Warm and Wilder

      Кастиэль никогда не понимал привлекательность секса. Никогда до Дина. Удивительно, как он увлёкся этим сейчас, теряясь в близости, интуитивном чувстве вожделения, но это всё еще ново для Кастиэля, ново для них. Удовлетворить Дина достаточно легко — он так отзывчив. Как оказалось, Дин открыт для исследований Кастиэля, чувствителен к его прикосновениям, но Кастиэлю ещё многому предстоит научиться. Он знает, что есть множество способов проявить творческий подход к этому. Есть вещи, в которые он даже не начал вникать или изучать. И ему не терпится узнать, что ещё можно предложить, он ищет все возможные способы довести Дина до экстаза.       Это просто опьяняет, вызывает привыкание, когда Дин податлив и стонет под ним, притягивая его для отчаянных поцелуев. Унизительно, что он может довести Дина до такого состояния с помощью всего лишь человеческого тела, без каких-либо небесных сил — только руками, ртом, членом, набухшим от возбуждения, используя всё это так, как никогда раньше. Они были в разлуке совсем недолго, и Кастиэль не может поверить, насколько эти желания грызли его, как яростно он жаждал Дина в его отсутствие. Ему практически больно от этих желаний сейчас, когда он попробовал.       Кастиэль сходит с ума от того, как он наполняет Дина, что тот так доверяет ему, позволяет проникать в нежные, уязвимые места, искать их пальцами, губами и зубами. Это заставляет Кастиэля хотеть большего, давить сильнее, буквально выжимать из Дина каждую унцию удовольствия, оставляя его истощенным, трясущимся месивом. Эти мысли иногда тревожат Кастиэля, он всегда помнит о потусторонней силе, которой обладает, постоянно борется, чтобы держать её под контролем, особенно в моменты, когда он настолько отдается этому. И с каждым разом становится всё легче и легче. Плотские ощущения приятны, но о, Дин, он великолепное, греховное совершенство — удовлетворяющая отдача его плоти, его жар, его хриплые крики... Он задыхается, когда Кастиэль обхватывает его запястья, задирает их над головой, прижимает Дина к матрасу, вжимается в него сильнее, пытаясь не отставать от требований его тела, с неизбежным очарованием того, как Дин разваливается на части под ним, как ищет глаза Кастиэля своими, прежде чем зажмурить их, ошеломленный.       Стоны Дина и сдерживаемые проклятия достигают апогея, когда Кастиэль опускает руку и крепко сжимает его член, уже истекающий от возбуждения, чувствуя пульсацию. Всего несколько взмахов, и тогда да, есть неоспоримое доказательство удовольствия Дина, пачкающего пальцы Кастиэля, их животы. И имя Кастиэля - вздох на идеальных губах Дина.       Кастиэль ускоряет темп своих толчков, стремясь достичь кульминации в плотном объятии тела Дина. Он держится за бёдра Дина, управляя ими, впиваясь пальцами, прикусывая ближайший участок кожи, чтобы заглушить стоны, потому что это так, так хорошо, Дин, Дин.       Дин всё ещё тяжело дышит, слегка дрожа, когда Кастиэль содрогается от последних толчков, шипит, когда Кастиэль выходит из него и перекатывается на матрас рядом с ним. Кастиэль поворачивается, намереваясь прижать его к себе, если Дин не опередит его и не прижмётся сам, но Дин всё ещё на своей стороне кровати, и глаза у него отстранённые, остекленевшие.       Он выглядит... Ну, Кастиэль не уверен. Дин и в лучшие времена был непостижим, и словарный запас Кастиэля для этой части их отношений до сих пор не раскрылся в полной мере, и он всё ещё временами теряется.       — Чёрт, Кас, — говорит Дин дрожащим голосом, — любишь ты давить на меня, а? — он прерывается коротким слабым смешком, который звучит обескураживающе глухо. — Завтра будет чертовски больно, — бормочет он, осторожно прижимая пальцы к своим бедрам, своей нежной шее, уже покрытой пурпурными пятнами от чрезмерно жадного рта Кастиэля.       Мозгу Кастиэля требуется мгновение, чтобы осознать, что произошло. У Дина будут отметины из-за него, они уже есть, ярко расцветающие на его гладкой коже. Именно это и беспокоило Кастиэля. Он понятия не имел, что вёл себя так грубо, так небрежно, но доказательства прямо перед ним. Дин осторожно массирует запястья, не глядя Кастиэлю в глаза, ёрзает на кровати и морщится, прикусывая губу, то ли от того, что это, кажется, вызывает боль, то ли от того, что Кастиэль слишком сильно раздвинул его ноги и скользнул в него, Кастиэль не знает.       Когда Дин, наконец, поднимает голову, его глаза широко раскрыты и всё ещё остекленевшие. Он отпускает запястье, как будто смущённый тем, что Кастиэль заметил это, и избегает его взгляда, у него румянец на щеках и замкнутое выражение лица.       Кастиэлю стыдно за то, что он не решается всё исправить, за то, что он замкнулся, позволив оглушить себя виноватому молчанию. Он хочет протянуть руку и продолжить то, что делал Дин, помассировать его нежные запястья, его ноги, но не может, испытывая отвращение к самому себе. Он не уверен, будет ли Дин рад его прикосновениям прямо сейчас, когда именно он — тот, кто причинил вред. Кастиэль не знает, что сказать, нет слов, чтобы выразить то, что он чувствует, что бурлит у него внутри.       — Я...       — В любом случае, — обрывает его Дин, прежде чем тот сможет пробормотать что-то вроде извинения, — я очень устал.       Кастиэль узнаёт этот взгляд, который означает, что Дин не хочет говорить об этом. Кастиэль эгоистично благодарен за отсрочку, которая только усиливает его стыд и тошнотворное чувство в животе.       Дин всё ещё не смотрит ему в глаза.       — Я не знаю, планируешь ли ты остаться, или... — неопределенно говорит он, замолкая.       Кастиэлю не нужно спать, но это не значит, что он не может, и он предпочитает проводить ночь с Дином, даже если не спит, просто обнимая его. Но сейчас возникает чувство, что момент упущен, если вообще был, и Кастиэль не знает, как его вернуть. Порыв, превращающийся в негу, приятную дымку, которая обычно следует после всего, портится, и всё идёт не так. Выражение лица Дина всё ещё непроницаемо, но теперь достаточно ясно, что в этом нет ничего хорошего, его слова не такие, как в любую другую ночь, когда он поднимал тему пребывания Кастиэля, обычно они тёплые и полные надежды. Сейчас эти слова не похожи на приглашение.       — Я думаю, — осторожно говорит Кастиэль, — что пойду, — он не намерен навязывать своё присутствие Дину, если он того не хочет. Кастиэль всё равно не заслуживает сейчас комфорта в постели Дина. — Я был в середине исследования, прежде чем... — прежде чем Дин вошёл и отвлёк его, прежде чем они перешли в спальню, прежде чем Кастиэль переусердствовал и причинил ему боль.       — Верно, — резко произносит Дин. — Тогда лучше вернись к исследованию.       Кастиэль слабо кивает, отмечая, что ему тоже нелегко смотреть на Дина. Неловко, понимает Кастиэль, это неловко. У него была репутация человека, вызывающего неловкость в прошлом, но он никогда раньше не чувствовал этого так остро и мучительно — особенно с Дином, особенно в такой момент, как этот, когда обычно они расслаблены и легко улыбаются, а Дин всей кожей прижат к нему, обнаженный для его нежных ласк.       — Хорошо, - его голос звучит фальшиво и словно издалека. — Я так и сделаю.       Кастиэль уже чист и одет, думая, что отчаянно хочет сделать один шаг и просто исчезнуть из комнаты.       Вместо этого он выходит, тихо закрывая за собой дверь, и образ отметин на теле Дина следует за ним, как призрак, пока он идёт по коридорам, уединяясь в библиотеке.       Кастиэль решает, что не будет спать этой ночью.