Отражения

2. В храме бога Шэньу тихо и темно, только в окна льется прозрачно-белый лунный свет, серебря на полированном полу дорожку к алтарю. Се Лянь приходит в храм ночами, когда здесь никого нет, когда служители уходят спать в свои кельи в монастыре, убрав к следующему утру догоревшие свечи, пепел от благовоний и испортившиеся за день фрукты. Ночью здесь свежо и просторно. Ночью отсюда не хочется уходить. Знал бы Се Лянь, что храм бога Шэньу так хорош именно ночью, когда здесь никого нет, он стал бы послушником монастыря только для того, чтобы приходить сюда. Может быть, уговорил бы отца и матушку отпустить его из дворца намного раньше. Он медленно подошел к алтарю, зажег свечу, чтобы разогнать темноту вокруг себя, и сел напротив — не на колени, как требуется при молитве, но скрестив под собой ноги расслабленно. Он знал, что Владыка Шэньу не будет придираться к нему из-за такой мелочи. Он ведь всесильный бог, а разве сильные станут гневаться на мелких муравьев возле их ног? — Владыка Шэньу, — тихо сказал Се Лянь — то ли поздоровался, то ли позвал, то ли просто обозначил свое присутствие в храме. Он сам не знал, для чего он приходит сюда время от времени. Иногда ему казалось, что Владыка Шэньу слышит его, и Се Лянь как будто чувствовал божественное присутствие где-то рядом с собой. Уже потом, наутро, он понимал, что все это ему лишь пригрезилось. Конечно, никакой бог не придет просто так выслушивать ночной бред обычных смертных только потому, что их позвали. Но все равно, каждый раз, когда беспокойные мысли не давали уснуть, он приходил сюда, и ему становилось легче. Он посидел так еще немного, наслаждаясь тишиной и покоем, неясным ощущением того, что ему здесь рады — как ребенок, который добежал до матери и угодил прямиком в теплые объятия. Затем он все же заговорил. — Сегодня я опять говорил с отцом, — начал он и снова остановился. Вздохнул. Заметил, что перебирает в пальцах конец пояса, и положил руки на колени. — Он сказал мне, что я должен буду занять его место, когда он больше не сможет садиться на трон. Я ответил, что все это бред. Отец еще молод и полон сил. К тому же, я читал множество книг, в которых лучшими правителями были как раз убеленные сединами мужи. И жить они могли по несколько сотен лет. Се Лянь почувствовал, что заговорился, и замолчал, опустив голову. По щекам растекался горячий румянец — ему было стыдно, но он сам до сих пор не мог понять, чего именно он стыдится. Неужели своего истинного желания — стать божеством Войны? Цзюнь У слышал Се Ляня — и этой ночью, и многие ночи ранее, когда юный принц приходил в его храм. Несколько дней Цзюнь У посвятил тому, чтобы разобрать, выучить, словно пропуская через себя, его мягкий тембр, его интонации, и теперь каждый раз из тысяч голосов, которые взывали к нему круглые сутки, он безошибочно мог узнать один — и прийти на этот зов. Он и сейчас сидел невидимым на возвышении своего собственного алтаря, свесив ноги вниз, и смотрел на Се Ляня, расположившегося на полу перед ним в обманчиво-расслабленной позе. Се Ляню было неспокойно каждый раз, когда он приходил сюда ночами, и Цзюнь У являлся на зов, чтобы выслушать его. Он ощущал странное родство с пятнадцатилетним наследным принцем государства Сяньлэ, несмотря на то, что он сам жил на свете уже более тысячи лет, а его государство погибло очень давно. И не только это — Се Лянь ему просто нравился. Впрочем, это не было чем-то выдающимся, потому что от Се Лянь был обожаемым сокровищем всего своего государства. У Се Ляня были друзья, это Цзюнь У знал точно. Он видел троих юношей вместе, когда они приходили в храм днем, чтобы поставить палочки благовоний. Се Лянь улыбался им светло и радостно, и его лицо было совсем не таким, как ночами — чистым, ясным, лишенным сомнений и тревог. У него самого тоже были друзья, когда-то очень давно. Днем друзья могли поддержать и поднять настроение разговором, или шуткой, или легкой потасовкой, но они ничего, совсем ничего не понимали и не могли понять в том, что творится в глубине души наследного принца, прекрасного и талантливого, любимого всей страной. Цзюнь У полагал, что знает об этом намного больше, чем все прочие. С кем Се Ляню говорить еще, как не с ним? И то, что Се Лянь чувствует то же самое и тянется к нему, не осознавая этого, делало такие ночи еще более ценными. Он убил своих друзей — ему пришлось. Они все-таки не понимали его до самого конца. Цзюнь У спрыгнул с алтаря и подошел к Се Ляню, сел напротив него, отразив, как в зеркале, ту же самую расслабленную позу. Их разделяло расстояние всего в пару шагов, Цзюнь У мог чувствовать, как дыхание Се Ляня оседает на коже его рук, точно так же уложенных на колени. Он не мог стать видимым для смертного человека, но он очень хотел, чтобы Се Лянь вознесся на Небеса и наконец увидел его как человека во плоти, а не героя своих мечтаний. — Я наследный принц, — говорит Се Лянь задумчиво и поднимает голову. Цзюнь У смотрит прямо в его глаза. У Се Ляня глаза светлые и теплые, ореховые, но в темноте храма, при свете единственной свечи, глаза кажутся черными, и все лицо, мягкое и нежное при дневном свете, обостряется чертами, становится резче. — Так говорит отец, так называют меня все вокруг. Я сказал сегодня, что хочу стать божеством войны, небесный Владыка Шэньу. Что именно для того, чтобы вознестись на небеса, я все дни провожу в тренировках в монастыре. Отец был недоволен, хоть и старался не подать вида. Сказал мне, что кто-то должен будет после него защищать и беречь страну. Но кто еще станет лучшим защитником, чем божество войны? На это он ничего не ответил и отправил меня обратно в монастырь. Цзюнь У слушал его, и губы растягивались в улыбку сами по себе, только эта улыбка была грустной. Се Лянь, юный наследный принц, который хочет стать небожителем — действительно, разве это не предел мечтаний для его родителей и всей страны? Цзюнь У знал, что нет. Когда он сам стал божеством войны, радости народа не было предела, и храмы вырастали один за другим, как грибы после дождя. А потом любовь стала утекать от него, как вода, которую пытались носить в ладонях. Стоило им только понять, что даже бог не в силах спасти всех. Сейчас Се Лянь этого не понимает — он поймет позже. Однажды (он помнил тот момент очень хорошо) Мэй Няньцин сказал ему, что было бы лучше, если бы Цзюнь У не возносился на Небеса, так и остался любимым всеми, бесконечно талантливым, сильным и храбрым наследным принцем. Мэй Няньцин гладил и перебирал в тот момент его волосы, и это чуть сгладило жестокость слов, Цзюнь У лишь дернулся, но остался лежать на его коленях. Пальцы Мэй Няньцина несли успокоение его горящей голове, но очень скоро и Мэй Няньцин тоже сбежал от него. Цзюнь У никогда не хотел бы оставаться обычным смертным. И даже если бы хотел — не смог бы. Небо звало его к себе всегда, всю его жизнь. Даже когда он убил всех прежних небожителей, он слышал этот голос внутри себя. Должно быть, тот же самый зов слышал и Се Лянь. — Твой отец ошибается, — сказал Цзюнь У вслух, но Се Ляню не было его слышно — все небожители умели говорить со смертными беззвучно. — А ты всегда прав в своих желаниях, даже если другие будут уверять тебя в обратном. Цзюнь У вспомнил, как счастлив он был, когда почувствовал теплое, мягкое прикосновение призрачных ладоней к своему лицу и поспешил в тот храм, куда его тянуло. Се Ляню было всего лишь пять лет, но Цзюнь У почувствовал его силу уже тогда. Силу и тепло. Пятнадцатилетний Се Лянь посмотрел прямо — как будто точно на него, глаза в глаза. — Я знаю, что мне суждено, и я чувствую, что однажды стану небожителем. Я буду глупцом, если стану это отрицать. Почему бы и отцу не принять это, как подобает? Уголок рта дрогнул, изгибаясь в улыбке, а затем Се Лянь опустил голову. Цзюнь У медленно поднялся на ноги и подошел к нему сзади, обнимая невидимыми руками — прикосновение божества нельзя было почувствовать, но можно было ощутить его тепло. Цзюнь У поделился бы и силами, но он знал, что этого в достатке и у самого Се Ляня. Они были похожи друг на друга, и Цзюнь У тоже не сомневался, что вознесение Се Ляня на его небеса — лишь дело времени.