом, сидящий напротив, и она повернула голову, встречаясь глазами с Невиллом. – Мы все лето не виделись, а ты витаешь где-то в облаках после того, как поздоровалась со всеми. Садись ближе, мы обсуждаем ближайшую игру в квиддич, ведь скоро начнется новый набор в команду! – Мне не очень интересно обсуждать квиддич, Невилл… – перекрикивая шум вокруг, произнесла она. – А, да… я помню… Но ты как будто совсем не с нами, – пробубнил парень, и только после этого девушка заметила, что действительно неосознанно отодвинулась к краю стола, чтобы не слушать глупые разговоры не о чем. – Извини, я… – начала было Гермиона, слегка улыбнувшись, но ее перебил звон бокала, по которому стучала профессор Макгонагалл, пытаясь привлечь внимание учеников. Она отвернулась, так и не договорив, и обратила внимание на преподавателя, которая встала со своего места. – Дети, прошу внимания! – медленно и четко проговорила Минерва, приставив палочку к горлу, чтобы ее было лучше слышно. В Большом зале мгновенно стало тихо, смех, разговоры и звуки посуды прекратились – все повернулись к учительскому столу. – Благодарю. Я лишь хотела напомнить вам, что прошлый год для нас был трудным, но, надеюсь, в этом учебном году все встанет на свои места, и вы проведете его счастливо в кругу своих старых и новых друзей. Я, как ваш новый директор, хотела бы пожелать вам не прекращать усердно учиться, как вы пытались делать это раньше, – она сделала небольшую паузу, убеждаясь, что все ее услышали. – Однако хочу еще добавить, что Хогвартс рад снова всех вас видеть. Мы пытались восстановить школу всеми возможными силами, и продолжаем это делать и по сей день. Магия школы на нашей стороне, но и она не безграничная. Пока все башни и кабинеты не были полностью восстановлены, я бы не советовала вам там появляться. – К сожалению, – продолжила она, – башни гостиных и комнат Гриффиндора и Когтеврана в ходе войны были практически полностью уничтожены, как и многие кабинеты, находящиеся на верхних этажах Замка. Поэтому настоятельно рекомендую договориться с другими факультетами – расположиться на первое время в гостиных, которые находятся в подземельях. Подземелья Хогвартса остались нетронутыми, так что это для вашей же безопасности до той поры, пока мы не убедимся, что верхние Башни пригодны для безопасного там нахождения. Вы можете распределить переезд на первое время в гостиную Слизерина и Пуффендуя самостоятельно. Но если кто-то не решит, где ему будет комфортнее, – по этому вопросу обращайтесь к деканам факультетов, они помогут вам решить вашу проблему. Со всех сторон прошелся шепот о том, что все поселятся к пуффендуйцам, потому что в гостиной Слизерина никому никогда не будет достаточно комфортно. Гермиона скривилась, услышав такое откровенное презрение и неуважение к ученикам змеиного факультета. Она понимала, что после войны их вряд ли кто-то будет встречать с распростертыми объятиями, но не ожидала, что все окажется для них настолько плохо. Девушка еще раз бросила взгляд на стол Слизерина и увидела там лишь напряженные лица учеников, которые явно были недовольны таким раскладом. Они точно слышали весь этот шепот, ведь в зале стояла полнейшая тишина, прерываемая лишь оскорблениями в их адрес. Пэнси Паркинсон поймала взгляд Грейнджер, в котором читалось сожаление, и неодобрительно покачала головой, словно приговаривая: «Не нужна нам твоя жалость». Девушка знала, что Пэнси никогда не принимала помощи от других, потому что однажды Гермиона предлагала ей помочь с заклинаниями, на что в ответ получила лишь обыденное презрительное: «Отвали, мне не нужна помощь грязнокровки». Но, казалось, сейчас в глазах слизеринки не было больше ни отвращения, ни того высокомерия, которые она привыкла видеть. Гермиона сразу решила подойти к кому-нибудь из девочек Слизерина, чтобы попроситься поселиться к ним в комнаты, ведь она понимала, что больше никто не горит желанием переезжать к тем, чьи семьи поддерживали Волан-де-Морта. – Также хочу напомнить, – вновь подала голос Макгонагалл, возвращая себе внимание учеников, – что все факультеты должны быть дружны между собой, несмотря на соревнования за Кубок Хогвартса. Надеюсь на ваше понимание, и мы с вами избежим недоброжелательного соперничества. Особенно это касается тех, кто все еще убежден, что некоторые ученики нашей школы придерживаются прежних взглядов, из-за чего их стоит обходить стороной с молчаливым презрением. Спасибо за внимание! Гермиона фыркнула после такой завуалированной просьбы прекратить оскорбления в сторону Слизерина, словно профессор слышала все эти отвратительные шепотки, потому что без них за весь год обучения не обойдется ни один факультет. Ни одно ее слово не остановит эти вечные нападки взглядами и ядовитыми фразами на якобы бывших Пожирателей смерти. Гермионе становилось грустно от этих мыслей, ведь даже сейчас она слышала отовсюду, как низко опускались гриффиндорцы, исключая возможность жить в одной гостиной со слизеринцами. Ведь в таком случае, чем они лучше Слизерина, если ведут себя точно так же?.. Ученики Гриффиндора и Когтеврана начали подниматься с мест, направляясь в большинстве своем к столу Пуффендуя. О, ну кто бы сомневался. Некоторые ребята оставались сидеть на месте, не решаясь сделать выбор так сразу. Гермиона заметила, что к ней через толпу с решительным видом пробирается Полумна. – Привет! – выкрикнула когтевранка, смотря на девушку с веселой улыбкой. – У нас даже не было возможности поздороваться, но я так рада тебя видеть, Гермиона. – Привет, Луна! – ответила Гермиона, увидев, что та не спешит искать себе ночлег на ближайшее время. – Как поживаешь? – Неплохо… – уклончиво ответила подруга, садясь напротив. – Я уверена, что это не прозвучит для тебя странно, но я бы хотела попроситься к слизеринцам. Гермиона облегченно выдохнула, понимая, что не она одна решилась пойти против всех остальных факультетов, где ее наверняка будут осуждать за такое решение. Впрочем, она почему-то ожидала такого от Полумны, хотя и не могла себе объяснить причину. Да и какая разница, что подумают другие? Уж странную когтевранку чужое мнение никогда не волновало. – Я тоже хотела бы поселиться к ним, но мне не кажется, что они обрадуются такой новости… После произнесенного девушка вдруг заметила, как какая-то часть учеников отделилась от общей массы, направляющейся к столу Пуффендуя, и пошла прямиком к столу Слизерина. Хоть эта часть и была ничтожно мала, но она все равно почувствовала гордость за них, ведь они пошли против всеобщего мнения. – Обрадуются или нет, у них не будет выбора, потому что гостиная Пуффендуя итак уже будет переполнена, – загадочно улыбнувшись, произнесла Полумна, вставая с места с намерением присоединиться к тем ученикам, что пошли к дальнему столу зала. Гермиона тоже встала с места, быстро огибая стол, чтобы успеть за подругой, и решительным шагом вместе с ней направилась к девушкам-слизеринкам, которые сидели с настороженными выражениями лица, наблюдая за приближающей к ним маленькой группой учеников. Некоторые из них, не успев даже выслушать просьбы подошедших, встали и направились к выходу из Большого зала, с высоко поднятыми головами принимая на себе ненавистные взгляды. Среди поднявшихся с мест девушек была и Пэнси, поэтому Гермиона поспешила к ней, как к единственной, с кем она была хоть как-то знакома, пока та не успела дойти до дверей. Гермиона пробиралась сквозь поток учеников, бесстыдно расталкивая каждого на своем пути. Луна не прекращала свой путь к столу, хотя заметила исчезновение девушки, но предпочла не останавливать ту. – Паркинсон! – выкрикнула Гермиона, мимолетно удивляясь тому, что сегодня произнесла уже так много реплик, сколько не произносила ни разу за один день лета. – Паркинсон, да подожди же ты! – Чего тебе, Грейнджер? – девушка остановилась и повернулась, раздражаясь все сильнее и сильнее. Она сложила руки на груди, вопросительно глянув на гриффиндорку. – Я предпочитаю, когда меня зовут по имени, иначе не буду откликаться. Гермиона немного опешила от таких предъявлений, учитывая, что сама Пэнси все эти годы обращалась к каждому лишь по фамилии, даже к собственным друзьям. Она остановилась прямо перед слизеринкой, повторив ее позу, на что девушка ядовито усмехнулась, закатывая глаза. – Я тоже предпочитаю, когда меня зовут не Грейнджер, а Гермионой, Пэнси, – она специально выделила ее имя, показывая, что принимает условия, но если только сама Паркинсон захочет играть на своих же условиях. – Так, чего тебе, Гермиона? – фальшиво промурлыкала девушка. – Ты знаешь, зачем я подошла к тебе. – Понятия не имею. Обе девушки одновременно прищурились, и это выглядело до того комично, что Гермиона услышала смешки со слизеринского стола, где некоторые ученики уже наблюдали за ними. Краем глаза она заметила, как некоторые слизеринцы уже свободно общаются с учениками из других факультетов, которые нашли в себе смелость подойти к ним, а не презирать издалека. Девушка вернула взгляд на слизеринку, которая стояла перед ней, и решила прекратить эту идиотскую игру, поэтому расцепила руки. – Ты не будешь против, если первое время я поживу в вашей комнате? – выпалила она на одном дыхании, вновь вернувшись в себя прежнюю. Она не чувствовала ни страха, ни отвращения, ни смущения. Просто решительно смотрела на Пэнси, ожидая от нее ответа. Видимо та что-то увидела в ее взгляде, отчего ее раздражение словно испарилось, но она продолжала делать вид, что все еще не переносит ее на дух. Хотя Гермиона уже успела заметить эту скрытую фальшь, и все же предпочла об этом не задумываться. – А почему ты подошла ко мне? Тут вполне достаточно и других девушек моего факультета, или же на крайний случай ты могла поступить, как все твои друзья, и пойти проситься к Пуффендую… – О, Пэнси, перестань претворяться, что тебя волнует именно это, – произнесла Гермиона, устав выслушивать всю эту чепуху. А еще устав от взглядов, которые почему-то были направлены именно на них. – Из девушек твоего факультета я знакома, если это так можно назвать, только с тобой. Если я ответила на твой вопрос, задам свой еще раз: ты не против, если я поселюсь в вашей комнате? Пэнси еще какое-то время сверлила Грейнджер взглядом, словно та что-то замышляла и она пыталась раскусить ее план. Но план у Гермионы был один: договориться с Паркинсон и свалить уже, наконец, из Большого зала. – Не против, – лишь ответила слизеринка, после чего развернулась и с высоко поднятой головой продолжила свой путь на выход, ставя точку в их разговоре. Гермиона и не пыталась наладить с ней отношения, но была благодарна, что та не начала – или не продолжила – разбрасываться колкостями и издеваться над ней, а просто согласилась и молча ушла. Она оглянулась и заметила, как Полумна пыталась пообщаться с Дафной Гринграсс, которая в свою очередь рассматривала ногти, упорно пытаясь не замечать девушку. Но, кажется, по улыбке Луны можно было понять, что и она теперь будет временно проживать в подземельях, поскольку Дафна наверняка согласилась. Ее взгляд перехватила профессор Макгонагалл, которая одобрительно кивнула, слегка улыбнувшись, видимо намекая на ту сценку с Паркинсон. Гермиона вернула ей вежливую улыбку и зашагала прочь из зала от любопытных взглядов, думая о том, что Пэнси даже не сказала, в какую комнату ей идти. Тем не менее, девушка решила, если нужно, просто подождать в гостиной, в которой не была ни разу за все годы обучения в Хогвартсе. Это казалось чем-то новым. Чувство, которое она впервые испытала к ученице Слизерина, не являлось чем-то негативным, что хотелось сразу выкинуть из головы. Сейчас же Гермиона решила настроить себя на этот год, чтобы он прошел без приключений и бесконечных ссор. Может, теперь рядом с ней и нет ее мальчиков, она самостоятельно сделает этот год для себя таким же счастливым, какими были все предыдущие годы учебы в Хогвартсе. Сегодняшний день станет прологом моей новой жизни.

***

Хогвартс-экспресс с бешеной скоростью несся по железной дороге, неимоверно быстро сменяя пейзажи в окне. Он никогда не был любителем природы, но занять себя действительно было нечем, отчего он и любовался проскальзывающими за окном лесами. Однако мысли не давали ему скучать. Его голова все лето была забита воспоминаниями самого разного характера: от суда над отцом, о котором он так ни с кем и не поговорил, до ночи, когда Темный Лорд заявился в холле их дома, объявляя о своем возвращении. Да, с ним было покончено… по крайней мере, он надеялся на это. Ведь главный Герой нашего времени сумел-таки одержать победу. Не без помощи своих драгоценных друзей. Драко поморщился, когда вновь вспомнил их великолепную троицу. Конечно, он был им благодарен за спасение от заточения в Азкабане, особенно Грейнджер, которая яростнее всех выступала за его защиту. Он не понимал ее порыва, либо же она действительно защищала всех, кто, как она думала, был причастен ко всему недобровольно. Но после окончания суда он не слышал от нее ни слова, не получил от нее ни взгляда. Черт, да она занимала больше половины его мыслей уж точно. Внезапно даже для себя Драко вспомнил, наконец, о своем отце. Люциуса они не смогли спасти хотя бы от поцелуя дементора, что было даже неудивительно, стоит только увидеть список его преступлений против человеческой жизни. Парень не сомневался, что останется без отца, когда все закончится, если победит Поттер, но никак не ожидал, что не почувствует хоть капли сожаления. Возможно, он пережил слишком много боли, которую дарили ему палочки Волан-де-Морта и Беллатрисы, дабы «закалить этого славного малого». Эти слова Темного Лорда до сих пор сжимались веревкой на горле, перекрывая путь к воздуху. Тетка сумела закалить его еще до войны, но недостаточно, чтобы справиться с армией, потому за его обучение взялся сам Лорд. Он с холодом вспоминал, как Нарцисса буквально вырывала своего сына из костлявых лап самой Смерти, целыми ночами просиживая возле его кровати в ожидании его пробуждения. Он долгое время успокаивал мать, уверяя, что с ним все в порядке, и даже себе старался не признаваться, что очередные уроки по закаливанию с Реддлом высасывали из него слишком много сил и магии, истощая до смертельно опасного состояния. Он пережил так много и своих собственных, и чужих пыток, что смерть отца, из-за которого их семья была в первых рядах Пожирателей, показалась ему подарком судьбы. И все же Люциус был его отцом. Поэтому наличие злости на его приговор было вполне обоснованным, ведь его лишали члена семьи, с которым он вырос и которым восхищался все свое детство. Да, это восхищение нельзя было назвать правильным, однако привязанности сына к отцу тоже никто не отменял. Драко любил его, но, тем не менее, был благодарен судьбе за то, что та избавит их дом от этого человека. Мысли проносились в голове со скоростью света, когда он выпустил свои воспоминания из вечного заточения окклюменционных стен. Уроки, веселье, неописуемая тоска, друзья, семья… пытки. На этих воспоминаниях Малфой всегда и останавливался, оставаясь наедине с самим собой. Сейчас рядом сидел лишь Блейз, но они даже не разговаривали после того, как сели вместе в одно купе. Пытки… Драко пришлось лицезреть слишком много пыток, чтобы они смогли довести его до того состояния, когда он перестает чувствовать жалость к людям, сочувствие к невинным существам, даже ненависть к грязнокровкам, которая была совершенно необъяснимой, но вдалбливаемой в его голову многими годами. Однако однажды он все же смог почувствовать что-то, когда смотрел, как от мощнейшего Круциатуса на полу его особняка корчится девушка, которую он знал с самого первого курса. Он никогда не жалел ее, оскорблял, лишь бы видеть ее эмоции, что сам не заметил, как эта противная всезнайка заняла все его мысли, начиная с третьего курса. Как она не давала пробраться ему на первое место по оценкам знаний, как она постоянно смотрела на него с отвращением, словно на умалишенного человека, который не стоит ее внимания. Он думал, что ненавидел ее до того сильно, что готов был самостоятельно свернуть ей шею, лишь бы не видеть, как она улыбается своим никчемным защитникам, которые всегда находились рядом с ней. Но что-то щелкнуло в нем, когда он смотрел, как Беллатриса пытает ее ради информации, когда он слушал ее нескончаемые крики, которыми, казалось, с тех пор пропитались стены особняка. Он слышал эти душераздирающие визги всюду, всегда, все эти месяцы. Поэтому он так отчаянно хотел сделать что-то, впервые ощутив прилив чего-то, похожего на жалость. Он… Нет! Он заставил себя прекратить прокручивать эти воспоминания, запихивая их в самый дальний угол сознания. Он будет вспоминать об этом, и не раз, но сейчас он хотел стереть себе память, лишь бы в ушах снова не зазвучал этот визг. – Малфой, черт! Что с тобой!? – громко произнес Забини, отрывая Драко от «созерцания» природы за окном. – Что со мной? – лениво произнес он, поворачиваясь к другу и недоумевая, с чего он повысил голос. – Я столько раз тебя звал, но ты сидел, словно под гипнозом… – начал Блейз, но заставил прервать себя, заметив усталое выражение лица Драко. – Это из-за отца? – Что?.. Нет, я просто задумался. – О чем? Ты так и не рассказал, что с отцом. – Ничего… не важно. Малфой вновь отвернулся к окну, решив поставить точку в этом разговоре. Он ненавидел, когда кто-то интересовался его отцом после того, как на закрытом суде того приговорили к смерти, и Блейз знал о таком настрое друга. Видно, что Забини волновался, и Драко был бы благодарен тому за поддержку, но не в этом случае, когда, кажется, вся жизнь покатилась к чертям, но в то же время наладилась донельзя быстро. То, что его всего лишь отправили доучиваться в Хогвартс, было таким неожиданным подарком, что он был благодарен троице за то, что они добились такой возможности для всех учеников Слизерина. Это была не нежная благодарность, он бы в жизни не сказал Поттеру «спасибо». Он просто был готов пожать ему руку в знак извинений за все те годы оскорблений и унижений. Но он понимал, что больше всего он унизил сам себя, конечно же. Без этого никуда. – Его приговорили к поцелую? – послышался рядом осторожный вопрос Блейза. Драко удивился, когда не увидел в газетах громких заголовков о том, что некоторых Пожирателей Смерти приговорили к поцелую дементоров. Поэтому он и сам решил не разглашаться об этом, ибо, как бы сильно он недолюбливал своего отца, тот был его семьей, и ему были ненавистны темы, касающиеся Люциуса. Но почему-то сейчас вопрос проницательного друга вызвал в нем такой прилив раздражения, словно внутри него одним лишь упоминанием подожгли фитиль вот-вот готовой взорваться бомбы. – Я понимаю, что тебе неприятна эта тема, – продолжал Блейз, продвигая огонь все дальше. – Но все же, Драко, стоит поговорить хоть с кем-то об этом! Не веди себя как придурок и дай людям поговорить с тобой, в конце концов… – огонь все приближался к твердой поверхности, которая нагревалась от пылающего жара. – Это твой отец, и ты имеешь полное право злиться на меня за мое любопытство, но я не могу смотреть на тебя, когда ты настолько подавлен внутри, а снаружи ведешь себя как кретин! Бум! – Если ты записался на курсы материнской заботы, Забини, не советую тебе практиковаться на мне, иначе это плохо для тебя кончится, – его голос был пропитан ядом и сталью. – Материнская забота? – деланно возмутился Блейз, каким-то неведомым образом в то же время сохраняя удивительное спокойствие. – Я, между прочим, пытаюсь вытащить тебя из твоего же дерьма, но ты, кажется, настолько в нем погряз, что не желаешь оттуда выбираться. – Да, черт тебя дери, не желаю. Малфой встал и ленивой походкой, за которой на самом деле скрывалась бушующая ярость, направился к выходу из купе, оставив друга одного. Он направился в самый конец поезда, где мог остаться в одиночестве и, по возможности, выпустить пар. Он даже не помнил, как ворвался в последний вагон, громко хлопнув дверью, и пришел в себя, только когда кулак взорвался резкой болью, встретившись со стеной. Драко медленно выдохнул, чувствуя, как боль помогает ему взять себя в руки, и напоследок врезал по стене ботинком, злясь не столько на Блейза, сколько на самого себя. Он пытался выровнять дыхание, прислонившись спиной к стене, но тихий хриплый голос заставил его чуть ли не подпрыгнуть на месте от внезапно охватившего его страха. Теряем сноровку… – Негоже пинать стены недавно восстановившегося поезда… – произнес этот голос из приоткрывшейся двери маленького купе. – Все-таки его не восстановили настолько, чтобы было просто исправить причиненный твоим ботинком ущерб одним лишь Репаро. Он повернул голову, встретившись взглядом с Героиней войны, чье имя до сих пор преследовало его на каждой странице «Ежедневного пророка». Он постарался спрятать раненую от сильного удара руку в карман брюк и отвел взгляд, стараясь сохранять на лице равнодушие. Словно его действительно не волнует, что она совершенно не выглядит так, как выглядит на страницах газет: решительной, яростной, временами веселой и такой жизнерадостной. Он даже не узнал бы ее, если бы не вечно непослушные кудри, которые спадали отдельными прядями, выбившимися из косы, прямо на лицо. Впалые щеки, бледность всегда румяного лица, пустые глаза – все говорило о том, что война повлияла на нее гораздо сильнее, чем думали все вокруг.Она выглядит жалкой. – А, Грейнджер… ты здесь. Я думал, здесь никто не ходит. – Я тоже так думала. Он так пытался сдерживать себя в руках, чтобы вновь чуть ли не забиться в конвульсиях от переполнявших его эмоций. Он не смотрел на нее, чтобы не треснула маска, которую он склеивал по кусочкам после окончания войны, чтобы она не видела в нем что-то большее, чем режущий лед. Драко сам даже не мог объяснить свое состояние, но разговор об отце выбил его из колеи, и увидеть сейчас Грейнджер совершенно не такую, какой он помнил ее с последней встречи, когда она облегченно бросилась в руки своего новоиспеченного парня, было для него таким удивлением, сменившимся неожиданным приливом еще большей злости, что он едва сдерживал себя. Мне плевать… мне просто плевать на нее. Он не чувствовал ни презрения, которое переполняло его с самого первого курса, ни отвращения, которое в нем всегда вызывало ее происхождение, ни даже раздражения оттого, что она просто находится здесь и видит его, едва сдерживающего свою ярость. Поэтому мысленно пришел к выводу, что ему всего лишь плевать, что грязнокровка – никто, чтобы обращать на нее внимание. Он повторял себе, что ему плевать на нее, что не хочет видеть ее. – Тогда не буду мешать твоему одиночеству, г… – черт, что-то в сердце екнуло, не позволив озвучить то, что он о ней думал в данный момент. Он завис на мгновение на непроизнесенном оскорблении, потому поспешил взять себя в руки, делая вид, что не произошло ничего необычного. – Грейнджер, – исправил он себя довольно поспешно, на его взгляд. Он не хотел слышать, да и не ждал, что она что-то соизволит ответить. Ее голос был словно сломан – настолько тихо и хрипло он звучал. Словно она молчала так долго, что забыла, каково это – говорить. Возможно, так оно и было, но ему плевать. Всегда было плевать. Он чувствовал, что лгал самому себе с третьего курса, лгал самому себе сейчас, лгал всем вокруг – и ей в том числе, – что она для него всего лишь пыль. И лишь однажды, когда она лежала на грязном полу его особняка, он был честен с собой, единственный раз, когда он открыл себя самому же себе полностью, выпустив на волю ворох своих чувств. Нет, снова эти чертовы воспоминания. Снова они вырвались из коробки в самом дальнем углу сознания и снова они затопляют его. Всего лишь несколько секунд он дал себе, чтобы одуматься, вспомнить, где и с кем находится. Только после этого он с чистой головой вышел из вагона, оставив Грейнджер снова в одиночестве, которого она так жаждала… *** Станция Хогсмид была полна детей разных возрастов, кричащих, разговаривающих, смеющихся. Драко пробирался сквозь толпу к своему факультету, чтобы не приходить в Хогвартс в одиночестве самым последним. Он видел, как вокруг снуют учителя, пытаясь упорядочить младшекурсников, которые в большинстве своем терялись в этой неугомонной толпе. Стоило кому-то заметить Малфоя, как все шарахались от него в разные стороны, поглядывали на него с опаской, словно он выглядел так, что вот-вот кого-то либо проклянет, либо не мешкая пустит Аваду. Внезапно его взгляд наткнулся на обнимающихся профессора Макгонагалл и Грейнджер. Он сразу же отвел глаза, пока старуха не заметила его, как бы это не выглядело странно. Он оставил чемодан в тележке с другими вещами и направился на поиски Блейза. Возвращение не казалось ему чем-то сильно приятным, потому что он был уверен, что его здесь не встретят с распростертыми объятиями и почестями, хоть это ему было и не нужно. Поэтому единственный вариант отвлечься от презрительных и ненавидящих взглядов – найти Забини, пока тот не исчез из Хогсмида с остальными однокурсниками. – Драко! – как раз окликнул его друг, быстрым шагом направляющийся ему навстречу. – Где тебя носило в поезде? Я обыскался тебя… – Да, я… выпускал пар. Драко не хотелось разговаривать об этом снова, и он видел, что Блейз чувствует себя виноватым, но он бы в жизни не извинился, хотя никто из них не был против такого расклада. Слизеринцы привыкли друг к другу, что никакие ссоры не могли разлучить их надолго. – Салазар, это что, Драко Малфой собственной персоной? Малфой озадаченно обернулся на женский голос за спиной. Он никак не мог узнать его, чему был очень удивлен, ведь стоило ему встретиться глазами с подругой детства, как он словно прирос к месту. Так давно он ее не видел ни во время войны, ни после, что даже счастливая ухмылка осветила его обычно хмурое и злое лицо. Она в изумлении приподняла брови на выражение лица Драко, но это не помешало ей через несколько секунд резко притянуть его к себе. – Как давно я вас, балбесов, не видела! – воскликнула Пэнси, сжимая обоих друзей в крепких объятиях. – Мне так жаль, что я не была рядом все это время… – Мы справились, – коротко заверил ее Драко, отстранившись и заглянув ей в глаза уже гораздо серьезнее. – Где ты была? – Родители увезли меня подальше от Лондона, в Австралию… – чуть помявшись, пробубнила подруга, что было так на нее непохоже. – Отец был против участия в войне – не поддерживал всю эту нелепицу по поводу истребления маглорожденных и подчинения себе самих маглов… Не нужно было говорить о том, как ей повезло, в отличие от Малфоя и Забини, ведь это было видно по их поникшим взглядам. Они видели, что она чувствовала себя виноватой, потому что смогла сбежать от всего этого. Не по своей воле, но смогла. Они не хотели делать ее во всем виноватой, но какой-то переключатель внутри все же давал сбой, высвобождая наружу их истинные чувства, которые все это время сдерживались за стеной безразличия ко всем вокруг. Пэнси тоже видела, что сделало ее отсутствие с ее ребятами, но постаралась уйти от этой темы, дабы отвлечь их, как можно скорее. Однако у нее ничего не вышло, поскольку их прервала из ниоткуда появившаяся Макгонагалл. – Добрый вечер, ребята, – произнесла она, с улыбкой оглядывая всех троих. – Никто из вас случаем не видел мисс Грейнджер? – но, так и не дождавшись от кого-либо ответа, она продолжила говорить: – Если увидите ее, передайте, пожалуйста, чтобы она и вы, мистер Малфой, зашли сегодня после ужина в кабинет директора. Пароль вы не знаете, поэтому я встречу вас в коридоре. Драко недоуменно смотрел на профессора, которая договаривала фразу, уже убегая от них, чтобы успокоить внезапно разбушевавшихся детей. Он вспомнил, что совсем недавно видел, как та обнималась с Грейнджер, но даже сейчас он не смог найти девушку взглядом, словно она за эти десять минут успела испариться со станции сразу в Хогвартс. Но вот его взгляд наткнулся-таки на еще больше растрепанную, чем в поезде, макушку, обладательница которой решительно раздавала указания третьекурсникам. Он поймал себя на мысли, что с таким выражением лица она выглядит куда привлекательней, чем с той пустотой в глазах, которую он видел в поезде. Ее щеки раскраснелись от напряжения, постоянных прикрикиваний на непослушных детей, хотя уже немаленьких. Привлекательней?.. – Пойду предупрежу ее, а то наш Драко с места не сдвинется, буравя ее таким взглядом, – послышался сбоку веселый голос Блейза, который уже начал шагать в направлении Гермионы. – Каким это взглядом я ее буравил!? – возмущенно бросил Малфой ему в спину. – По-моему, ты посчитал ее достаточно красивой, чтобы задержаться на ней… – медленно и так же весело произнесла Пэнси, чем выводила парня из себя все больше. – Ничего подобного, ясно? – перебив ее, процедил он сквозь зубы. – Я просто… искал ее. Вы сами слышали, старуха попросила передать ей, а она потерялась в толпе. – Не надо передо мной оправдываться, Малфой, – хитро улыбнувшись, ответила подруга, не сводя с него своего подозрительного взгляда. Драко промолчал в ответ на это высказывание, хоть и посчитал это полнейшим бредом. Конечно, он не оправдывался – он действительно искал ее, просто немного задержался взглядом дольше, чем это требовалось, оценивая, как любой нормальный мужчина, ее внешний вид. Однако почувствовал, как что-то внутри противится этой мысли. Наблюдая за тем, как Блейз, который явно уже успел пожалеть о своем решении, начинал раздражаться, разговаривая с грязнокровкой, сам Драко задумался о своих чувствах к этой девушке. Он ее ненавидел всегда – от этого некуда было деться ему с его воспитанием. Но лишь со временем он осознал, что ненавидит ее не за грязную кровь, а за то, что она занимала слишком большую часть его мыслей. Лишь «сражаясь» на стороне Темного Лорда, он начал забывать о ней, утопая в семейных проблемах, пока егеря неожиданно не привели в его дом эту вездесущую всезнайку, Только тогда он неожиданно открыл для себя, что не хочет видеть ее такой опустошенной, ревущей на его полу под палочкой тетки – молящей прекратить делать ей больно. Вновь прогоняя от себя эти воспоминания, Малфой задумался о том, что на пятом курсе он даже начал испытывать влечение к Грейнджер. Ему нравилось видеть ее злой, возбужденной, раздраженной, потому что эти эмоции она направляла лишь на него. Он понимал, что других эмоций он для себя никогда не добьется. Грязнокровка… Это всегда выводило ее из себя еще больше, но он не хотел видеть ее слезы, грусть, обиду. Далеко не сразу он понял, что хочет видеть ее улыбку, обращенную к нему, ее нежный заботливый взгляд, которым она одаривала своих недоумков-друзей. Ревность в глаза, когда идиот Уизел спутался с легкомысленной Браун, выбивала Драко из колеи. Он так сильно боролся с желанием крикнуть ей в лицо, что этот кусок дерьма недостоин ее. Но затем задумывался: А достоин ли я?.. Эти мысли прервались, стоило ему вернуться в реальный мир и сразу же упереться взглядом в карие глаза, что смотрели на него с каким-то интересом и… подозрением. Как долго мы смотрим друг на друга? Эта мысль промелькнула в его голове, пока он не отвернулся, чтобы прервать такой пристальный зрительный контакт. Он начал волноваться, что случалось с ним редко, поэтому поспешил прочь со станции, пока не перестал чувствовать на своем затылке взгляд Паркинсон. Он не хотел оборачиваться. Увидев сегодня Грейнджер в поезде, он лишь задался вопросом, настолько ли сильно на нее повлияла война. Но теперь он мог с уверенностью сказать, наблюдая за ней, что прошлый год слишком опустошил ту жизнерадостную девчонку. Слишком сильно она отличалась от прежней себя. Возможно, она могла давно ему разонравиться, ведь он так и не смог разобраться в своих чувствах к ней. А возможно, ему стоило бы попытаться завладеть ее вниманием, чтобы проверить, осталась ли в нем та мальчишеская влюбленность. Но это такой бред… Хотя мысли о Грейнджер продолжали вертеться в его голове, подкидывая все новые и новые идеи ее заполучения. Он чувствовал, что мысленно начинал противоречить самому же себе: от «я ее ненавижу» до «я должен ее заполучить»… Салазар видит, этот день станет чертовым прологом моей новой жизни.