Яблочные пироги и другие способы выразить сожаление

      В первую годовщину битвы за Хогвартс Гермиона Грейнджер решает заняться выпечкой. Не для какого-то запланированного «мероприятия» — Мерлин знает, что никто в здравом уме не устраивает вечеринку, чтобы отметить этот день. И не в качестве подготовки к какой-то колдовской версии хорошей хозяйки, как в течение многих лет призывала её Молли Уизли.       Вместо этого Гермиона начинает печь так же, как и всё остальное, что она когда-либо делала: как будто это призвание. Что-то похожее на религию, требующее от неё решимости, сосредоточенности и самоотдачи.       Итак, вот как всё начинается в 4 часа утра второго мая, когда Рон Уизли неуверенно пробирается на кухню её крохотной квартирки. Лицо Гермионы покрыто пятнами чего-то пурпурного, а белые от муки кудри бесконтрольно вздымаются, влажные от пота. Она так поглощена своей задачей, что даже не замечает его появления.       — Миона? — прохрипел он через несколько минут, наблюдая, как она бегает между двумя мисками, что-то смешивает, бормоча нечто ужасно похожее на заклинание. — Что ты..?       Она прерывает его нетерпеливым взмахом руки, даже не поднимая взгляда от мисок. К сожалению, этот жест бросает крошечную каплю того, что он задним числом опознаёт как ежевичное варенье, прямо на его белую футболку. Рон глядит на багровое пятно, хмурится и снова смотрит на Гермиону.       Он повторяет свой вопрос.       — Что именно ты делаешь, Гермиона?       Она принюхивается и идёт проверять третью миску, полную теста. Кажется, она сильно увлечена готовкой, но Рон знает её достаточно хорошо — почти так же хорошо, как своих братьев и сестру, — чтобы понять, когда она избегает зрительного контакта.       — А на что это похоже? — спрашивает она.       Рон проводит рукой по лицу. Потирает шею сзади.       — Ну, если честно… будто ты слегка не в себе. Вот как это выглядит.       Это привлекает её внимание, и она, наконец, останавливает свой взгляд на нём. Гермиона сужает глаза, кулаки упираются в бёдра — пародия на ту позицию, которую она всегда использовала против него в детстве.       — Я не схожу с ума, Рональд Уизли. — Её голос снова переходит в знакомую острую октаву, которую он ненавидит, и даже при том, что внутри всё передёргивает от этого, Гермиона, кажется, никогда не сможет избавиться от этой привычки. Не с ним.       — Я делаю ежевичный крамбл, — говорит она, стараясь добиться более умеренного тона, но терпит неудачу.       Он моргает один раз, два раза.       — Ежевичный крамбл?       — Да.       — В четыре утра?       Пауза, а затем:       — Да. Точно.       Рон тоже делает паузу, но недостаточно длинную, чтобы сдержать следующее заявление.       — Эй, это из-за того, что мы решили вчера вечером? — спрашивает он. — Потому что это не обязательно решение навеки вечные, Миона, если ты этого не хочешь. Ну, наш перерыв. Я просто… чувствую, что нам нужно время, да? Немного места. Прежде чем всё это зайдёт слишком далеко, и я начну ненавидеть тебя за то, что ты слишком много говоришь, а ты начнёшь ненавидеть меня за то, что говорю недостаточно, и мы застрянем в этом и…       — Дело не в прошлой ночи! — рычит она, перебивая его. Но внезапно выражение её лица смягчается. — Извини, Рон. Это было… дело не в прошлой ночи, хорошо? Действительно. Просто… это о сегодняшнем дне.       — Сегодняшнем дне? — тупо переспрашивает он.       Она бросает на него выразительный взгляд, приподняв брови и поджав губы. Как бы для того, чтобы указать: да, сегодня. Сего. Точка. Дня. Точка. Но Рон всё ещё не понимает.       Изо всех сил стараясь не закатить глаза и не вздохнуть, Гермиона указывает на дату в маггловском календаре, прикреплённом булавкой к стене кухни. Рон моргает, всё ещё сбитый с толку, пока её ноготь не начинает нажимать на цифру «2».       — Ой. Сегодня. — Он растягивает слова в понимании. — Сегодня, сегодня.       — Совершенно верно, — говорит она.       Затем, строго кивнув, снова поворачивается к мискам. Рон ждёт дальнейших объяснений, но их нет. Гермиона как ни в чём не бывало продолжает бурную деятельность по созданию своего самого первого крамбла. За неимением других дел и невозможностью уснуть, Рон вздыхает и садится за крошечный кухонный столик.       Он остаётся там до самого рассвета, когда она достает форму для выпечки из духовки и выкладывает на тарелки куски горячего пирога. Он уродливый, бесформенный и жидкий из-за жара. Но на вкус при этом на удивление хорош. Рон говорит ей об этом с гораздо большим энтузиазмом, чем того требует сегодняшняя дата и вчерашний разговор. После того, как каждый из них заканчивает свою порцию, он помогает ей вымыть тарелки и убрать остатки еды. Затем, мрачно сжав губы, Рон собирает несколько вещей, которые хранит в её квартире — зубную щëтку, расчёску, пижаму и несколько журналов по квиддичу — и направляется к камину.       Она следует за ним и хватает пригоршню пороха, так как его руки заняты. Они стоят там одно неловкое мгновение — он внутри, а Гермиона — около камина — пока она не наклоняется, чтобы поцеловать его в щёку.       — До свидания, Рон, — шепчет она ему на ухо. Прежде чем ситуация станет ещё более неудобной, она бросает порох и называет Нору. Без лишних слов Рона Уизли уносит из её квартиры в дом детства. Где ему, несомненно, будет намного легче дышать.       Гермиона смотрит на пустой камин целых десять минут. Она знает, сколько времени проходит, потому что считает каждую секунду, ведя отсчёт в обратную сторону с 600. Затем, впиваясь ладонями в сухие глаза, возвращается на кухню.       Остаток дня Гермиона замешивает, режет, месит и наливает. Она игнорирует несколько ударов в её входную дверь и многочисленные письма, которые продолжают падать в корзину под открытым окном для почтовых сов, установленную в гостиной. Большинство корреспондентов, вероятно, обращаются к ней из-за сегодняшней даты. Но некоторые могут поступать так, потому что Рон уже поделился новостью.       Честно? У неё нет сил беспокоиться ни о том, ни о другом.       Это обязательный праздник, второе мая, с этого момента и до тех пор, пока волшебники не смогут вспомнить, как пишется «Волдеморт», и уж тем более произносить его имя вслух. Это также первый выходной для Гермионы в Министерстве с тех пор, как она начала там работать после сданных под Рождество Ж.А.Б.А. И, Мерлин свидетель, ведьма намерена использовать этот день так, как считает нужным.       Лишь очень поздно ночью, когда её окружили три пирога, пять дюжин печенья, два торта и один пудинг с патокой, она позволяет себе взглянуть на часы над плитой. Гермиона наблюдает, задерживая дыхание, как цифры меняются с 23:59 на 00:00. Второе мая становится третьим мая. Затем она осторожно складывает испачканное кухонное полотенце через край раковины, садится на один из кухонных стульев и начинает неудержимо рыдать, закрыв лицо руками.

* * *

      Через два месяца и шесть дней после разрыва с Роном Гермиона приезжает в квартиру, которую он делит с Дином Томасом и Симусом Финнеганом. Она решает позвонить Рону старомодным маггловским способом: во входную дверь. Он отвечает на второй звонок, и на мгновение её сердце сжимается. Его веки опухли от сна, волосы взъерошены, а на белой футболке есть небольшое лиловое пятно, которое не смогли удалить никакие отбеливающие заклинания Молли. Как известно, от сока ежевики очень трудно избавиться.       Она застенчиво улыбается ему и в знак приветствия протягивает обтянутую полотенцем корзинку. Вечно голодный Рон принюхивается и заглядывает внутрь.       — Маффины? — спрашивает он, его лицо всё ещё скрыто тканью.       — Маффины с бананом и орехами, покрытые шоколадным ганашем.       Рон роняет полотенце.       — Звучит чертовски отвратительно.       — Полагаю, тебе придётся попробовать их, чтобы узнать, не так ли?       — Придётся.       Он впускает её внутрь, и они садятся на противоположных концах дивана. Гермиона ставит корзину на импровизированный журнальный столик перед ними (два молочных ящика, сдвинутых вместе, серьёзно?) и достаёт один маффин. Рон откусывает большой кусок, забыв о вежливости: он не предлагает повесить еë пальто или приготовить чашку чая. Пока он жуёт и анализирует, Гермиона снимает плащ и шарф и аккуратно складывает их через подлокотник дивана.       Рон доедает маффин за четыре укуса, облизывает пальцы и смотрит на неё недоверчиво. Тогда Гермиона откровенно смеётся. Выражение его лица знакомо, оно не раз мелькало перед ней в школьные годы, когда она вспоминала множество заклинаний и зелий, а также в моменты «пожалуйста-позволь-этому-спасти-нашу-жизнь». Она давно не видела этого взгляда и не может поверить, как сильно по нему скучала.       — Этот… ганаш, так ты его назвала? — спрашивает он с широко открытыми глазами. — Он чертовски хорош.       — Знаю.       — Но как шоколад сочетается с бананом и орехами? Это не должно работать, но работает. Нереально вкусно.       — Знаю.       Рон тихо мычит в знак согласия и тянется за ещё одним маффином.       — Я должен был знать, что не стоит ставить против Гермионы Грейнджер.       В её ответном смехе нет ни тени горечи, которая могла бы быть, если бы он сказал ей это три месяца назад.       — Прибереги, пожалуйста, несколько маффинов для своих соседей по квартире. Я сделала столько, что хватило бы на целый полк, так что они должны поддерживать тебя и Гарри, пока … — Она делает вид, что проверяет свое запястье, где находятся часы. — По крайней мере, сегодня днём.       — Чёрт бы их побрал, — бормочет Рон, обсыпанный крошками. — Гарри с Джинни сегодня в Норе, занимаются планированием свадьбы, а Дин и Симус будут спать до заката, если вы им позволите.       Он откусывает ещё один гигантский кусок и продолжает болтать с едой во рту.       — Предлагаю съесть эти маффины и потусоваться, пока у тебя снова не возникнет желание печь. Что ты, кстати, можешь сделать. В любое время.       Из неё вырывается третий радостный смешок; три за раз — рекорд для них, учитывая последние шесть месяцев их… отношений? Дружбы? Ей больше нравится «дружба», поэтому она прячет ноги под юбку, устраиваясь поудобнее, для более приятной беседы.       Гермиона и Рон проводят почти всю субботу на потрёпанном, обшарпанном диване, разговаривая и поедая маффины. Они не обсуждают ни их отношения, ни того, что пошло не так или что могло бы быть. Вместо этого они говорят о своей работе, о ганаше и о почти гарантированном месте Джинни на следующем Чемпионате Мира по квиддичу. Они говорят о чае и свадьбе, и о том, как правильно проверить торт на готовность.       Наконец, спустя очень долгое время, они говорят о Войне. И это, к сожалению, имеет для неё особый смысл. С Роном вечно было так: всегда была чёткая грань между тем, что они могут обсуждать, и тем, что не могут. Для него «Рон-и-Гермиона» и война не имели места в одном разговоре. Несмотря на крестражи, горе и первые поцелуи посреди ада, Рон всегда настаивал на том, чтобы они и война оставались взаимоисключающими темами.       Итак, они говорят о войне. И они плачут. И снова говорят. И что-то, что держало крепкое, острое, похожее на войну место в её сердце, освобождается. Самую малость.       В тот вечер, когда она уезжает, Гермиона и Рон улыбаются и обнимаются. И она знает, что он почувствовал то же самое: отныне и впредь у них всё будет хорошо.